Часть 1

Максвелл не является к завтраку и всё утро проводит, прячась в своей палатке. Уилсон в очередной раз зовёт его и, когда тот всё равно не выходит, просовывает голову внутрь, чтобы поглядеть, какого чёрта вообще делает этот старик. Плевать на личное пространство – дневное время быстро заканчивается, а им ещё надо обработать кучу камней, которые они днём ранее добыли на пустоши. Максвелл по-прежнему лежит, свернувшись на своём меховом спальнике, крепко зажмурив глаза от яркого света, льющегося сквозь отверстие в палатке. – Проснись и пой, Максвелл. Я знаю, что тебе крайне нужен твой прекрасный сон, но у тебя есть дела. – Не могу, – его ответ лаконичен и резко вырывается сквозь сжатые челюсти. – Что значит «не могу»? У нас нет на это времени, Максвелл. Мне нужна твоя помощь, чтобы починить стены, пока гончие опять не пришли. Давай. – Я не могу шевельнуться, Хиггсбери, – наконец срывается Максвелл. – Моя спина, она… Её прихватило. Несомненно, из-за того, что вчера ты часами заставлял меня махать киркой, как какого-то каторжника. Болезненного напряжения в его голосе достаточно, чтобы убедить Уилсона в том, что тот не пытается уклониться от своих обязанностей, а более внимательный осмотр говорит о том, как же неподвижно лежит Максвелл. Его ядовитый взгляд уже не кажется таким дерзким, будучи направленным снизу вверх. – О. Почему ты ничего не сказал? – Уилсон хмурится, а затем покидает палатку; порывшись среди вещей, он кладёт термальный камень у остатков костра, чтобы тот нагрелся, прежде чем Максвелл успевает хоть что-то ответить. Когда Уилсон возвращается, Максвелл лежит всё в той же позе, и учёный задаётся вопросом, сколько же времени тот пролежал так, мучаясь от боли и упрямо отказываясь позвать на помощь. Перевернуть Максвелла на живот оказывается задачей не из лёгких, к взаимному ужасу их обоих, но как только это сделано, Уилсон укладывает тёплый термальный камень на напряжённые мышцы в основании позвоночника. Жар и тяжесть камня поначалу заставляют Максвелла зашипеть от боли, но уже скоро тепло помогает снять некоторое напряжение. Даже столь небольшое улучшение его состояния позволяет ему вздохнуть полной грудью – впервые за несколько долгих часов – и он опускает голову на скрещенные руки. А затем Уилсон начинает массировать спину Максвелла. Это всего-навсего нежные прикосновения рук к его плечам и спине – осторожные, без особого давления, чтобы просто понять, где кроется боль, но… Господи, он готов заплакать. Руки Уилсона тёплые и уверенные, и они так заботливо касаются его. Из его горла вырывается невольный всхлип. Это столь неведомая ему нежность. Это божественно. Очередной всхлип, и он извиняется, прежде чем Уилсон успевает спросить, в чём дело, или (пожалуйста, нет) остановиться. – Прошу прощения… Никто, никто и никогда… Уилсон шокирован (и даже встревожен) реакцией Максвелла. Какая же у него была жизнь, раз он так сильно нуждался в чём-то столь обыденном. Конечно, в Постоянстве это не было удивительным, или же в то время, которое он провёл на Троне, но ранее, пусть и в туманные, полузабытые дни? Одним из самых любимых воспоминаний Уилсона было то, как он, будучи ещё ребёнком, сидел перед камином, опустив голову на колени своей матери, а она гладила его по спине, пока он рассказывал ей, как прошёл день. Даже его уединённого образа жизни в лесном домике было недостаточно, чтобы он позабыл об этом простом удовольствии; это было тем, что он ценил от многих своих приятелей все эти годы. Акт простого утешения, удовольствие от прикосновения другого человека – сколько времени прошло с тех пор, как Уилсон в последний раз наслаждался этим? И как долго обходился без этого Максвелл, который годами сидел на Троне, прежде чем затянуть в этот мир Уилсона? Максвелл утыкается лицом в скрещенные руки и заглушает очередной всхлип, когда Уилсон продолжает массировать его спину, ладонями выводя на ней широкие круги. Его большие пальцы безошибочно находят и нажимают на каждое уплотнение, на каждый онемевший нерв. Его ладони разминают мышцы, о боли в которых Максвелл даже не подозревал, пока те вдруг не перестают болеть. Спустя четверть часа – хотя это ощущалось скорее как несколько часов – Уилсону удалось превратить его в растёкшуюся от чистейшего экстаза лужу. Каждый напряжённый мускул в нём был методично обработан, заставив его неохотно расслабиться. Но даже сейчас, когда все его мышцы были расслаблены до идеального состояния, Уилсон продолжает рассеянно водить руками по спине Максвелла. Его чуть заострённые ногти нежно царапают спину через ткань рубашки, ведя вверх и вниз вдоль позвоночника, и Максвелл дрожит, и на его глаза наворачиваются слёзы. – Ты в порядке? Уже получше? Максвелл не может заставить себя заговорить. Он кивает, по-прежнему не поднимая голову от рук. Уилсон берёт его за плечо, переворачивая его, но тот по-прежнему закрывает лицо одной рукой. Внутри него возникает ощущение чего-то слишком хрупкого, чего-то слишком уязвимого, и он не может позволить Уилсону увидеть его в такой момент. К счастью, Уилсон позволяет ему скрыть это. Он приподнимает Максвелла за плечи, пока его крючковатый нос не утыкается ему в шею, и крепко обнимает его. Не вполне понимая, что делать, Максвелл пытается последовать его примеру и опускает руки чуть выше бёдер Уилсона, на что учёный издаёт одобрительное хмыканье. Уилсон вновь начинает легонько почёсывать его между лопаток, и Максвелл тихо, прерывисто выдыхает в шею Уилсона. – Вот так, всё хорошо. Ты в порядке, – тихие слова шелестом проносятся в его редких волосах. В ответ Максвелл крепче обхватывает Уилсона, плотнее утыкаясь лицом ему в шею. В приглушённом свете, проникающем сквозь тонкую ткань палатки, Максвелл вздрагивает, выдыхает и позволяет, чтоб его держали в объятиях. И Уилсон держит его.