Тёплые руки

Чем больше комната, тем страшнее находиться в ней, когда нет света.

      Витя сидит на холодном полу уже который час, игнорируя голоса матери и сестры с кухни. Сидит, тихонько хнычет, ему страшно дышать, потому что с каждым вздохом спина словно покрывалась ледяной коркой, и сердце протыкало насквозь замёрзшими ветвями деревьев. В голове царила вьюга, и в этом бесконечном холодном потоке мыслей Витя цеплялся за вопросы: «когда всё стало так плохо», «почему». Вик не осознавал до конца своё ужасное положение, «греясь» в объятьях Вэл часами напролёт, но сейчас, чувствуя, как бледная ручка тихонько перебирает тёмно-русые волосы, он неосознанно дёргается, хрипит, и с безумностью оглядывается по сторонам, начиная спрашивать себя: почему так холодно? — Вить… Здесь никого нет… Слова Филиппа прозвучали словно вердиктом, и Витя впервые не увидел подругу в толпе, впервые он потерял ориентир, и глаза его, побледнев, забегали. Вэл словно растворилась в воздухе, улетела вместе с пеплом сигарет. И то, что он буквально только что слышал её нежный голос, только что видел её грустные глаза, ничего не говорило. — Вик, — спокойно начал Артём, — расскажи нам, что с тобой произошло? Мы хотим помочь.       С того дня прошла неделя. Сменкин помнит, как судорожно отнекивался, пытался обойти друзей, и как они всё равно довели его до дома, почти неся на руках. В память врезались крики Киры, её обещания сделать с обидчиками брата тоже самое, что и они с ним. Но Вите было параллельно. Параллельно на всё. Он помнит, как мать осыпала его бесконечными вопросами, как она его жалела, обрабатывала раны, как потом подключилась бабушка, и то, как Витя одновременно был им благодарен, но в то же время, хотел убежать от всех. Фил и Арт тогда провели весь вечер под окнами Вика. Изредка к ним выходила Кира и сообщала не самые утешительные новости, что заставляло мальчиков волноваться о друге ещё больше. Они надеялись увидеть его в окно, но, так и не дождавшись, ушли с закатом. — Он вряд ли придёт завтра в школу, спасибо, что беспокоитесь, — последнее, что сказала Кира, перед тем, как удалиться в подъезд, решив остаться на эту ночь с братом. Мещеряков и Черных шли так медленно, словно домой совсем не хотелось. Так медленно, что даже солнце было быстрее: не успели мальчики пройти и половину пути, как стемнело. — Нужно было пойти его искать, — совестливо бормочет Фил, — быть может, не пострадал бы Витька… Артём смотрит на внезапно остановившегося Филиппа. Он стоял в непривычной для себя позе, сминая рукав лазурно-синей толстовки. Вина пожирала его, и признаться, смотреть на это было просто невыносимо. Мещеряков приблизился к другу и осторожно уложил ладонь на его плечо, вздыхая. — Никто не виноват, кроме тех негодяев, Фил, — спокойно произносит он, несмотря на то, как тошно на душе. — Хреновые из нас друзья, раз не смогли предотвратить банальную драку, я к этому клоню, Арт, — с тяжестью отвечает Черных. — Сейчас мы можем только его поддержать, и этого будет более чем достаточно. Мы не перестали быть его друзьями. Мы будем рядом. Брось вину, пожалуйста, и так тошно… Глаза его были печальными и понимающими, поэтому Филипп заставил себя шагать дальше, хоть так же медленно, как и до этого. Чтобы быть рядом с Витей, это ещё нужно постараться.

Вик не выходит из дома уже который день.

Сменкин заперся в комнате и только изредка запускает мать, ведь не может же он вечно быть отстранён от семьи? Не может. Это было бы невежливо. И почему это он вдруг задумался о вежливости, когда рушится мир? Рушится его собственный мир, почему? Неизвестно даже ему. — Поговори со мной, поговори со мной, — постоянно слышит Вик от Вэл, которую теперь он всячески пытается игнорировать. Его даже не смущает то, что она находится у него дома, ему кажется, что на данный момент она ему мерещится. Поэтому он сильно уткнулся лицом в подушку, надеясь, что холодок наволочки его отрезвит. Сутки напролёт мальчик лежит пластом, время от времени подходя к окну, думая о том, что Вэл не здесь, Вэл в школе, и, может быть, волнуется о нём. Сменкин почти не ест. Бывает, прикоснётся к принесённой в его комнату еде бабушкой или мамой, но до дна всё съесть никак не выходит. Витя будто сломался. Он не плачет, не смеётся, просто давится своим существованием. Неделя такой жизни подкосила его физическое здоровье, и он в корне перестал что-либо ощущать. Сломался. Треснул.

***

      На больших часах отчётливо было видно, как минутная стрелка завершила свой последний круг за утро. Наступил полдень. За неделю Сменкин выучил, что именно в это время бабушка заглядывает в его комнату чтобы принести ему еду, ведь мальчик потерял все свои силы за этот период, однако прошла минута, другая… Бабушка на пороге комнаты так и не появилась. Часы, казалось бы, начали тикать громче, сливаясь со стуком сердца, что в свою очередь однозначно ускорило свой темп. Было интересно, почему бабушка задерживается, но кричать, спрашивать не хотелось, да и сил на это не было. Однако ответ (если это можно так назвать) последовал словно по просьбе мальчика. В следующую секунду с кухни послышался бой посуды. Сменкин передёрнулся. Последний раз он слышал этот звук очень и очень давно и надеялся, что больше его не услышит. Но Вик не испугался, а насторожился. Звук не был таким, словно посуду били специально, а именно на такой характер этого шума является для мальчика триггерным. Звук был таким, словно посуду уронили случайно. Сменкин застыл, словно его заморозили, превратили в лёд. В следующее же мгновение последовали крики матери, вздохи. Кажется, она начинала плакать. — Алло! Скорая? — эхом доносилось сквозь стены, а после разум окончательно пропал в тумане, и до ушей доходили лишь обрывки, словно из фильма-ужасов. Когда Витю отпустило, он тихонько прошмыгнул на кухню. Уже никого не было. Лишь разбитая посуда до сих пор лежала на полу вперемешку с уже остывшей едой. Пахло присутствием других людей, что явно здесь не задержались. Вероятно, это были врачи. Вероятно, они забрали бабушку. Сменкин уставился на кухонные часы. Они стояли уже который день на шести часах тринадцати минутах, и никому не было до них дела. Тяжело вздохнув, Витя осторожно наклонился к осколкам, но вдруг услышал мягкий голос матери за спиной. — Не трогай — порежешься. Витя смиренно отошёл назад, усаживаясь на табуретку. Женщина тихонько наклонилась и собрала осколки в голые руки, однако сама порезалась, выронив из рук весь собранный мусор. Её дрожащие пальцы сжались в кулак, и сама она тихонько зашипела, и всё же донесла осколки до мусорного ведра. — Мам… Сменкина включила кран и подставила раненую ладонь под холодную струю воды, а после протёрла этой же водой глаза. Она тяжело дышала и было заметно, как она еле держится, чтобы не свалиться на пол и не зарыдать. — Они не успели, — начала она, дрожа голосом, — инфаркт. Развернулись и сразу поехали в морг… Витя свёл брови к переносице, ощутив какой-то странный холод на мгновение, глаза опустились вниз. Он ощущал какое-то страшное «ничего». — Она умерла, Витя… — Я понял. Женщина округлила глаза, глядя на сына с неприятным удивлением, а сам парень еле-еле поднялся и ушёл в свою комнату, казалось бы, плакать но нет. Сменкин ничего не почувствовал. — Умерла? Вот как… Значит, что-то да после этого будет…

***

      Пасмурно, моросил противно дождь. Погода, как и всегда, подчёркивала трагичность этого дня. На кладбище собралось немного людей — только самые близкие. Кира приехала с отцом. Она злилась и плакала, что всегда она и делала, когда происходило что-то грустное. Злость мешалась с печалью, и получалось что-то странное. Странное, но человеческое. Витя же стоял как вкопанный, стоял с каменным лицом. — Мог хотя бы матери посочувствовать, — доносилось со стороны каких-то неизвестных Сменкиным-младшим родственников. — Какой чёрствый… Витя наблюдал за процессом. Слышал, как кто-то сорвался на истерику, после того, как на гроб кинули первую горсть земли, но сам он не проронил ни одной слезинки. Казалось, будто ему было всё равно. Но было ли?       Когда все ушли поминать ушедшую, Витя ушёл во двор. Здесь, на детской площадке, он познакомился с Артёмом и Филиппом. А сейчас здесь не было детей. Сменкин приземлился на сидение карусели и уложил голову на руки, что в свою очередь легли на холодные ржавые перила. — Мне жаль. Вик почувствовал, как со спины его обнимают знакомые руки. Вэл здесь, чтобы его поддержать, и сердце немного оттаяло, но было по-прежнему холодным. Ресницы дрогнули, но слёз всё нет. Всё равно. Всё равно… Тут карусель немного качнулась. Кто-то присел рядом. — Я уж думал, ты не выйдешь, — произнёс нарушитель уединения. Это был Артём. — Как видишь. Я никогда не нарушаю традиций. — Мне жаль твоей утрате… Витя поднял на друга взгляд полный безразличия и холода. Его лицо отражало одновременно всё то, что происходило с ним за всё это время, и в то же время ничего. Мещеряков сжал губы в смятении. — Мне без разницы, — Сменкин пожал плечами, а затем выпрямился. Вэл также присела рядом, но карусель даже характерно не протрещала. — Когда моя мама умерла, я тоже не знал, что чувствовать, — начал Артём, стараясь смотреть в глаза собеседника, которые тот старательно прятал. Витя уже хотел сказать, что ему не нужны глупые попытки помочь ему, но вовремя себя остановил, всё же посмотрев в глаза Артёма в ответ. — Я не чувствую ничего, — прохрипел голос Сменкина, а его ладонь сжала перила. — Но любовь осталась, так? Витя замолк. Он снова спрятал глаза. — Не знаю. — Она уходит, и это нормально. Вик жмурился от сухости глаз. Вэл что-то шептала ему на ухо, но мальчик старался изо всех сил слушать Мещерякова. — Что я должен делать?.. — в полном отчаянии произносит Сменкин, и Артём мягко улыбается. — Человека, который уходит, провожают слезами. Витя замотал головой в отрицании, плечи поднялись к шее, в разы её сокращая, ладони сильнее сжали перила, обжигаясь холодом, губы задрожали, мысли, голоса перемешались. — Не держи в себе, Вик. Стоило Артёму это произнести, и плотину прорвало. Витя впервые за долгое время ощутил, как его обнимают тёплые руки. Вэл же снова испарилась, но Вик этого не заметил. Не до этого.