Часть 1

Однажды, Саша, в четверг ты не вспомнишь, что было в среду, но вспомнишь меня и нашу с тобой беседу. Я ждал этой шутки. Вы все в этом месте шутите про бухло. Я тоже был идиотом. Потом прошло. © Дана Сидерос Ваня приходит в себя рядом с горящей тачкой. В груде металлолома едва угадываются очертания такси, высадившего его у маленького барчика на пересечении Пушкарского переулка и улицы Ленина, напротив неоновой вывески, обозначающей место, где хорошие люди наливают вино и готовят артишоки на гриле. Внутри останков машины кто-то коротко, но пронзительно визжит, ему эхом вторит молоденькая блондинка, выгуливающая мелкую псину в скверике по соседству. Второй автомобиль, покореженный джип, за которым тянется тормозной след от шин, стоит на повороте в Матвеевский переулок, мигает аварийкой. Из его салона не раздается ни звука, или крики о помощи просто не слышны сквозь затихающий бабский вой и скулеж трясущейся шавки, решившей морально поддержать хозяйку. Ваня лежит на спине с раскинутыми руками и ногами, как-то глупо, так, как он никогда не спит. В ватной башке вяло ворочаются мысли о небе, настолько низком, что оно почти касается проводов, натянутых между домами на перекрестке. Все же есть в русском человеке поразительная черта в любой непонятной ситуации думать о вечном. Андрей Болконский, наверное, респектует каждому, кто вспоминает о школьном курсе литературы похмельным утром или валяясь без одного кроссовка посреди улицы. Не то чтобы Ваня грешил вторым, но он рассеянно шевелит пальцами в промокшем носке и продолжает пялиться в пустоту. В очередной раз обещанный синоптиками февральский дождь со снегом все никак не начнется в полную силу, слегка моросит, раздражая своей нерешительностью даже Ивана Игоревича, того еще любителя телиться перед принятием важного решения. Хотя в вопросах погоды Ваня максималист. Пусть уж лучше ливанет на всю катушку и смоет обросшие черной коркой сугробы, чем он будет месить чистой обувкой снежную кашу, приправленную реагентами и дерьмом. Или вообще растянется на льдистых ухабах и заработает еще одну черепно-мозговую травму. Плавали, знаем. В идеале, конечно, отсидеться до весны где-нибудь в Европе, наслаждаясь пивком и рулькой, таскаться по барахолкам в поисках доисторических пластинок, гладить котиков и не смотреть в глаза тусовке, шепчущейся за спиной о том, какой он уебок. Толпе легко судить. Многоликий монстр видит все: и мелкие проебы, которые бесят Ваню похлеще пидоров и спизженных у него идей, и тщательно оберегаемое, беззащитное нутро. Сколько бы он ни прятал за зубастой маской настоящего Ванечку Евстигнеева, правда лезет наружу, сдает его с потрохами. Фотограф, бэк мс великого и ужасного Оксимирона, стример, обычный парень, страшно заебавший сам себя. Выберите сами. Небо наконец-то разрождается снегопадом, и Ваня по-детски ловит губами пару пушистых снежинок. От них на языке растекается привкус копоти, словно он, как малолетний пацан, сжег на костре доверенный родителями кусок черной горбушки с солью и теперь упрямо давится оставшимся от нее угольком под обидный хохот старшего брата. Илюха бы и сейчас поржал над Ваниной тупостью, но уже по-тихому, сочувственно. Жизнь ничему не учит того, кто раз за разом доверяет Максу смешать в бокале что-нибудь этакое на дорожку, а потом удивляется, почему же его так накрыло. Ваня морщится, вспоминая все имеющееся в барчике горючее, щедро сцеженное из бутылок в пластиковый стакан из-под пива и разбавленное каплей сока с блестками. Базару ноль, сам виноват. Никто не заставлял его заливать бельмы посередине недели, для кого-то рабочей, а для кого-то — так, очередной, которую нужно пережить. Только вот, кажется, с этим он тоже проебался. Снег, киношно падающий в свете фонарей, начинает валить все сильнее, дело явно идет к метели, еще чуть-чуть — и МЧС примется за запоздалую ковровую бомбежку смсками. Мол, будьте внимательны и осторожны. И Ваня бы с радостью, но уже поздняк метаться. Каждого Децла ждет Ижевск, избегнуть ямы никто не сможет. Рэп все еще кал, но Леха — красавчик, в его треках нет хуйни, текст ради текста — это не про него. Ваня ценит такую позицию, с уважением относится к желанию не столько срубить бабла с преданных слушателей, сколько забраться глубже, чем в наушники, влезть прямиком в голову. Творчество ведь не про деньги или количество подписоты в соцсетях, оно про возможность быть услышанным и понятым. Именно поэтому Охра не публикует альбом: Ване нечего рассказать, даром что идеи жрут его заживо по ночам, требуя выпустить их наружу. Жаль, нет на этом свете такой музы, что брала бы за руку и вела по тонкой тропке сквозь темный лес, населенный излюбленными творцами чудовищами — перфекционизмом и тревожностью. Так что Ваня придерживается простого правила: если не можешь ничего из себя выдавить, завали хлебало и не порть тишину. Помолчим, раз язык — волапюк, новояз. Вот, кстати, отличный пример. Трек-то личный, выстраданный, но трогает каждого, какая-нибудь строчка нет-нет да цепанет, заставит гонять на репите. Ваня сам этим грешен. Может и хорошо, что ему не пришлось бэчить «Волапюк» перед набитыми фанами стадионами. Пусть кто-нибудь другой выставляет искалеченную душу на показ, прикрыв шрамы брендовым шмотьем. Дескать, смотрите, как мне было когда-то невыносимо больно, но я справился, построил империю на костях — своих и чужих. Ваня знает, эта история не про него, хоть он и приложил к ней руку. Такая ноша не по нему. Гул многотысячных залов, отдающийся эхом в ушах, стихает, возвращается на задворки памяти, где ему самое место. Ваня, привстав на дрожащих руках, трясет башкой, заталкивает его поглубже, на дальнюю полочку к самым ненавистным моментам своей жизни, каких к тридцатнику набралось немало. С волос сыпятся мелкие осколки стекла, падают за шиворот толстовки, попробуй вытряхни. Перед глазами мельтешат мушки, картинка плывет, никак не складывается в понятный пазл. Последнее, что четко отпечаталось в голове, это как он, выходя из такси, сейчас догорающего на обочине, от души влепил одну звезду козлу за рулем. Понаберут всяких мудаков, а он терпи вонь и блатняк! Потом мелькнули огни, точно фонарики в телефонах фанатов, каждый раз радующих Порчянского перед «Колыбельной», и наступила темнота. Блять, его вырубило что ли? Ваня, поборов приступ тошноты, глубоко вдыхает и оглядывается по сторонам. Тело отзывается на движение тупой болью: ноют поясница и отмороженная жопа, саднят стесанные об асфальт ладони. Интересно, осталось ли на них что-нибудь от сарказма и сценария? Ваня не уверен. По ощущениям, он ссадил кожу до самых костей, стер наконец-то ту линию, что, вопреки Мельпомене, тащила его через тернии к звездам. И он шел, как дурак, по дороге из желтого кирпича, вперед, к недостижимому миражу, драпающему от него, словно Смольный от туристов, гуляющих по Шпалерной улице. Вот только те же гости из Поднебесной, не боящиеся ни ветерка с реки, ни дождика в узкоглазую морду, рано или поздно доходят до конечной точки, не то что он. Хотя кто знает? Может, это как раз она, Ваня как-то не успел присмотреться, не до того было. Ногу, окончательно оледеневшую в одном носке, сводит судорогой, простреливает миллион иголок, и Ваня, матюкнувшись, растирает щиколотку, палит, проморгавшись, обстановку вокруг. Картинка перед глазами обретает четкость, наливается зыбкими, сумеречными красками: остов некогда желтой тачки, окруженный пепелищем с единственным ярким пятном — нетронутым огнем кроссовком, маргинального вида мужик, проблевавшийся на углу дома и теперь осеняющий себя крестом, Мирон, спрятавшийся от непогоды у дверей парадной, выходящей почти на дорогу, и смачно хрустящий оттуда яблоком. — Очухался? — с сочувствием спрашивает он, вышагивая из-под козырька, поддерживаемого двумя колоннами. Ваня молчит. Мирон, не получив ответа, воровато швыряет огрызок под припаркованную неподалеку машину и скидывает капюшон толстовки. Из-под него показывается самоуверенный тридцатилетний рэперок: бритая под ноль черепушка, скуластое лицо с цепким взглядом, приподнятая в фирменном жесте бровь, на щеках — ни намека на щетину. Мирон выглядит так, словно он скинул пяток лет в быту императором и вместе с ними несколько килограмм. CEO модненького лейбла, сошедший с рекламных плакатов Рибока к простым смертным. Вон даже тапки те самые — красные, бархат или велюр. Ваня не особо шарит. Вечный жид, агрессивный ботаник, уже давший знать школьным задирам, кто тут хозяин жизни, попутно получивший от нее же парочку оплеух, но еще не глотнувший сполна говна, которое всегда идет подливкой к главному блюду — свалившейся на голову бешеной популярности. Ваня любит этого Мирона и скучает по нему такому, живому. — Я помер, да? — Ваня с трудом проталкивает вопрос через пересохшую глотку, сглатывает отдающую привкусом металла слюну. Мирон пожимает плечами. Молчит, втянув в рот нижнюю губу и обкусывая обветренную кожицу. Еще одна мелочь в копилку отличий, не заметишь, если не знаешь куда смотреть. Сейчас-то Мирон холеный, таскает в кармане гигиеничку, боится схлопотать от своей девчонки за неподобающее московской богеме ебло. Как будто его новым друзьям не похуй. Москва, меркантильная девка, сначала посмотрит в карман, потом — в лицо. Встречает не по одежке, провожает не по уму. Единственное, что для нее имеет значение, кроме деньжат, это способность обрастать полезными контактами в телефонной книжке. Мирон ее крови. В нем поровну и от поэта, и от дельца. Ваня этого не понимает. Наверное, поэтому их дорожки и разошлись. — Слушай… — мнется Мирон, подходя ближе, в кои-то веки рассматривает Ваню сверху вниз. — А пошли пожрем? Супца хочется какого-нибудь сытного или бульона с сухариками. Ваня зажмуривается. Как в детстве, когда крался по ночам из комнаты в туалет, чтобы поссать, и боялся сторожащего в темноте коридора чудовища. Он ведь еще пиздюком понял: если долго смотреть в бездну, она обратит на тебя внимание. Эх, сейчас бы подрубить стрим, намекнуть котяткам из чатика, откуда у Охры балахон и светящийся оскал. Девчонки-то у него собрались не тупые, сообразят, что маленький Ванечка так страшился темноты, что, выросши, стебет ее при каждом удобном случае, скачет в маске по сцене. Еще бы это работало со взрослыми делишками, но тут Ваня руку готов дать на отсечение, что игнор — это лучший способ взаимодействия с миром. Проблем не существует, пока ты их старательно не замечаешь. Не важно, где тебя поджидает монстр — скалится по углам старенькой квартирки в Пушкине или торчит среди полузнакомых, желающих обкашлять вопросики рож в барчике, маячит между строк непрочитанных сообщений в телеге. Ваня таскал его за собой по городам и весям, всегда находил место в набитом бронике. Он ходит за Ваней по студиям и кабакам, прыгает с ним по постелям. Никуда от него не деться, не спрятаться от вороха страхов и комплексов, ощущения собственной неполноценности, синдрома самозванца. Даже на пороге смерти и то достал, явился в виде призрака бро времен их с Ваней близкой дружбы, глазеет и ждет чего-то. Чего? Хуй его знает. Мирон, тот самый бывший братик, прекращает таращиться на Ваню, хватает его, как нашкодившего кота, за шкирку и резко поднимает вверх, вздергивает, не прикладывая особых усилий. Асфальт сразу же пытается уйти из-под ног, земля норовит поменяться местами с небом. В глазах двоится, зрение подводит, сужается до трубки калейдоскопа, в которой мир, то замедляясь, то ускоряясь, тошнотворно кружится, никак не может определиться, он за или против Вани. Непереваренная до конца шавуха, подсунутая в дорогу сердобольным Димоном, подкатывает к горлу, взбунтовавшийся желудок просится наружу. Бешеный стук сердца отдается в висках, надетая под худи футболка неприятно липнет ко взмокшей спине, от подмышек пасет любимым дезодорантом, сейчас вызывающим желание блевануть. Ваня хочет сдохнуть. А, стоп, он же уже. Отъехал из Семнашки прямиком в ад. — Бля, иди нахуй! — психует Ваня, как только его перестает штормить. — Какого хуя? Что, блять, произошло? Где мой кросс?! Мирон вздыхает. Мол, опять ты, Ваня, ноешь. Как будто Ваня давал ему повод, но нет, ни разу. Ни тем летом, когда Мирон набрал ему с деловым предложением помочь восходящей звезде русского рэпа и потащил в златоглавую лажать на пикник Афиши, ни позже, ловя вместе с Жэк чужую кукуху, параллельно то разбегаясь с бывшими, то вписываясь во всякое дерьмо и каждый раз подыхая от собственного депресняка. Они же больше, чем семья. Ха! Ни Порчи, ни Илюхи. С одним Ваня хоть как-то поддерживает связь, восторгается домашними фотками, интересуется раз в месяц, как оно, типа ему есть дело до проблем с женой и подрастающей дочки. Второй же опрокинул всех на бабло и с тех пор болтается в черном списке, даже денежка, все же капнувшая на счет, не спасла ситуацию. Как любой пиздабол от бога, сам Ваня ненавидит пустословов, туда же туповатых менеджеров и горе-бизнесменов. Спасибо, Мамай, что вообще без штанов не оставил. Хотя какая теперь разница? Ваня не ебет, что за валюта в аду. — Ну конкретно тут рублики, — вырывает его из раздумий Мирон. То ли реально читает мысли, то ли слишком давно знает Ваню, научился додумывать, спалив эмоции на морде. — И давай-ка мы их потратим на борщ, а? С пампушкой? Чтоб чесночок и рюмашка беленькой? — Я без кроссовка никуда не пойду, — жопится Ваня, вычленив наиболее волнующий его момент. Помер да и ладно, но кроссы — это святое. Мирон хмыкает и показушно хлопает в ладоши. Левую ступню обдает жаром, так печет, что Ваня ойкает, наблюдая, как вымокший носок мгновенно высыхает, впивается севшей резинкой в щиколотку. Любименький кросс с цветастыми вставками материализуется поверх, возникает сам по себе вокруг ноги. Шнурки аккуратно, как нравится Ване, завязываются бантиком, и он аж присвистывает. Самозастегивающиеся найки из «Назад в будущее» сосут, а рибоки с того света рулят! — Да это не тот свет, так… Что-то типа промежуточной станции. А люди что на вокзалах делают? — Мирон нравоучительно тычет вверх указательным пальцем. — Бухают! Вот и мы сейчас… Ваня согласно кивает. Затусить в чистилище? Ну… Не самое странное место, в котором ему доводилось накидываться. Гулять так гулять! Печень-то беречь уже бесполезно, да Ваня и при жизни не был приверженцем зожа. Если бы не отъехал сейчас, то дотянул бы максимум до лета, а там докутился до больнички или начал жрать колеса на завтрак, обед и ужин, запивая их чаечком с травками. Да, травка бы сейчас не помешала, но и обыкновенные сижки сойдут. Ваня суетливо хлопает себя по карманам, находит мятую, полупустую пачку в джинсах, выбивает одну и, несколько раз чиркнув зажигалкой, закуривает, почти застонав от удовольствия. Кайф! Доза никотина мигом прочищает голову, растекается по организму, требуя действовать, и Ваня, добив сигарету за пару затяжек и выкинув бычок к огрызку Мирона, послушно топает за последним. Вопреки его прогнозам, погодка улучшается, пожившего на Фонтанке Ваню не бесит даже ветерок, дующий в ебло. Мирон, толкаясь с ним локтями, бодро вышагивает по узкой улочке, прет мимо зеленого дома, украшенного атлантами и кариатидами, если Ваня правильно помнит из лекций по архитектуре, которыми в Кульке пичкают всех подряд, от кафедры петербурговедения до непричастных кинематографистов. Одна из скульптур, держащих на загривке небольшой балкончик, хитро подмигивает Ване, и он вежливо салютует ей в ответ. Ночная Петроградка встречает Ваню и Мирона тишиной. Желтый свет фонарей, покачивающихся на проводах, натянутых между зданиями, гаснет за их спинами, но загорается где-то впереди, освещает дорогу, выхватывая то спящие витрины магазинов, то проемы арок, ведущих в глухие дворы. Мирон останавливается на перекрестке, у кафешки без опознавательных знаков. Он дергает на себя массивную дверь и, воспитанно сбив снег с обуви о ступени, заходит внутрь. Ваня, ввалившись за ним, понимающе хмыкает. Кафе со стенами, обитыми темным деревом и завешенными открытками в рамках, разномастными, застеленными клетчатыми скатертями столами и шаткими стульями, холодильником, которого почти не видно из-под магнитов и прицепленных на него советских купюр, похоже на все придорожные забегаловки России-кормилицы. Сколько их было на ее дорогах, по которым они колесили некогда дружным окситабором? Понятно, почему Мирон выбрал это место. Никто из них не был счастливее, чем в месяцы туров, пусть они всем дались непросто. Наверное, окажись Мирон в еврейском раю, он бы бесконечно давал концерты, катал из городка в городок, останавливаясь только поссать на обочине и пожрать в рестиках, от которых одно название. Заработанные миллионы не привили ему любовь к люксовым заведениям, Мирон остался верен полуподвальным кабакам. Ваня тоже питает к ним нежность, расслабляется, стоит необъятной тетке за стойкой зыркнуть на него густо подведенными глазами. Да и Мирон расплывается в дружелюбной улыбке. — Уважаемая, — женщина, удивленно приподняв брови и обтерев руки о фартук, щедро украшенный рюшами, кивает подошедшему к кассе Мирону. — Нам бы по вашему фирменному борщу и два стопарика… Чай какой есть? — Черный. — Какой черный? — В пакетиках. — Ну тогда еще по чаю и конфет каких-нибудь насыпьте, пожалуйста, — осторожно добавляет Мирон, вмиг считывая, что чай тут могут с равной вероятностью как подпортить плевком, так и незатейливо выплеснуть в рожу. Он протягивает тетке деньги, открещивается от мятых соток, подкинутых Ваней, и тот засовывает их в трехлитровую банку для чаевых. Кассирша, одобрительно покосившись на него, величественно выплывает из-за стойки и, забрав с кухни поднос с заказом, расторопно для своих габаритов буксирует его к столу, уютно пристроенному в углу. Посуда жалобно звякает, когда она начинает выставлять исходящие паром миски с супом, запотевшие рюмашки с беленькой, стеклянные стаканы со сколами, в трогательно облезлых подстаканниках, чисто прямиком из неподвластного времени плацкарта поезда, следующего по маршруту Санкт-Петербург — Адлер. Когда на скатерти воцаряется идиллия, достойная застолий девяностых, тетка с изяществом грузовой баржи возвращается на кухню, по-матерински потрепав по плечу Ваню, всерьез прикидывающего, может ли эта милая женщина быть апостолом на вратах в рай. Петр, ты ли это? — Цербер, — тихо говорит Мирон сквозь зубы, подталкивая Ваню в сторону еды. — Ты ж вроде был уверен, что в аду. То, что он не в аду, Ваня понимает с первой ложкой супа. Борщ слишком хорош! Ваня уминает свою порцию вприкуску с пампушкой, щедро обмакивая ее в чесночное масло, отвлекается, чтобы опрокинуть водочку, предварительно чокнувшись своим стопариком с рюмашкой, поднятой Мироном. Когда на дне тарелки остается лишь нелюбимая с детства порубленная крупными кубиками свекла, Ваня пододвигает к себе чай и, посомневавшись, вытаскивает из вазочки пару конфет, откусывает сразу половину батончика, шелестя красно-золотой оберткой. Мирон, промокнув губы и сыто откинувшись на спинку стула, тоже переходит к чаечку, закидывает в чашку тонкую дольку лимона, задумчиво мнет ее ложечкой. — Давай уже… Кто ты там, призрак прошлого? Жги! Хули слился с баттла? Что с радио? Где альбом? — пережевывая конфету, невнятно озвучивает Ваня предполагаемые темы разговора. Мирон перестает мучить лимон и, отложив ложку на блюдце, как-то неприятно улыбается. — Чем тебе последняя блондиночка не приглянулась, а? Почему ты никого не любишь, Ваня? Ваня давится. Едва отпитый чай идет носом, и он, кое-как отсморкавшись в настойчиво всученные Мироном салфетки, благодарит его сквозь кашель. Хотя было бы за что! Из-за него же поперхнулся. — Я не… — пытается оправдаться Ваня, но бросив взгляд на продолжающего ухмыляться Мирона, замолкает на полуслове. Он да. Перед глазами сразу же встает призрак пострашнее Мирона, как ни в чем не бывало прихлебывающего чай. Анька в домашнем и с заплаканным лицом, аккуратно складывающая чистые футболки в спортивную сумку к пропотевшим шмоткам, которые Ваня таскал в туре и не успел разобрать по приезду. О чем думал тот зеленый пацан, каким он был в четырнадцатом году, прислонившись к косяку и слушая, как тихо позвякивают самодельные браслеты на запястьях жены, пока она пакует его вещи? Ваня не помнит. Наверное, о жизни, круто сменившей курс с появлением в ней Мирона, внезапно оказавшейся тесной в плечах Ване Евстигнееву, простому парню из Пушкина. Развод не был для него сюрпризом. Аня вышла замуж за подающего надежды фотографа, не за того, кем он стал, гоняя с концертами по клубам. Ваня бы не смирился с ее уходом, но его закрутила питерская тусовка: совместная с Янчиком и Саней организация Версуса, знакомство с Москвиным, гостеприимно распахнувшим двери Семнашки для баттловиков и рэперов, медленно раскручивающиеся шестеренки Букинг Машин. Вторая Анька как-то незаметно заняла место первой. Ваня с теплом припоминает их случайное знакомство, как затащил ее на фотосет, представил в начале Спичкам, потом Шляпникам, в конце Мирону и Порчи. Аня очаровала всех. Солнечная и смешливая, она с улыбкой вписалась в круг его друзей, осела после расставания под крылышком Серговны. Их развели чувства и принципы, но Ваня до сих пор признателен ей за свое самое счастливое и спокойное лето, тем более что оно больше не повторилось. Позже было всякое. Ване не стыдно за евротур и толпу выебаных девчонок, таких разных, как на подбор юных и красивых, начавших узнавать его в лицо и вешаться на шею, выбирай не хочу. Он не выбирал. Зачем, если можно попробовать всех — ярких, с цветными, как колеса, которыми он тогда упарывался, волосами, заглядывающих в рот, готовых на что угодно. Новая девушка, малышка Чиги, оказалась из их числа, достаточно глупая, чтобы повестись на стандартные подкаты, и достаточно умная, чтобы удержаться рядом. Или дело было в том, что Ваня подуспокоился — окончательно упал в киберспорт, обзавелся, как взрослый, менеджером, открыв свою лавочку с мерчем, начал стримить. А может, рядом с неуверенной в себе Настей он как никогда чувствовал себя нужным, кому бы такое не понравилось. Почему же он пошел налево? Этого Ваня тоже не помнит. Телка, подвернувшаяся на концерте Локича, еще одна или две, снятых в баре, та, что он трахнул, пока Чиги ревела в подушку в соседней комнате. Сколько их вообще было после Насти? И ни одной той, что засела бы в сердце. Возможно, Мирон прав, никого Ваня, верный придуманному идеалу в своей голове, не любил. Чем ему не приглянулась последняя блондиночка? Да ничем, Мирон, отличная девочка, Рикка плохого не посоветует. Башка принимается ныть по второму кругу, и Ваня вяло потирает висок. Не пиздел Рома, когда рассказывал, что при смерти вся жизнь проносится перед глазами, но он бы лучше посмотрел какую-нибудь другую киношку, со счастливым концом. Сердце колотится о ребра, и Ваня прижимает ладонь к груди. Тупой жест, разве так его успокоишь. С кухни доносится бормотание телека, веселенькую музыку из рекламного ролика прерывает визгливый женский голос, жалующийся то ли на цены в продуктовом, то ли на собачников, то ли сразу на Путина, виноватого и в стоимости нарезки, и в загаженности дворов. Мирон, разморенный сытным ужином, морщится и кивает сквозь зевок в сторону выхода, дескать, хватит заниматься самобичеванием, погнали. Они поднимают отсиженные задницы с нагретых стульев и, синхронно вздрогнув, когда те оглушительно скрипят на разный лад, шагают на выход. — Спасибо, — притормаживая у двери, тихо бормочет Ваня выглянувшей на звуки тетке. — Береги себя, мальчик, — благодушно качает головой та и, воровато перекрестив его, снова исчезает за дверью. На улице сыро. Матушка-природа морочит честных петербуржцев, заждавшихся весны, но Ваня все равно с удовольствием втягивает пропитанный запахом талой воды воздух. К утру наверняка подморозит, мокрый асфальт покроется льдом, и в травмпункт потянутся злые горожане с растяжениями и переломами. Если оно, конечно, наступит, это утро — вообще и конкретно для Вани. — Я понял, — устало сознается Ваня. — Я… — Ну и красавчик, — перебивает его Мирон, пихая кулаком в бок, поддерживает, как умеет. — Позвони им. — Кому? — Ему, — Мирон указывает на себя пальцем, — Порчанскому и Илюхе. Всем, кого ты не любил. Он несколько раз подпрыгивает на месте, разгоняя кровь, а потом неожиданно притягивает Ваню в объятия. Сердце на мгновение замирает и заходится по новой, наконец-то бьется в полную силу. Все несказанные сейчас и тогда, при жизни, слова, которые Ваня никак не мог найти, встают комом в горле. Глаза начиняет печь, и он крепко обхватывает Мирона, прижимается щекой к виску. Призрак прошлого или нет, Мирон его лучший друг, Ваня рад ему, пусть чтобы осознать это, пришлось умереть. Когда-то надежно запрятанные эмоции лезут наружу, и Ваня смаргивает их, цепляется за Мирона. Но он отпускает Ваню, делает несколько шагов назад, пятится спиной, не отводя взгляд и улыбаясь так, как умеет только Мирон — искренне, до морщинок в уголках глаз, — растворяется в предрассветной хмари. Ваня остается один. — «Не жалей умерших, Гарри. Жалей живых, и в особенности тех, кто живет без любви», — цитирует смутно знакомый голос откуда-то с другой стороны улицы. Ваня заторможенно оборачивается. Надоедливый друган Гнойного, Фаллен, подпирает дверь круглосуточного, судя по веселенькой розовой наклейке, солярия. Все же отбитые люди живут на Петроградке, Ваня всегда это знал! Ну какому нормальному человеку взбредет в голову пойти позагорать ночью? И почему Ваня не может потусоваться сам с собой — музыку в уши и вперед, рефлексируя, наворачивать круги по аду? Нахуя ему компания Фаллена? Теперь же опять придется пиздеть, хорошо, если не пиздиться. — Давай пропустим вводную часть. Какого хера… — агрессивно начинает Ваня, переходит дорогу, не дождавшись зеленого света. Самое время сдохнуть по второму кругу и не иметь никаких дел с этим уебком. — Твой тезка, Иван, призрак настоящего, — игнорируя Ваню, представляется Фаллен, отвешивая шутовской поклон. — Если ты начнешь затирать про любовь, я тебе въебу. — Я не по этой части, — отлипая от двери, зябко хохлится Фаллен, разглядывает Ваню, благоразумно притормозившего в метре от него. Ваня пялится в ответ. Какого хера Фаллен? Что знает о нем левый чувак, с которым он не знаком, не считая общей толкучки в Опере? Странноватый недо-рэпер, Ваня бы сказал, что ебанутый, но кому, как не ему, видеть настоящее лицо через приросшую маску, клоунскую или зубастую. Каждый носит ту, что ему по силам, Ваня не осуждает. Культурная столица, как легкомысленная хозяйка бала-маскарада, благоволит задержавшимся гостям, у Питера в чести непризнанные гении и философы, плотно сидящие на веществах. Это Ваню тянет блевать от людей-прилипал, живущих за счет более успешных товарищей, если Гнойного, тоже хайпанувшего на чужой славе, можно считать успешным. Да, он поднял бабла после баттла с Мироном, посидев в жюри на СТС и собрав на концертах по сотке сочувствующих, но что с того Фаллену? Главная мера артиста, пусть и андеграундного рэперка, это сделанное им музло, не количество, а качество треков. В этом плане Фаллену, читающему о том, как Ваня ебал его в рот, похвастаться нечем. Транслируемой на весь твиттер постиронией не заткнуть поток постоянно рифмующихся в черепушке строчек, графомания — не помощник поэту, как бы Ваня не открещивался от этого звания. Уж он-то знает. Только его треки, в отличие от написанных на скорую руку и сведенных на коленке песенок Фаллена, пылятся в столе. Суть от этого не меняется. Фаллен проебывает щедро отсыпанный боженькой талант, распыляется на миллион мелких проектов — тут поддержать очередную хуйню Гнойного, там лениво постримить под комплименты девчат, — бросает все на полпути, равно как Ваня, тонет у самого берега. Смех да и только! А ведь Ваня чуть не вызверился на Лемку во время стрима Версуса, кое-как удержал говно в себе, помня про данные Рестору обещания и жирный процент с рекламы. Женщины смотрят в самую суть, Эмилевской хватило одного разговора, чтобы заметить, как они похожи. Рудбой — адекватный чувак, Фаллен — приятный парень. Ваня ненавидит их обоих. — Почему ты ненавидишь себя, Ваня Рудбой? — пританцовывая, пропевает Фаллен на манер частушки. — Дошло, да? Дошло? — Дошло, да! Дошло, — отмахиваясь, передразнивает Ваня. Зачем озвучивать очевидное? Никто не хуесосит Ваню сильнее Вани. Да он бы с ходу себя забаттлил, если бы правила давали выйти в круг со своим альтер эго. — Эх, сейчас бы сахарную вату, — добавляя ситуации абсурда, принимается ныть Фаллен, заскучав, пинает ледышку. — У нас свидание что ли? Что ж ты сразу не сказал! Я б тебе подарочек приволок, — настроение необъяснимо ползет вверх, и Ваня, не сдерживая смешок, отражает подачу, хохочет в голос, когда Фаллен неуклюже поскальзывается в попытке отбить пас. — Свои мохнатые тапки себе оставь! — мигом отбривает Фаллен. — Давай лучше погуляем за ручку? Ваня, все еще посмеиваясь, машет средним пальцем, но Фаллен не реагирует. Он, недовольно оглянувшись вокруг, мельком палит время на выуженном из недр пуховика телефоне, морщится, словно Ленсвет нанес ему личное оскорбление, вырубив уличные фонари раньше времени. Странно, пару часов назад был не очень поздний вечер, не мог же Ваня зависнуть над супом на всю ночь? Но северный рассвет, несмотря на все, занимается над городом, разгоняет тьму, растекшуюся по Петроградке. Ваня даже рот открыть не успевает, чтобы шуткануть про 4:20 или зачитать нетленку от Сеги, как Фаллен хватает его за руку и тащит за собой. Ваня, не вырываясь, покорно прется следом. На прогулку это мало похоже. С пространством происходит что-то неладное. Целые кварталы складываются, как оригами-гадание, которым одноклассницы Вани развлекали себя и соседок по парте на особо нудных уроках. Дома выстраиваются в башни, собираются в одноцветные линии, словно элементы кубика Рубика. Улицы между перекрестками, напоследок ощерившись указателями и рекламными вывесками, исчезают, сливаются в одно бесконечное мгновение, пережив которое, Ваня обнаруживает себя неподалеку от мобильной кофейни, припаркованной у небольшого парка, рядом с Троицкой площадью. Бодренький Фаллен, впихнув ему в руки стаканчик с американо, перемешивает собственный капучино, предварительно высыпав в него сразу три пакетика сахара. — Такими темпами ты сдохнешь от диабета, — предупреждает решивший в этот раз воздержаться от крутящихся в голове вопросов Ваня. Подумаешь, Фаллен — это Эллен Пейдж из фильма Нолана. Кофе всегда примиряет его с любыми жизненными ситуациями. Или теперь надо говорить — смертными? — Сдохну? Тут? — Фаллен широким жестом обводит пятачок вокруг, игнорирует раздраженно цокнувшую в их сторону девушку, мирно ожидающую свой кофе. — Она что, тоже мертвая? — осуждающе выдыхает Ваня, задержавшись взглядом на длинных ножках в облегающих джинсах. — Да что ты заладил! Мертв, мертва… — взрывается Фаллен, закинув бумажный стаканчик в мусорку. — Тебе что Мирон Янович сказал? Это вокзал! — Получается, я в коме? Это все происходит в моей башке? — «Конечно, это происходит у тебя в голове, Гарри, но кто сказал, что поэтому это не должно быть правдой?» — ехидничает Фаллен. — Допивай свой американо, Рудбой. Ваня, боясь обжечь язык, осторожно делает глоток. Подостывший кофе не особо вкусный, но он все равно добивает горчащий остаток, выкидывает опустевший стаканчик. Незачем обижать угостившего его Фаллена, тем более что он ни в чем не виноват, стоит и рассеянно пялится в спину девочки, забравшей заказ и уже спускающейся в подземный переход. Каблучки задорно стучат по плитке, пояс светлого пальто соблазнительно подчеркивает тонкую талию, со зрением Вани не разглядишь, то ли темные волосы спрятаны под пушистый шарф, то ли просто карешка. Красивая! Будь Ваня в настроении, сам бы догнал и стрельнул телефончик, сводил в бар или пофоткаться. Но не судьба, точнее — не его. Ваня с намеком толкает Фаллена, делает страшные глаза, чтобы тот не тупил и догнал девчонку, не веря сам себе, протягивает руку, которую Фаллен без единого сомнения обхватывает в крепком рукопожатии. А когда Ваня разжимает ладонь, Фаллен пропадает. — Ну и что мне теперь делать? — риторически взывает к небу Ваня, запрокинув башку. — Сука, танцуй! Гринько материализуется из ниоткуда, лыбится во все тридцать два зуба, пожевывая шнурок розовой плюшевой кофты, поддетой под кислотно-зеленую ветровку. Вот же жизнерадостный уебан! Не то чтобы у Вани есть какие-то претензии к нему, не считая дружбы со всякими мудаками, но сложно сучиться по этому поводу, когда у вас общая компания. Питер — маленькая деревня, благо что город-миллионник. Все друг друга знают, пьют в одном баре, ебутся с одними и теми же людьми — и все это на Лиговском. Удивительно, что Ваня не вырубился в его дворах, на родной, засранной школотой, байкерами и рэперками, земельке. С другой стороны, он же хотел заскочить к Гринько с Русланом, но чуть-чуть не успел, сдох прямо под их окнами. — Ты призрак будущего, получается? Сольешь мне парочку инсайдов? — А это ты мне скажи, — Гринько фривольно берет Ваню под локоть, ведет к Троицкому мосту, словно уходящему с Петроградской стороны в светлеющее небо. — Какие планы, Вано? Ваня греет ладони дыханием, смотрит на в кои-то веки не скованную льдами Неву. Питерский Стикс бьется в тисках каменной набережной, с нежностью огибает пологий берег Заячьего острова. По мосту с дребезжанием тащится полупустой трамвай, в запотевшем окне которого еле виднеется детская мордашка, увенчанная шапкой с ярким помпоном. Ваня показывает ей язык и смеется, когда ребенок, задумавшись на секунду, отвечает тем же. Интересно, сколько стоит проезд и сможет ли Ваня уболтать несговорчивого Харона подкинуть его до центра? Ему пора домой. Дрожащий, едва живой после долгой ночи рассвет золотит Дворцовую набережную, сонно пересчитывает виднеющиеся вдалеке купола Спаса на Крови, перепрыгивает на верхушку Исаакиевского собора и, как испуганные зайцы, бросается врассыпную, заливая все вокруг теплым светом. Солнце встает над просыпающимся городом. А Ваня подставляет лицо под его лучи, смотрит на притормозивший на середине моста трамвай и… Улыбается.