Часть 1

            Мне всегда казалось, что мой голос... неприятный. Не такой, какой хотелось бы слушать. Какой хотелось бы слышать.       Как будто барахлящий на морозе мотор не желающей заводиться машины. Может быть звук более отвратный? Когда холод пронзает до мозга костей, насквозь пронизывает ледяным рулём пальцы, раннее утро кусается за оголённые провода нервов, теребит их нагло в пальцах как ни в чём, а тебя наизнанку выворачивает. Заводишь машину, чтобы согреться, а она начинает издавать этот блядский звук. И глохнуть.       Почему люди возвели его в основной способ коммуникации? Впрочем, вслушиваясь в красоту человеческого голоса... в его нежную мелодичность, в эмоции, вплетаемые в него, в чарующую лёгкость и воздушность, ему доступную, учитывая и возможность пригвоздить к месту одной лишь сменой тембра... пожалуй, вопрос нелепый. Но отчего же тогда так... так... больно?       Почему тогда я не могу?..       Ненавижу.       Была бы возможность не использовать голос вообще, хватался бы за неё. Вцепился бы всеми когтями, какие только есть. Забыть его звучание, забыть то клокочущее чувство в глотке. Оставить отвращение позади... хах.       У меня был одноклассник. Подсевший ко мне однажды во втором классе. И так обратно и не отсевший. Парнишка удивительной болтливости. Наверное, ему было всё равно, есть ли в зоне слышимости живое существо или нет, он бы болтал вне зависимости от этого. Ему не нужно было отвечать и даже делать вид, что он разговаривает не с пространством, он разговаривал за нас двоих. И удивительно, даже при всём своём нежелании ни слушать его, ни видеть вообще, каждый раз ловишь себя на том, что прислушиваешься к удивительно мелодичному голосу. И разглядываешь невероятно живое лицо. Как забавно морщится переносица. Как слажено в тон голосу танцуют брови. Как плавно кривится линия рта. И глаза. Вечные странники. Блуждающие по сему сразу и не по чему в частности, глаза, уносящие его сознание то в бездну воспоминаний, провоцирующих эмоции на лице, то в поток мечущихся мыслей, то ещё куда-нибудь прочь от этого мира. Его взгляд невозможно было поймать, невозможно было уследить за ним. Можно было играть с ним, как с солнечными зайчиками, на скучных уроках.       Несмотря, однако, на его способность говорить абсолютно обо всём, он не был душой компании, любил шумные тусовки, но выпадал из них так же легко, как и вливался. Я их любил только за заполнение пространства звуком, мешающим слышать меня и освобождавшим тем самым от необходимости говорить. Всё равно ж не слышно. Нет, говорить-то я мог, конечно, но глухота моего голоса таяла в других звуках, как карамель на сковороде, а мне доставалась шкворчащая неприятность в горле. К чёрту.       Нам было по пути — его дом в паре кварталов от остановки моего автобуса. И он таскался со мной каждый школьный день, проходил эти лишние кварталы, не спрашивая, не предлагая, просто шёл со мной, сажал меня на автобус, не прекращая, по-моему, болтать, даже когда автобус закрывал двери и увозил меня.       Но именно тогда получалось выиграть ту игру — если глянуть сквозь автобусное стекло, можно поймать прикованный к моему силуэту взгляд. Приподнятые брови. Полуулыбку.       Отражает ли выражение его лица что? Каждый раз этот не имеющий ответа вопрос распухал в моей голове, тёрся отчаянно о стенки сознания, зрел. Бессмысленно. Бесплодно.       Что плескалось в застывших глазах, не на мгновение не прекращающих свой бег, в глазах жизнерадостного парнишки, что?       Кусать измученные губы. Мять перетёртый уже едва не в муку проездной. А ему ведь и двух недель нет... И думать, думать.       Мы проходили мимо его поворота. Он замер, и лицо его отразило муку принятия сложного решения. Смотрел себе под ноги и отчаянно хмурил брови.       Я смотрел на него с удивлением, пытаясь догадаться, чего творится у него на уме. Он не хочет идти дальше? Не за чем. Я в состоянии довести себя до остановки.       Шагнул вперёд, пожав плечами, и он неуверенно окликнул меня.       — Ты... не хочешь зайти ко мне? — тихо спросил он, теребя рукова куртки. Таким я его ещё не видел. Что-то... непонятное неприятно зашевелилось в душе.       Я повёл плечами и мотнул головой. Странный жест, на самом деле. Его можно оценить и в «да», и в «нет» ситуативно.       Он решил, что «да». Блеснул глазами и, уже зашагав в сторону своего дома, вдруг остановился и повернулся ко мне. Проверяет, что ли, иду ли я?       — У меня дома... брат. Ладно?       Я чувствовал себя предельно странно. Ладно? Что мне его брат? Куда можно деть брата? Он и должен быть дома... наверное.       — У него уроки раньше заканчиваются, так что он дома всегда раньше оказывается...       И это волнение едва не дрожью в голосе. Чёрт побери, да что с его братом не так? Или с ним? Или?.. Может, пойти на автобус? Проклятье. Можно просто взять и уйти? Об этом нужно сказать... он ведь обидится. А завтра всё равно спросит, почему я ушёл.       Словно почувствовав мои мысли, он повернулся. Улыбнулся и, гремя ключами, ускорил шаг.       На пороге квартиры нас встретил он.       Брат.       Я сделал невольный шаг назад и упёрся спиной в закрывшуюся дверь.       Мальчик пятнадцати лет. Словно обёрнутый в белое, он горел, слепил белоснежностью своих волос. Мёртвенность пронзительно синих глаз, обрамлённых бархатом инея ресниц, заставила всё внутри натянуться, сжаться в восторженном трепете. Ни одним мгновением не переменившееся, мраморно-белое лицо, словно отлитое из чего-то. Если бы он на моих глазах не моргнул, я бы решил, что это шедевральная скульптура какого-то гения.       Вжимаясь в дверь, я неловко поднял ладонь и приветливо махнул ею. Он поднял в ответ, но без движения. Лишь разогнул тонкие пальцы, полоснувшие по моему чувству прекрасного, и опустил руку.       И только сейчас я заметил выглядывающие из-под волос уши. Островатые, торчащие забавно.       Лопоухий. Хах. Что же творит природа? Великолепное лицо, маленький, немного вздёрнутый нос, безупречной чистоты белые волосы, аквамариновые глаза. И — нелепо торчащие ушки.       Притащивший меня друг было поднял руку, но мальчик резким движением повернул голову. И словно ледяной водой окатил брата полным злости взглядом. Лицо оставалось по-прежнему невыносимо мёртвым, а полные обиженной решимости глаза, объятые синим пламенем, горели. Парнишка опустил руку, поджимая губы.       Ни звука.       Эти двое, очевидно, понимали друг друга без слов.       Мальчик не менее резкими движениями скрылся в одной из комнат.       Я бросил на друга вопросительный взгляд, но тот лишь мотнул головой и стянул с ноги ботинок.       — Ты будешь чай? — дождавшись кивка, продолжает, — зелёный с жасмином пойдёт?       Знает, как правильно задавать вопросы. Никакой альтернативы. Только да или нет. Ха, звучит иронично. Каламбур моей жизни.       — ...такое забавное лицо сделала историчка, когда узнала, что я написал контрольную по математике на «отлично». Она меня совсем не ценит по достоинству!       Ну вот, начал приходить в себя. Всё возвращалось на круги своя.       Одноклассник рассказывал о том, как они с друзьями однажды потеряли одно весло и гребли на одной стороне вторым веслом, на другой — всеми свободными руками. Ароматный чай меня успокоил, и я почти забыл о мальчике, поразившем и очаровавшем меня.       И тут он вломился на кухню. Царапнул меня взглядом и, вздёрнув подбородок, упёрся глазами в старшего брата. Тот замолчал, болезненно изгибая брови. Смотрел в ответ. Давился застрявшим в горле вопросом, нервно ковырял пальцем стол. И молчал.       Мне больно было видеть его молчавшим. Больно было находиться в той повисшей между нами тишине. Она давила на меня, неожиданно неприятно тяготила слух. Отчаянно хотелось, чтобы кто-то сказал хоть что-нибудь. Но сам я не мог, не при этом мальчике. И если мой товарищ ещё сколько-то осведомлён об отвратительной особенности моих голосовых связок, то мальчик... Между бровями мальчика залегла складка. Та самая — принятие тяжёлого решения.       Он снова царапнул меня взглядом. Взглядом отчаяния? И, поджав губы, вскинул вверх правую руку, более меня не замечая. Брови его брата отопело взлетели вверх. А пальцы мальчика быстро забегали в воздухе, складывая из букв слова, из жестов — предложения.       До боли сжав моё сердце, внезапная догадка электрическим разрядом прострелила всё моё тело, заворачивая меня в оцепенение. Когда одноклассник, вскинул руку в ответ, не раскрывая рта, ответил брату, меня охватила дрожь. Я был поражён, я был ошарашен. Меня охватило непонятное, нездоровое ликование. Беззвучный разговор был пронзительнее выверенных музыкантом с абсолютным слухом скрипичных нот. Я смотрел на диалог безумно красивого мальчика с торчащими глухими ушами. Чьё лицо, мёртвое и бледное для меня, зачаровавшее неподвижностью ошаравшившее, ожило в разговоре с братом. Не менее эмоциональное, чем его.       Плавился от восторга я, отыскавший свой идеал.       Это было то, чего так отчаянно желала моя изболевшая душа. И я наконец обрёл это.       Этот мальчик, не любивший себя и свою особенность, раскрыл глаза мне, ненавидевшему свой голос.       — Ты можешь научить меня также? — хрипло уронил я, когда мальчик снова исчез. Парень, потерявший в пространстве взгляд, вздрогнул и изумлённо уставился на меня. Я говорил редко, но говорил же! Незачем так удивляться.       — Если ты этого хочешь, то... конечно.       Счастье, пожалуй, всё же было в этом мире.