-

По всем законам жанра он должен был умереть в Черном городе и больше никогда не воскресать, как бы не просили об этом Бориса Акунина глубокоуважаемые читатели. Но нет. В «Не прощаюсь» Эраст Петрович появляется вновь, да еще и в чудненьком коверчике (небось персидский, да еще и молью попорченный). Еще бы лет эдак пять назад такой пассаж вызвал бы у меня легкое недоумение, зачахшее бы под магнетическим влиянием произведений Григория Шалвовича и никогда бы не воскресшее в отличие от Эраста Петровича. Сначала я разразился гомерическим хохотом и испугал кота, потом потрогал свой лоб и пощупал пульс. Я был абсолютно вменяем, слава Богу. И кот тоже. Мне не нужно было проходить Афганистан и Чечню, принимать участие в экспресс-допросах и переговорах с террористами, чтобы понять одно — не мог Эраст Петрович, ну, физически не мог своим спокойным холодным голосом сказать Масе: «Не ори! Голова болит», да еще и на японском, неродном языке. Он не мог это сказать, да не мог говорить что-либо, потому что при прямом огнестрельном ранении в голову не выживают. Вообще. Гасым выстрелил ему в лоб, в правую верхнюю часть черепа. И смущает эта фразочка из «Не прощаюсь»: «От смерти господина спасло только то, что револьвер был небольшого калибра. Убийце это оружие подарила женщина, которая любила господина». Неужели Гасым пошел на дело с дамским револьвером? Несурьезно. Очень даже несурьезно. Даже если «пистолетик» был дамским, то прямой выстрел в череп никого живым не делает. А Фандорин живее всех живых. Если бы Гасым кривым кавказским кинжалом разрезал Эраста Петровича на кусочки и Маса возил бы кусочки в шляпной коробке, то нечаянный выстрел в потолок или, пожалуй, укол булавкой возродил бы Фандорина и из такого нарезанного состояния. Дальше я читал «Не прощаюсь» с грустной ухмылкой-полуулыбкой, с какой обычно читаю очень слабенькую альтернативную историю, уже не удивляясь никакими неожиданными поворотами, ни ямам, ни Моной Лизой, то есть просто Моной. Было грустно. Конечно, после технократического и идиот-ического детектива я был готов ко всему, но только не к Эрасту Петровичу. После этого перестал радоваться, даже Алексея Парисовича Романова встретил холодно, будто он виновен в том, что Фандорин от второго выстрела проснулся. Жаль, безумно жаль, конечно, что Фандориана так закончилась нелепо и непонятно, что я поспешил с творчеством Акунина завязать, чтобы дальше не разочаровываться. Я на этом прощаюсь.