Часть 1

POV Дмитрий Передо мной лежит толстая тетрадь формата А4 с дорогой обложкой из темно-коричневой натуральной кожи с замысловатым растительным узором по ее периметру, я смотрю на нее вот уже минут пятнадцать, наверное, но не открываю, не хочу, мне нет нужды этого делать, дабы узнать ее содержимое, все, написанное красивым ровным каллиграфическим почерком на русском на девственно-белой бумаге без линовки, я помню наизусть, помню каждое слово, каждое предложение, хочу забыть и не могу, ибо все эти слова были оставлены моей собственной рукой. На письменном столе лежит личный дневник, мой дневник, дневник памяти не – мертвого монстра с ледяными пальцами, стригоя, каким я был целых полгода, здесь записано всё, все мысли, планы, желания, решения и поступки хозяина Сибири, убийства его несчастных жертв, описанные в мельчайших подробностях, ванны, наполненные свежей человеческой кровью, вытекающей из перерезанных артерий на шее убитых, подвешенных за ноги вниз головой над огромной джакузи, которые он любил принимать. До сих пор перед моим внутренним взором стоит картинка, как алая еще теплая кровь стекает по мёртвым лицам несчастных, по их волосам, как ее багровые капли падают на дно черной ванны, навряд ли она когда-нибудь сотрется с холста моей памяти. С одной стороны я хочу выбросить этот дневник, исписанный только наполовину, сжечь его, избавиться от него навсегда, но не могу, у меня просто не поднимается рука этого сделать, ибо эта тетрадь часть меня самого, часть моего кровавого прошлого, и исчезнет она только с моей собственной смертью, канет навеки в моей могиле, я хочу, чтобы этот проклятый дневник положили мне в гроб. Можно, конечно, взять и отнести тетрадь в какую-нибудь редакцию, возможно, они превратят ее в книгу жанра «ужасы» с возрастным ограничением «18+», учитывая красочность и реалистичность описанных в ней жестоких убийств, и выпустят в тираж, при этом никогда не узнав, что каждое слово из этого дневника более чем реально, но я не собираюсь этого делать, ни в коем случае, все это лишь мое достояние, мой крест, и я не могу поделиться им с кем-то еще, не должен, не имею права, мне одному нести его до конца жизни. Бережно заворачиваю личный дневник не – мертвого чудовища без души в черную бархатную ткань и убираю ее в самый нижний пустой ящик стола, беру в руки самую обычную тетрадь из девяносто шести листов в клетку с фотографией моря на обложке, открываю и несколько долгих минут безотрывно смотрю на пустую страницу, всю взрослую жизнь, начиная со времен окончания Академии Святого Василия в Сибири, я вел дневники, записывая туда все то, чем не мог и не хотел делиться ни с кем, кроме Всевышнего, и как ни странно, эта привычка осталась у меня и после обращения в бессмертного вампира, стригоя. Беру в руки ручку и начинаю писать на своем родном языке, не задумываясь особо, о чем конкретно пишу, просто поток мыслей, выливающийся на бумагу и превращающийся в слова и предложения, в стройные фразы, эти тексты не для чужих глаз, они вышли прямо из моей души и не будут прочитаны никем и никогда. Кто я? Куда иду? На что надеюсь? Чего жду? В чем мой смысл? Где мой жизненный ориентир? Кто я? Человек с мертвой душой. Или, быть может, моя душа всё еще жива? Не знаю, не слышу ее голоса. Не осталось ни стихов, ни песен, лишь гулкая звенящая тишина, затопившая собой каждую клеточку моего сознания, словно морозным инеем покрывшая мою замерзшую в арктических снегах, уснувшую вечным беспробудным сном душу. Куда я иду? Никуда я не иду, стою на месте, и что хуже всего, я и не хочу никуда идти. Желание жить, первичный инстинкт выживания, заложенный в нас с рождения, будто угас во мне, сама жизнь потеряла для меня свою прелесть, утратила краски, мой мир стал черно-белым. Единственное, чего я хочу, это уснуть и больше не проснуться. Здравствуй, верная подруга – депрессия, ты говоришь, что уже не покинешь меня, что впредь не оставишь меня одного, что останешься со мной до самого конца, составлять мне компанию в моих унылых днях и бессонных ночах с неизменными кошмарами, несущими кровавые картины бесчисленных смертей несчастных жертв от белоснежных рук не – мертвого вампира, стригоя, моих собственных рук. На что я надеюсь? Единственное, на что я надеюсь, это прощение Всевышнего за мои бесконечные прегрешения, список которых не уместится на всех трех томах «Войны и мира». Имеет ли право убийца, чьи руки по локоть в крови невинных, на твое прощение, Господи? Вероятно, нет. И я это отлично понимаю, но, тем не менее, жажду быть прощенным тобой, Боже. Меня не пугает смерть, меня страшит вечность в аду для моей погрязшей в грехах умершей души. Чего я жду? Ничего я уже не жду от этой жизни. Не могу знать, что принесет мне времени река, нет у меня дара предвидения, Всевышний не одарил им своего слабого грешного раба Димитрия. Да и есть ли в этой жизни большая душевная боль, чем та, какую я испытываю каждую секунду своего никому не нужного существования, непомерная, не заслуживающая прощения вина за смерть нескольких тысяч несчастных. Зачем вы вернули мне душу, зачем вы оставили меня жить с осознанием своих страшных грехов, лучше бы вы убили меня, отпустили мою душу из этого бренного мира, отправили ее на праведный суд к Всевышнему. Вы возомнили себя самим Господом Богом и из мнимого милосердия оставили мне жизнь, которая мне не нужна. Смерть стала бы моим спасением, но вы наказали меня жизнью. Никто из вас не знает, что я чувствую каждую минуту этой жизни, что приносит мне каждый новый вдох, никто и никогда не сможет понять, что такое жизнь бывшего стригоя. Тот, кто не пил крови, не может знать ее вкуса, тот, чей каждый шаг под луной не сеял смерть, не поймет, что значит быть убийцей, быть мной. В чем мой смысл? Не осталось в моей никчемной, не нужной мне самому жизни никакого смысла. Вы смотрите на меня своими глазами, но вы никогда не сможете увидеть этот мир моими, глазами бывшего стригоя. В вашем мире яркое оранжевое солнце, а в моем оно погасло навсегда, небо заволокло темными грозовыми тучами, с небес идет холодный проливной дождь, его кровавые капли падают мне на лицо и на руки. И я стою под этим ливнем из крови, убиенных мной, освещаемый лишь потусторонним мистическим серебристым светом луны, моего черного солнца. Но, как бы я ни хотел, я не могу уйти в этот подлунный мир, раствориться в нем, стать его невидимой частью, стать свободным от всего. А, вы, поверьте, никогда бы не захотели видеть мир моими глазами, если бы знали, что видят глаза бывшего стригоя. Где мой жизненный ориентир? Не осталось у меня никаких ориентиров, якорей, за которые можно ухватиться и выплыть из багряного моря соленой крови с ее характерным металлическим привкусом. Я все еще чувствую этот мерзкий до боли знакомый тошнотворный привкус смерти у себя во рту. Знаю, все это игрища моего больного подсознания, но каждый раз я обречен проигрывать в этой игре и слышать тихий ехидный смех стервы-судьбы, что равнодушно прошлась на острых шпильках по моей жизни, оставляя незаживающие кровоточащие раны в моей умирающей душе. В моей памяти всплыли слова из песни популярного русскоязычного исполнителя, услышанной мной еще в России, на моей далекой Родине, до всех этих печальных событий, и встали пред моим внутренним взором. Не умею я играть на музыкальных инструментах и писать стихов, не научили, лишь убивать учили, но если бы умел, стихи, написанные моей умершей душой, звучали бы именно так. И раз уж они всплыли на поверхность из сонма всех моих воспоминаний, я решил перенести их на бумагу, пусть будут, значит, пришло их время. Моя душа, как странница, Теряет дни, по свету носится. Ударь её, она оскалится, Погладь её, она помолится. Ударь её, она оскалится, Погладь её, она помолится. Моя душа, как птица певчая, С утра поёт, а к ночи плачется. И верит в жизнь за гробом вечную, А всё ж грехов своих пугается. И верит в жизнь за гробом вечную, А всё ж грехов своих пугается. Моя душа, как пленница, Греховна вся, пороком скована. Хвали её, она вся белая, Начни ругать, она вся чёрная. Хвали её, она вся белая, Начни ругать, она ж вся чёрная. И наши души, словно путники, То падаем, то поднимаемся. Спаси, Господь, когда оступимся, Прости, Господь, когда покаемся. Спаси, Господь, когда оступимся, Прости, Господь, когда покаемся. Моя душа, как странница, Теряет дни, по свету носится. Ударь её, она оскалится, Погладь её, она помолится. Ударь её, она оскалится, Погладь её, она помолится…* Всё, мыслей больше нет, пусто, закрываю тетрадь и убираю ее вместе с ручкой в первый ящик письменного стола, также пустой, встаю со стула, придвигаю его вплотную к столу, зачем-то подхожу к большому настенному зеркалу в полный рост и пару долгих мгновений смотрю на свое собственное отражение, черная рубашка с длинными рукавами, брюки со стрелками ей в тон, темные волосы до плеч собраны в короткий низкий хвост, а под глазами пролегли синеватые тени, следы моей верной спутницы-бессонницы. Перевожу взгляд на круглые настенные часы, до воскресной службы в церкви при Дворе осталось чуть меньше двадцати минут, этого времени мне с лихвой хватит, чтобы добраться до храма, обуваю туфли из натуральной черной кожи, никогда не любил обувь из дешевого вонючего дермантина из Китая, выхожу из отведенной мне комнаты, закрываю дверь на ключ, убираю его в карман брюк, спускаюсь по лестнице вниз и оказываюсь на улице. Иду по направлению к церкви, не спеша, благо, время позволяет, даже спиной чувствую на себе косые взгляды мороев и дампиров, в какой-то степени ощущаю себя цирковой обезьянкой, это неприятно, но ничего, переживу, бывший стригой теперь «местная знаменитость», в Королевском Дворе отныне меня знает каждый от мало до велико, да уж, сомнительная популярность, поистине пути Господни неисповедимы, никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Верно говорят на моей Родине, «от сумы до тюрьмы не зарекайся», тюремная камера на нулевом этаже, одна из многих соседних, я хорошо запомнил ее белоснежные стены, их запах буквально впитался в мои ноздри, и я никогда не смогу вытравить его из себя, как и избавиться от своего кровавого прошлого, где багровые реки соленой крови бегут, никуда не впадая. **«Время догонит нас, выключит свет, заберет мой час, мой последний час… Время догонит нас…», - слова и мелодия этой песни русскоязычного исполнителя за два месяца в тюремной камере запомнились мне наизусть, поскольку именно она стояла на звонке мобильного одного из стражей, моего соотечественника, среди прочих дампиров работающего в тюрьме при Дворе, ибо тому довольно часто звонили. Вот и я, просыпаясь каждое утро за решеткой, ждал своего последнего часа, когда один из стражей сообщит мне, что Королевский Совет наконец-то принял решение о моей смертной казни, но в один из дней меня просто-напросто отпустили из камеры, живые вампиры проявили мнимое милосердие и подарили мне свободу, тем самым наказав меня максимально строгим образом. Ибо не существует на всем белом свете более жестокого и изощренного палача, чем собственная совесть, день за днем она будет убивать тебя тысячью возможных и невозможных способов, и нет для человека более разрушительной эмоции, чем чувство вины. Я знаю каждый свой грех, каждый свой страх, теперь я и есть свой самый злейший враг, однажды и признанный гений станет лишь призрачной тенью, что уж говорить обо мне, слабом грешном рабе Всевышнего, вот только, сколько мне еще отведено бесцельно бродить по этой земле, увы, мне знать не дано. Ненасытный до крови невинных демон мертв в материальной реальности, но успешно продолжает жить в моей голове, я слышу его холодный голос, лишенный эмоций, он то говорит, то кричит, то зловеще шепчет, то злорадно усмехается, монстр обещает, что никогда не оставит меня в покое, он без устали твердит, что он – это мое проклятие до последнего вздоха, бравирует, что я никогда не смогу вытравить его из себя, ибо он – это я, моя темная ипостась, другая сторона луны. Мои ошибки непростительны, но так и должно быть, ничего уже не изменить, и равнодушно спит город-призрак Чернобыль, я и сам теперь точно такой же призрак прошлого, вроде бы я существую в настоящем, но на самом деле меня нет, я остался в прошлом, сгорев дотла и будучи похороненным под тоннами серого пепла своих тлеющих грехов. Наверное, пришло время посмотреть на это самое время, оно равнодушно проходит сквозь меня, лишь изменяя детали моего автопортрета, и в тоже время отмеренное мне время нанесут на гранитный памятный камень, мне бы хотелось, чтобы меня похоронили в Питере, северной столице моей Родины, рядом с моим братом по этой жизни Иваном, хочу лежать с ним рядом в одной земле, а там уже как Бог даст. Время, увы, невозможно повернуть вспять, с огромной скоростью оно бежит только вперед, и ты никогда не сможешь отыграться, ибо время знает все твои карты, отныне время для меня – это кара, и, видимо, это и есть моя карма. Живые вампиры и стражи входят в церковь, как к себе домой, с легкостью переступая порог храма, однако я останавливаюсь перед широко открытыми дверьми и невольно замираю, есть ли право у бывшего стригоя входить в дом Божий, достоин ли я этой милости, после исцеления из сущности не – мертвого впервые я пришел на воскресную службу и не намерен уходить обратно, всю свою жизнь я шел только вперед, что бы ни готовила за очередным поворотом мне коварная насмешница-судьба. - Прости, Господи, что оскверняю твой дом своим присутствием, но мне жизненно необходимо быть здесь, это потребность моей грешной души. Ты позволь эту малость, Боже, своему слабому грешному рабу Димитрию… - безмолвно одними губами произношу я на своем родном языке, издалека глядя на алтарь с иконами, Всевышнему не нужны наши громкие крики в голос, он слышит даже самый слабый и еле уловимый шепот нашей души, выдыхаю и прохожу внутрь храма, садясь на одну из длинных скамей ближе к выходу. В большой просторной церкви при Дворе с высокими сводами, украшенной фресками с изумительной работы картинами из религиозного писания, отчетливо пахнет ладаном и горящими свечами, этот запах в храме невозможно спутать ни с одним другим, постепенно дом Божий заполняется мороями и дампирами, и священник в длинном бело-золотом торжественном одеянии начинает службу. Глядя на иконы с изображением Иисуса Христа, Божьей Матери и многочисленных христианских святых, я вслушиваюсь в каждое слово священнослужителя о милосердии и прощении Господнем, и мне донельзя хочется верить, что оно и обо мне тоже. *** POV Роза С Лиссой и Кристианом мы немного опоздали на воскресную службу, так как по дороге моя любимая принцесса случайно наступила на небольшой камушек и надломила высокий тонкий каблук на элегантных туфлях из кожи телесного цвета, из-за чего нам пришлось вернуться, чтобы белокурая моройка переобулась, и опять она выбрала туфли на шпильке, только на этот раз из светло-серой замши, Лисса такая Лисса, но от этого я ее люблю ничуть не меньше. Как только мы вошли в церковь, по отработанной привычке стража я пробежалась глазами по всему помещению, заполненном мороями и дампирами, и мой взор задержался на Дмитрии, мужчина весь в черном с ровной спиной сидел на одной из задних полупустых скамей и смотрел на священника, уже начавшего проповедь, Лисса поймала мой взгляд и, кивнув мне, вместе с Кристианом прошла вперед, тем самым безмолвно давая понять, что мне вовсе необязательно сидеть рядом с ней, за что я была благодарна моей единственной подруге. Переборов внутреннюю дрожь, я прошла к месту, где сидел Беликов, меньше всего мне хотелось, чтобы страж прогнал меня от себя на глазах у всех присутствующих в храме, все еще слишком свежи были в памяти его слова, сказанные в тюремной камере при Дворе, «Иногда любовь уходит. Моя ушла», и также хорошо мне запомнилось нежелание дампира в принципе видеть меня где-нибудь поблизости. Но, как говорится, «кто не рискует, тот не пьет шампанского», или если перефразировать эту поговорку касательно меня, «кто не рискует, тот не Роуз Хезевей», а потому я бесшумно опустилась на скамью рядом с Дмитрием, и тут же почувствовала взгляд кофейных глаз мужчины на себе, как будто я громогласно заявила о своем появлении всем присутствующим, несколько мгновений он ничего не выражающим взором смотрел на меня, после чего отвернулся и вновь устремил задумчивый взгляд своих темно-карих глаз на священника, ведущего службу. - Надеюсь, ты не станешь выгонять меня отсюда? – тихо спросила я на всякий случай, глядя на стража, не смотревшего на меня, поскольку не могла предугадать его следующих слов или действий, сейчас я не могла понять, о чем думает дампир, он оставался для меня закрытой книгой, а его мысли тайной за семью печатями. - Кто я такой, чтобы выгонять тебя из дома Божьего, Роза? Еще неизвестно, есть ли у меня самого право находиться здесь… - не глядя в мою сторону, тихо и мрачно с хорошо ощутимой горечью в мягком низком голосе с легким русским акцентом откликнулся мужчина, спасибо и за это, любимый. Всю службу я слушала священника в пол уха, наблюдая за Дмитрием, он же в противовес мне внимал каждому слову священнослужителя, и я более чем уверена, чувствовал мой взгляд на себе, но больше ничего не говорил, молчал, под глазами стража пролегли легкие тени, а он сам выглядел несколько уставшим, но при этом таким же донельзя привлекательным мужчиной, как и всегда, только чуть похудевшим, оно и понятно, тюремная камера не роскошный итальянский ресторан. Даже эта маленькая возможность просто посидеть рядышком с любимым человеком лишний часик была мне в радость, это любовь Беликова ко мне ушла, печально, но факт, а вот мои чувства к нему нисколько не изменились, как любила, так и люблю, всей душой, всем своим горячим сердцем люблю тебя, родной мой. После службы мне хотелось поговорить с моим любимым мужчиной, но судя по его настрою, я понимала, что это маловероятно, хорошо хоть не прогнал от себя подальше на глазах у всех, и за то спасибо, нужно уметь ценить малое, Роуз. Служба пролетела для меня незаметно, священник в нарядной бело-золотой сутане закончил свою проповедь, половину которой я попросту прослушала, не слишком вникая в ее суть, может, конечно, это и не очень хорошо, но я никогда не верила в Бога, а на воскресную службу в церковь ходила просто за компанию с Лиссой, которая в эти минуты вместе с Кристианом и остальными прихожанами покидала храм, проходя мимо моего ряда, утонченная моройка кивнула мне, давая понять, что я могу не следовать за ней, спасибо тебе, подруга, ты одна понимаешь меня, как никто другой. Церковь уже практически опустела, но Дмитрий даже не сдвинулся с места, продолжая сидеть неподвижно и задумчиво смотреть своими темными, столь любимыми мной глазами на иконостас, вероятно, погрузившись глубоко в свои мысли и совершенно забыв о моем присутствии рядом с ним, вот бы и мне узнать, о чем ты сейчас думаешь, родной мой, я бы много дала за это. - Дмитрий… - тихонько позвала я стража, осторожно коснувшись ладонью его рук, лежащих на коленях дампира с переплетенными пальцами, вероятно, это мое действие было неверным, и мне следовало просто тихонько сидеть рядом и не издавать ни звука, пока он не прогнал меня с глаз долой, однако я никогда не умела вести себя тише воды, ниже травы, а если бы умела, то, наверное, я была бы не Роуз Хэзевей, а каким-то другим человеком. Всегда горячие руки мужчины слегка дернулись при моем прикосновении, будто его ударило током, или же просто от неожиданности, и я по инерции тоже отдернула кисть, очнувшись от своего оцепенения и возвращаясь в реальность, Беликов повернулся ко мне лицом, несколько долгих мгновений смотрел мне прямо в глаза своими кофейными очами, где на их периферии плескались горечь и душевная боль, и я не смела отвести взгляда, а потом вдруг неожиданно тихо заговорил. - Я хотел бы написать о нас роман, но не нашел красивых нужных фраз. Сюжет был очень плох, и глупые слова все превратили в скомканный рассказ… - после чего с присущей ему плавностью в движениях мой любимый мужчина просто поднялся на ноги, не спеша покинул храм и медленно пошел прочь, не оборачиваясь. Через пару секунд я тоже вскочила на ноги и быстро выбежала на улицу, высокая фигура стража в черном удалялась прочь, а я стояла на месте, как вкопанная, и смотрела ему вслед, догонять дампира не имело никакого смысла, его фраза была более, чем красноречивой, чувствуя скапливающиеся в уголках глаз слезы, я невольно моргнула, и по моим щекам побежали слезинки, оставляя после себя мокрые дорожки от соленой воды, как же это больно, когда самый любимый человек на всей земле отрекается от тебя, сердце болит, а душа плачет кровавыми слезами. Неужели ты не видишь, Дмитрий, что безумно нужен мне, жизненно необходим, как воздух, без тебя я не дышу, не живу, почему ты отталкиваешь меня, родной мой, ведь только рядом с тобой я по-настоящему живу, а без тебя лишь существую блеклой тенью, ты в каждой частичке моей жизни, в каждом ее мгновении, все мои мысли только о тебе, ты и есть вся моя жизнь, мой дорогой, если на твое лицо падает тень, то и мой мир темнеет, я погружаюсь во тьму, тону в этой тьме, теряя саму себя безвозвратно. Я слышу даже то, о чем ты молчишь, ты не говоришь со мной, любимый, но я чувствую твою душевную боль, как свою собственную, тебя мучает вина за убийства, совершенные не – мертвым вампиром без души, стригоем, но как же ты не поймешь, что это не твоя вина, родной мой, ты вышел из тюремной камеры, но словно продолжаешь находиться в ней, отгораживаясь от всего мира, отгораживаясь от меня, наказывая себя таким образом. Ты один можешь стать утешением для моей печальной души, плачущей от разлуки с милостивым повелителем моего любящего сердца, но ты не утешаешь, тебе самому слишком больно, чтобы еще возиться со мной, знай, я нисколько не сержусь, любимый, даже самую малость, я буду ждать столько, сколько нужно, пока ты не обратишь взор своих задумчивых кофейных глаз на меня, ведь даже если я захочу куда-то уйти от тебя, я попросту не смогу, это просто невозможно, как не повернуть время вспять, моя душа, мое сердце, мое тело принадлежат тебе одному, и так будет до скончания времен. Каждая минута в разлуке с тобой убивает меня, мой дорогой, погружает в беспросветную тьму, но знай, я готова умереть тысячу раз подряд, лишь бы ты жил, и я буду ждать и верить, что хозяин всего моего бытия однажды вспомнит обо мне и вновь, как раньше, ласково назовет меня «Роза…», я буду жить только ради этого дня. - Господи, я никогда не верила в тебя, но если ты существуешь, прости Дмитрия за несовершенные им грехи, пошли ему моральных сил простить себя и жить дальше… Он ведь так искренне верует в тебя, Боже… - прошептала я, подняв голову к темному ночному небу, усыпанному мириадами сверкающих звезд, скоро полдень по моройскому расписанию, прямо противоположному человеческому распорядку жизни, и моя любимая Лисса уже наверняка ждет меня, а значит, мне пора идти, негоже заставлять принцессу живых вампиров ждать. Смахнув с лица очередные непрошеные слезы, я пошла по дорожке прочь от церкви, теплый летний ветерок выбивал короткие легкие прядки из моего довольно длинного низкого хвоста, и мне так хотелось, чтобы ветер перемен принес в мою жизнь что-то хорошее и светлое, а самым лучшим для меня станет возобновление отношений с Дмитрием, с полновластным господином моей души. Ты меня жизни научил, любимый, ты сам всей моей жизнью стал…