Часть 1

      Её кожа нежна, как клубничный пудинг. Пахнет цветами, названия которых мужчина и думать забыл уже тысячу лет как.       Он оставил в память о ней одну единственную вещь – небольшой платок, безвозмездно отданный тому в момент, когда капрал умудрился облиться чаем. Ужасные. Ужасные люди посмели толкнуть воина, пошатнув не только его самообладание, но и мысли. Петра в тот момент так забегала, так закрутилась. Заволновалась, как бы мужчина не обжёгся, как бы не осталось на нём новых, и без того частых ран.       Руки тянулись к щеке, вытирая терпкую, крепкую на вкус влагу. Конечно, Леви убрал от себя мягкие пальцы, но платок всё же взял, намереваясь, после, оставить у себя в комнате. Не смог. Вышитый криво-косо утёнок на самом краешке напоминал мужчине каждый раз о Петре. О её нежных, как ни странно, руках, которые так бережно касались к нему в те редкие, необычайно короткие моменты, когда Аккерман позволял. Он жалел. Жалел об этом именно в тот момент, когда бездыханное, сломленное тело летело с повозки вниз, под ноги тем самым мразям, лишившим её жизни. Взгляд долго держался на окровавленном мотке ткани, обнимавшем тело умершей. Ей уже не суждено было вернуться в строй. Не суждено было стать чем-то более близким, чем раньше. Нет, он, конечно, ни за что бы не подпустил её к себе ближе – просто не мог. Это проклятье такое: подпускает кого-то – и нате. Очередная смерть. Он корил себя за это уже после, когда тело пропало из виду. Её кожа станет пылью?       Вся ночь до этого была прохладной. Настолько жестокой, что в комнате капитана раздался тихий стук. Как если бы человек, внезапно пришедший в три часа ночи, вообще не собирался стучать. Мужчина, как и всегда, спал в кресле, просто потеряв желание отдыхать в кровати. Впрочем, сон, который так и не смог нормально прийти, легко убежал вдаль, помахав Леви на прощание рукой. Голос мужчины был спокойный и тихий, хоть и казался, возможно, раздражённым. Тяжёлая, массивная дверь отворилась, потирая своим низом шершавые кирпичики замка Разведки. Под деревяшкой уже давно образовался заметный след. Говорят, камень твёрже дерева? Но порой даже чему-то мягкому сталь нипочём – стоит только захотеть.       Девичья фигура плавно влилась в комнату: в пальцах был зажат небольшой подсвечник, а сама виновница света едва горела, так и намереваясь потухнуть. Петра же, совсем не по обычаю, была одета во что-то непривычное, удобное, слишком уж отличающееся от обговорённой по уставу форме. Это была длинная, закрывающая тело девушки рубашка белого цвета, грязная в некоторых местах. С небольшой досадой капрал узнал в этом предмете гардероба свою вещь. Когда-то давно ему пришлось поделиться с Петрой своей одеждой. Её нога истекала кровью, а рубашка была полностью порвана – повредилась после падения. В тот день Леви сам подошёл к новобранцу, бескорыстно одолжив той часть своей одежды. Не надетой на него, конечно же. Очень странно, что именно тогда мужчина нёс с собой мешок с вещами. Забавный момент: сначала он дарит ей что-то, затем она благодарит его своей же. Что дальше?       Шаги останавливаются всего в метре от кресла, обнимающего своими мягкими ручками крепкое, хоть и небольшое тело мужчины. Петра закрывает глаза, хмурится, глотает ком в горле, как если бы это могло её сейчас спасти, и на немой вопрос Леви выдыхает тонким потоком воздуха на и без того страдающую свечку. Свет пропал, как и пропала надежда на то, что девушка в своём уме.       Подсвечник оказывается на полу и, не привыкшие к темноте серые, угрюмые глаза не сразу различают, как бледные пальцы, дрожа, отчаянно цепляются за пуговицы на рубашке, стараясь скорее избавить мягкую, пусть и небольшую, грудь от плена ткани. Леви делает попытку что-то сказать – сам себя не узнаёт. Слова отдаются немым звуком. Он только и делает, что наблюдает внимательно за тем, как смятая рубашка медленно расходится в стороны, лишая мужчину комфортного состояния. Ему неуютно. Нет, это не неприятное чувство. Просто непривычно и необычно сидеть вот так. А Петра молчит, она не смотрит в глаза Аккерману, не смотрит даже в его сторону, только медленно поднимает обессиленные от волнения руки вверх, пальцами хватаясь мягко за воротник да раздвигая тот в стороны. Ткань расступается, оголяя ключицы девушки. Бархатная, нежная кожа. Она ведь пахнет цветами, и сейчас этот запах так чутко ощущается мужчиной, что тот невольно вжимается в кресло, ощущая прилив жара по всему телу.       Внезапно девушка останавливается. Она совсем не знает, что делать дальше. Готова сейчас голову оторвать тому, кто надоумил её быть увереннее, храбрее. Да лучше уж титана убить, вырезав тому шмат мяса, нежели стоять вот так перед тем, от чьего взгляда таят вены, будоражится затылок и выливается океан из своих берегов. Океан её мыслей.       Всего маленький шажок, и Петра на ватных ногах подступает к капралу ближе. Руки к тому пока не прикасаются. Боязливо девушка становится на колени перед Леви, продолжая стягивать с себя рубашку. Окно открыто. Ветер, по-хозяйски обхаживающий комнату, заставляет кожу покрываться мурашками, начиная свой марш от поясницы и добегая до давно покрасневших щёк.       Глаза закрываются сами. Петра прекрасно запомнила расположение крепких, покрытых мозолями рук. У неё самой они были, которые Рал так отчаянно скрывала от других. Негоже ей, душе личной команды Аккермана, быть не той, какой её представляют.       Аккуратные пальцы цепко берутся за кисть мужчины, а затем поднимают ту выше. Леви не сопротивляется, хотя мог бы. Это придаёт уверенности, но уже через несколько мгновений кисть замирает, не позволяя двигать себя. Вместо этого вторая конечность капрала тянется вперёд, пробуя девушку на ощупь. Мягкая. Слегка шершавая из-за мурашек. До одури нежная. Как такая вообще смогла убить титана? А Петра тает. Растворяется в этом целиком и вовсе не замечает, как уперевшись свободной рукой о колено капрала, подаётся вперёд, пытаясь вжаться в его руку всем лицом. Ладошка хватает пальцы мужчины и позволяет девушке запросто уткнуться губами в ладонь её капитана. Губы целуют каждый сантиметр грубой кожи, оставляя лёгкие мокрые следы от слюны. Капрал не реагирует, не отдёргивает руку, не возникает, не пытается вытереть её. Он расслабляется, позволяя делать Петре то, что ей сейчас, чёрт подери, необходимо.       Поцелуи поднимаются к запястью. Девушка плачет от переизбытка эмоций и ощущений. Не может сдержать себя. Просто не в состоянии. Пальцы всё крепче и крепче обхватывают кисть, оставляя бледные следы на и без того лишённой загара коже. А губы двигаются выше, сдвигая ткань рукава чистой, опрятной рубашки. Она и сама не понимает, как умудрилась расстегнуть пуговицу, задрав одежду над локтём. Поцелуи переходят на ложбинку около сустава, а затем девушка пятится назад: ей уже давно не хватает дыхания. Совсем не хватает. Обе руки сейчас лежат на коленях мужчины, а сама Петра старается восстановить свой разум, хватая жадно ртом воздух. Лицо мокрое от слёз и отсвечивает лунным светом. Так красиво.       Леви пытается переступить через себя. Он действительно неравнодушен к ней. Давно не равнодушен. Слишком давно. Но вместо этого, сам не ведая для себя, тянет свободную руку вперёд, ласково поглаживая тыльной стороной ладони висок девушки, а затем и её лоб. Взъерошивает волосы. Путает пальцы в солнечно-огненных локонах, а затем, забывшись, тянет девушку прямо за пряди на себя, заставляя подняться чуть выше. Шероховатые, немного обветренные губы касаются век Петры, смакуя её слёзы на вкус.       Поцелуи опускаются ниже лишая девушку следов соли на щеках: сначала одна сторона лица, затем другая; далее виски, лоб, аккуратный носик и подбородок, давно горячий от дыхания. Мужчина всё не решается коснуться её губ. Знает: потеряет девушку тут же. Но, Дьявол, она сама тянется вперёд, касаясь припухшими от укусов её самой же уст к устам Леви, срывая его личные замки со всех дверей, прочно запирающих эмоции на замок.       Пальцы путаются в волосах ещё сильнее, переводят подушечки к затылку, всё больше впечатывая губы Петры в своего хозяина. Горячий язык легко скользит внутрь рта, встречая сопротивление в виде ряда красивых зубов, но и те расступаются под мужским напором, позволяя капралу без труда добраться до языка девушки. Вот она, перед ним, подчиняется ему, как и в жизни. Но сейчас всё по-другому. Второй рукой он крепко берёт Рал за плечо и тянет к себе, поднимает, окончательно лишая её одежды — рубашка просто спадает вниз, оголяя плечи и бледную грудь, покрытую веснушками. Подумать только: вот где эти отметинки спрятались.       Как только девушка оказывается у него на коленях, боком к любовнику, капрал обхватывает ладонью шею Петры, сжимая её горло. Он душит, пытаясь подчинить ещё сильнее. Нет, это не попытка подмять под себя. Он просто окончательно лишает её разума, заставляя потерять дыхание. Поцелуй обрывается стоном, разливающимся трелью по комнате.       Руки Петры крепко цепляются за плечи капрала, не давая ей упасть, в то время как сам мужчина переносит конечность ниже. Проводит пальцами по ложбинке между ключиц, оставляет своё тепло на длинных косточках, выделяющихся на миниатюрном теле девушки, а затем ниже, пройдясь по каждой маленькой веснушке, будто бы это был путь, заранее выстланный для него. Для Леви.       Пальцы сжимают вздымающуюся от рваного дыхания грудь, сминая сосок между средним и указательным пальцами, да принимаются аккуратно массировать плоть, не оставляя девушке и шанса на то, чтобы оправиться, чтобы упорхнуть из его объятий куда-то далеко. А она и сама уже давно потерялась: давно покрыта цепями, губившими её с самого первого взгляда Аккермана в её сторону. Болезненно, крепко, жадно железо обрамляет её душу, никуда не позволяя деться от любовника, вынуждая оставаться на месте. Она действительно любит. Каждый его вздох и крик в её сторону. Знает: он просто боится.       Свободная от ласк рука ложится на талию Рал, нежно прижав ту к мужскому телу ещё ближе. Петра без сил валится на торс капрала, немощно утыкаясь в его шею носиком. Урчит утробно. Хмурится, прислушиваясь к чувствам. Леви знает: девушка давно к этому готова. Но у них ведь ещё много времени, верно?       Губы вновь касаются лба, успокаивая девушку, говоря, дескать, «я здесь, я рядом». Бедром Петра чувствует его плоть, жаждущую продолжения. Жаждущую её. Сейчас. Прямо здесь. И, сама того не понимая, ведомая чем-то звериным, чем-то магическим, горячим, касается рукой крепкого бугра под штанами, всем телом в очередной раз покрываясь мурашками. Мужчина тоже выдыхает утробно, и ещё сильнее сжимает рукой грудь, возможно даже оставляя после себя след.       Тёплые руки уже вместе трудятся над одеждой. Пальцы едва-едва способны расстегнуть холодную пляжку пояса, совсем не в состоянии лишить Леви этой части обмундирования.       Рал давно потеряла себя и сейчас уже не может продолжать, почти сдаётся на полпути. А он чувствует это, и потому уже через мгновение крепкая ладонь ложится на аккуратный локоток, направляя руку. Дрожь исчезает. Также стремительно, как и неуверенность.       Пальцы ловко поддевают кусочек стали, вдетый в небольшое отверстие, да вытягивают тот, наконец расстёгивая жадные до пыток штаны. Запах был безумным. Она почувствовала его, как только орган, лишённый своего плена, оказался снаружи. Пальцы пугливо касались к этому «месту» изучая каждую заметную венку, покрывающую ствол. Слегка острые ногти добавляли этому месиву чувств ещё больше ощущений, лишая даже капрала доброй части своего самообладания.       Резкое движение отрывает девушку от своего исследования. Леви, не без труда, от жара, поднимается прямо вместе с ней с кресла и делает несколько шагов в сторону. Никто не знает, что было сейчас у него на уме, но округлая, хоть и небольшая задница была усажена на деревянный подоконник, заставляя Петру ощутить спиной ещё больше холода ночи. Она отпирается, пытается вернуться во тьму комнаты, лишая капрала возможности увидеть её. Он же держит крепко. Знает, что окно его комнаты не видит никто, а значит он может делать сейчас всё, что захочет. Хотя, на самом деле, сейчас ему вообще было плевать, увидит ли кто-то их или нет.       Девушка вновь плачет от нахлынувших чувств, но вместо вечно холодного взгляда, Леви смотрит на неё с вожделением да берёт обе кисти в свои руки, сжимая те в замочек, и к губам своим. Целует успокаивающе каждый палец, а затем и ладошки раскрывает, теперь уже языком оставляя на бледной коже рыжей мокрые следы. Петра уже и не знает, что делать. Мужчина внимательно пожирает желанное тело взглядом, рассматривая каждый его сантиметр, каждую складочку нежной девчушки, каждую ложбинку, шрам и ожог от крови титанов. Её кожа всегда так остро реагировала на подобное.       Рал перестаёт сопротивляться, поэтому любовник осторожно раздвигает её ноги, оказываясь между ними. Орган был скрыт вывернутой из-под штанов рубашкой, но сейчас и не его время. Наоборот, Леви только успел зажечься, придвигаясь ближе к терпкой шее. Он достаточно низкий, отчего приходится проявить усилие для того, чтобы дотянуться до солёной кожи. Впрочем, губы всё равно жадно впиваются в чувствительный участок кожи Петры, оставляя след. Нет, он не хотел этого – это вышло само. Само, чёрт подери. И это сжигало внутри все двери, которые, несмотря на разрушенные замки, всё ещё были закрыты.       Ладонью Аккерман прижимается к прохладной от ветра спине, будоража сознание девчушки ещё сильнее, и в то же время он крепко, до одури жадно хватает её за грудь, сминая, массируя мягкую плоть ладонью. Сосок пленится пальцами, выкручивается подушечками, сжимается грубой кожей мужской руки, вынуждая Петру тихо, до одури стонать, кусая и без того покрасневшие губы. Ладонь опускается ниже, под полушарие, ощущая выступающие рёбра, их рельеф, и трепетный, напуганный стук сердца под толщей мышц и органов.       У Леви срывает крышу. Он уже не в состоянии контролировать себя. Конечность опускается ниже… Она что, без трусиков?! Пальцы ощущают мягкий, рыжий слой небольших волосков на лобке, а затем опускаются ниже, между половыми губами, касаясь ужасно нежной кожи внутри. Она настолько влажная, что от подобных движений даже звук разливается, сводя капрала с ума. Он довольно крепко сжимает ладонью промежность, не контролируя себя, а затем направляет пару пальцев внутрь, ловко проскальзывая до их основания. Петра морщится. Ей непривычно. Неужели?       Фаланги сжимаются, и ласковые толчки освобождают очередную порцию стонов из девичьих лёгких, которые в свою очередь растворяются под звёздами. Они сохранят сокровенную, горячую тайну этих двоих. Покрытая мозолями ладонь довольно быстро пачкается в смазке, а узкая промежность слегка расширяется, сжимается вокруг пальцев, так и норовя в очередной раз просто не выпустить Леви из своих жадных объятий.       Петра вздыхает и хватается обеими руками за плечи капрала, не позволяя тому отстраниться. Однако сейчас её поведение меняется: она скулит, ноет, умоляет Леви продолжить. А тот и не в силах отказать. Прошептав на ушко: «вот так», член, направленный внутрь рукой, погружается в девушку сразу до конца, лишая ту последних мыслей. Она едва не вскрикивает от ощущений, впиваясь коготками в мышцы любовника, оставляя рваный слой кожицы на его теле. Совсем не заботится сейчас о мужчине. Не то, что обычно.       Толчок. Ещё один. Ещё. Поначалу двигаться сложно. Мужчина старается делать всё аккуратно, но прижимающие его пятки за ягодицы к себе, к телу любовницы, не позволяют капралу медлить. Он берёт её руки в свои аккуратно и ставит по обе стороны от круглых бёдер, а затем толкает Петру назад, вынуждая упасть на спину и, на её же страх, просто выпасть торсом из окна, оказавшись головой снаружи здания. Воздух пьянит. Одурманивает. И отрезвляет, как ни странно. Холод возвращает солдата в реальность, отчего та хватается пальцами за подоконник. Не от страха. Знает: Леви не отпустит её. Хватается из-за чувств, переполнивших хрупкое тело.       Фрикции возобновляются, в очередной раз доказывая обоим, что всё человеческое давно ушло. Осталась только горячая, жадная, изувеченная любовь, испепеляющая все мысли своим жаром. Аккерман двигается рвано, уже не может так же легко контролировать себя, а затем поднимает тоненькую ножку выше, раскрывая промежность ещё сильнее, да укладывает ту на своё плечо, делая позу куда более развратной. Он смотрит вниз, благо, луна хорошо освещает картину. Мягкая, красивая вульва каждый раз набухает от толчков, раскрывается, пропуская внутрь себя член с каждым разом всё охотнее и охотнее. Леви и сам уже рычит от жара внизу. Это его личное море. Ещё не океан, но уже что-то, что способно утопить капрала в себе.       Пах каждый раз вдалбливается в таз любовницы, издавая мокрый шлепок, добавляющий колорита к ощущениям обоих, в то время как сам мужчина постепенно начинает двигаться сильнее. Амплитуда сходит на нет, вместо этого движения становятся глубже и сильнее. Он налегает на Петру всем телом, заставляя девушку слегка съехать вперёд, ещё сильнее выпав из окна. Адреналин заполняет разум, сводит с ума, вынуждая Рал крепко укусить себя за руку, скрывая стоны.       Агония длится, казалось бы, несколько часов. Но вместо завершения Леви останавливается, осторожно выйдя из Петры и, на её не понимающий взгляд, тянет ту к себе за руку, заставляя встать на обмякшие ноги, которые и не держат-то вовсе, но всё равно позволяют девушке стоять вот так. И откуда внутри мужчины столько сил? Он отходит назад и сразу после тянет подопечную на себя. Несколько жёстко, но всё ещё заботливо, пока та не прижмётся животом к столу, стоящему около стены, «лицом» ко входу. Нагая грудь ложится на холодную столешницу, в очередной раз вызывая табун мурашек, а мужчина становится сзади, направляя набухший донельзя орган во влагалище. Леви входит совсем уж по-хозяйски и с ходу принимается жадно толкаться, будто бы совсем забыв про ощущения девушки. Теперь она может стонать, и капрал, забрав руку из хватки зубов Петры, заводит конечность назад, добавляя её ко второй, ещё до этого взятой в плен. Теперь у любовницы просто нет выбора. Она умрёт в этом. И переродится.       Всё закончилось настолько резко, что девушка не смогла даже опомниться вовремя. Член слишком быстро выскользнул из неё, вызывая несколько разочарованных стонов, а затем прижался всей длиной к ложбинке между ягодиц, потираясь осторожно стволом. Горячая, липкая жидкость брызнула прямо на спину Петры, помечая девушку своим запахом, своим наличием даже. А затем капрал отпустил её. И даже сам завалился сверху. Нет, он вовсе не устал, но сейчас ему было необходимо вот так обнять её, прижав к себе. Наладить дыхание. Осознать вообще то, что сейчас произошло.       Семя он стёр только через время, когда то засохло наполовину. Позже Леви будет бурчать о чистоте, о том, что правильно убираться сразу, но сейчас он осторожно поднимает обмякшую девушку, берёт её на руки, под колени и спину, и несёт дальше в комнату. Это ведь ещё не конец. Она не успела достигнуть чего-то по-настоящему волшебного. Брезгливость куда-то ушла максимально. Капрал устраивается между ног уложенной на спину девушки, наконец ощутившую под собой мягкую постель и подушку. Но вместо того, чтобы положить её под голову, Петра хватает ту руками и крепко обнимает, пытаясь спастись в холоде постельного белья.       Губы касаются девушки аккуратно. Сначала внутренней части колена, затем и бедра. Леви пробует её на вкус, кусает, наконец оставляя собственные следы. Теперь уже намеренно. Нарочно. Он метит её от других, принимая в конце концов свои эмоции. И уверенно подбирается ближе к промежности, оставляя на лобке невесомый поцелуй.       Высунутый язык касается пугливо спрятавшейся пуговки клитора: капюшон надёжно скрывает столь чувствительную часть под собой. Но от капрала он уже не может уйти. Кончик языка мужчины принимается к действию, в то время как руки крепко прижимают Петру к себе за бёдра, позволив согнуть ноги в коленях.       Одна рука девушки ложится на макушку капралу, не найдя для себя другого места, в то время как голова любовницы опрокидывается назад.       В очередной раз оба пальца проникают внутрь красавицы, принимаясь шевелиться там, раздвигаться на манер ножниц, сжиматься в фалангах. Язык же не уступает. Мужчина отчётливо чувствует собственный вкус, но всё равно продолжает доводить его подопечную до исступления. Ждать нужно было недолго. Всего несколько десятков секунд, и мелкое тело сводит жадная судорога. Ноги сжимаются, хватая голову капрала в плен, пока тот, не останавливаясь, а наоборот, добавив к движениям, продолжает, не оставляя в мозгах Петры и намёка на мысли. Она закатывает глаза, сжимает в руке волосы возлюбленного и, как только волны отступают, обмякает, стараясь восстановить дыхание.       Попытка капрала лечь рядом пресекается. Сама не понимая, откуда у неё взялись силы, Рал тянет любовника на себя, уже куда увереннее, чем в первый раз, впиваясь в его губы. Пробует на вкус любовника. Чувствует, насколько она солёная внизу, но продолжает, не отступая и на мгновение. Сейчас он принадлежит ей, а потому девушка уже не отступит. Она тонула в капрале почти полчаса перед тем, как обессиленно завалилась назад, позволяя наконец мужчине лечь рядом. Вес Петры совсем не играл для него роли в тот момент, когда крепкие, горячие руки перевернули девушку на бок, спиной к капралу, да притянули мягкое, воздушное тело на себя, прижав ягодицы к паху. Плоть вновь встала, но даже несмотря на обилие сил у мужчины, Петра выдохлась ещё с десяток минут назад, а потому Леви лишь крепче прижимает к себе небольшой комочек, подтягивая ногой простынку.       Летом жарко, но ветерок, гуляя, заставляет гусиную кожу выступать от холода. Ткань ложится на девушку по пояс, теперь не позволяя той замёрзнуть, а лоб любовника прижимается к спине любовницы. Конечно, предварительно Леви поправил рыжие волосы, чтобы не лечь на те ненароком.       Из мыслей его выводит мужской голос, зовущий капрала откуда-то из толпы. Это отец Петры? Душа в пятки убегает. У Аккермана просто нет духа сказать что-то в ответ. Мысли мечутся из стороны в сторону. Он ненавидит себя за это. Ненавидит за своё проклятье. За то, что подпустил девушку слишком близко, за что поплатилась она. Его рыжее солнце. Но не он. Отец бубнит что-то, говорит о том, что она ещё молода? А сколько ей? Не больше семнадцати. Зубы сильнее сжимаются, отчего в челюсти возникает неприятное, тянущее чувство. Рука крепче сжимает платок, украшенный вышивкой кривого утёнка. А голос, ровным холодом, убивает в отце девушки всё живое.       — Петра мертва. Она пала героем. Разведка получила много ценных сведений. Ваша дочь будет вечно жива среди тех, кто знал её. Прощайте.