Колодец мертвецов

***

      Столь многое выветривается из памяти и увядает в гнусной тоске прошлого: теряются идеи, рушатся планы, уходит былая цветовая гамма мыслей, будто выводятся грязные тёмные пятна. Как же разнообразен был окрас в раннем недосягаемом детстве: там и ясное синее небо; сочное разнообразие зелёного в молодой флоре; яркая, выжигающая глаза, желтизна мчалась отовсюду навстречу свежему взору и, даже мрак туманов мне казался то ли алым или розовым. Теперь же всё затмил единый плотный тон серо-голубой тени, что не сползает с глаз вечным кошмарным сном. И всё, что остаётся мне — смириться. Смириться с этой гадкой тенью, преследующей меня повсюду, мучая и отравляя разум. Я задыхаюсь. Литрами хватаю чистый воздух, но не нахожу в себе сил выдавить из него необходимый кислород. Бесконечная пытка жизни тяготит меня, читатель верно уже понял, но так было не всегда. Сегодня я вернусь в прошлое, всё ещё яркое и разноцветное.       Люди редко помнят во взрослом сознательном возрасте, какими были их детские непредвзятые мысли, свежий незапятнанный взор. К сожалению, это не касается меня. Я действительно сожалею, ведь мне, бесспорно, хочется забыть эту историю, испепелить напоминания о ней в недрах своей плоти и жить как все, ночью засыпая в срок. Но муки неумолимы, я вновь вижу тот момент, когда закончилось моё детство, облезли все цветные краски и заменой стал им мёртвый серо-голубой туман. Проклятие всевластно надо мной, а я его верный слуга, почётный титулованный безумец.

***

      Вернусь примерно на двадцать лет назад, когда мне было около десяти. Я слабо помню себя в этом возрасте, но некоторые сведенья, сказанные моими близкими, и мои собственные ощущения могут составить достаточно точную карту моего характера. Эта карта вырисовывалась таковой: спокойный, застенчивый, необщительный и совершенно пассивный ребёнок. Я не любил играть с другими детьми и не умел находить с ними общие интересы, причиной этому всему было моё слабое здоровье, которое просто не позволяло мне быть активным. Естественно, в подобном возрасте сложно быть участником каких-либо дружеских компаний, ведь всем хотелось прыгать, скакать и лазить, к чему я не имел способности и сил. Таким образом, мне приходилось проводить своё свободное время в одиночестве. Но, как ни странно, я совершенно от этого не страдал и, кажется, даже не стыдился своего здоровья, ведь человек, особенно маленький, ко многому готов привыкнуть.       Судьба изменчива, верности от неё не стоит ждать. Вскоре моё терпеливое одиночество было нарушено совершенно неожиданным человеком. Другом. О нём и будет сей рассказ, а начну, пожалуй, с того, каким образом нам пришлось столкнуться и познакомиться. Мои родители водили крепкие связи с одним вдовцом профессором, что жил напротив нашего дома, через дорогу, можно сказать сосед. Он часто пользовался гостеприимностью моего отца и всюду за собой таскал своего сына — единственное напоминание о покойнице жене. Мальчик был примерно на год старше меня, что столь незаметно в раннем возрасте, по крайней мере, внешне. Профессорский сын имел некую особенность, но сложно понять какую именно. Он, как и все дети был игрив, болтлив, весел и беззаботен, но лишь узнав меня немного ближе, умерил свой азарт и тут же сделался спокойным джентльменом с нотами душевной простоты.       Много времени мы проводили вместе, мой новый друг был отменным сказочником и знал множество старинных легенд. Когда он говорил, его речь завораживала меня и увлекала за собой в историю. Я был вечным слушателем с раскрывшимся от изумления ртом, лихорадочно впитывая каждое слово, выпущенное из его уст и тут же упавшее в моё сердце. Впервые ощущалась подобная привязанность во мне, ничего так не хотелось, как вновь составить этому сказочнику компанию, где бы то ни было. Порой он мне казался старым мудрым колдуном, что заклинанием был заточён в детское тело. Отчасти подобное ощущение составилось от того, что темы его историй чаще всего имели оккультный характер. Да и друг мой, не смотря на юный возраст, разумом своим совершенно не походил на наивное дитя, напротив виделся мне как взрослый, сформировавшийся морально, человек. Я не стану оспаривать, что могло подобное лишь показаться моему несозревшему детскому уму, но что-то явно было во всём этом неправильно, чувства куда сложнее обмануть, чем логику, ведь они основа. А уж верить мне или нет, решит читатель.       Как-то мой друг рассказывал легенду о Святом Граале и с тех пор я стал называть его Артуром, хоть имя вовсе не принадлежит ему. И так, в компании Артура, я проводил день за ветхим днём. Мы избрали наше личное место для встреч, что находилось за городком. Это был невысокий холм, украшенный широким толстолистным древом, в корнях которого мог спрятаться взрослый человек. Вокруг расплывались по ширине горизонта ядовито-зелёные луга с сочной молодой травой, где-то местами пробивались небольшие пятна леса, внося неровности в почти идеальную плоскость полей. Для меня это секретное место стало чем-то родным и близким. Все эти цвета бессчётных красок природы, запахи трав и звон ветра, — стали моим добрым домом. По сей день, впадая в воспоминания, я чувствую, как ножом пронзает эта уютная картина: бесконечные луга наполовину с небом.       Там мы сидели каждый день. Он никогда не требовал от меня игривости, не пытался подтолкнуть меня на какие-либо активные действия, будто бы понимал состояние моего здоровья, и скорее всего это так и было. Мой первый друг сидел рядом со мной, повествуя множество историй, выискивая в них особый смысл, рассматривая без предвзятости всякий нелепый вздор, и могло показаться, будто он сам верит в эти сказки. Но как же я зависел от его странных мыслей. Рядом с ним ощущалась полнота проклятой жизни, словно я получил всё, о чём осмелился когда-либо мечтать. И как же были мне противны расставания, приносившие боль одиночества, совершенно новое чувство, что ранее не мог испытывать. Я иссыхал от страдания, возвращаясь, домой, зная, что должен уйти в свою постель и ждать нового дня, считая каждую секунду до встречи с другом. Как же сложно в этот тёмный час уснуть, особенно когда ты что-то ждёшь и время медлит на часах, луна не исчезает с неба, а тело беспрерывно дёргается из стороны в сторону, будто на нервных окончаниях примотаны верёвки и каждую четверть минуты что-то невидимое бездушно тянет за их концы, стараясь опрокинуть тело с одного бока на другой. Ночь стала личным адом для меня.

***

      Очередной день увядал под идущем на сход мёртвым солнцем. В это время, ещё не столь позднее, чтобы возвращаться домой, огненная сфера, искрами пульсирующая в небе, начинает особенно невыносимо выжигать иссохший грунт, как будто растрачивает последние свои силы, перед долгожданной гибелью. Вскоре на землю набросится миражный сумрак, медленно накрывая тёмно-синее покрывало над моим родным городом, столь маленьким и незаметным для посторонних глаз, что забываешь его виды, как только тронешься с места, пускаясь в дальний путь. Этот городок размером своим ощущается с ладонь, когда ты встаёшь на дальний холм у толстого необъятного древа и выдвигаешь руку пред собой, пустив свой взгляд на горизонт. У подножья сплетённых, узловатых, потрескавшихся от пережитых зим, корней лежал я на, колючей из-за своей дикости, траве обдавшей холм своими буйными и свободными запахами. Мой взгляд привлекло небо, меняющее платье с ясно-голубого на что-то бледное, печальное и даже слегка траурное. Именно в это вечернее время меня хронически настигает меланхолия. Причина тому весьма понятная. Ещё пройдёт совсем малость минут, и я расстанусь со своим другом, вновь окажусь в своей постели и буду мучиться часами, стараясь усыпить себя, стеснённый полуночной тоской одиночества. Как же мне не хотелось уходить отсюда и оставлять этот холм за своей спиной. Но вот уже с полей закружился прохладный вечерний ветер, разгоняя зелёный океан, где травы, словно волны, стали раскачиваться в стороны, создавая гиблый тихий шелест. Первый холодок пронзил меня внезапно и болезненно, отчего я тут же открыл свои глаза, что ещё минуту назад сомкнулись в тягучей и душной печали. Моя голова медленно и неторопливо повернулась набок и тут же взору встретились золотистые пряди блистающих на ветру волос Артура. Он сидел тихо, будто затаился или решил, что я уснул и рассматривал городок, что заземлялся в панораме.       — Ветер переменился, — потрескивающим, словно ночной костёр у лесной палатки, голосом выдохнул Артур, слегка вздрагивая от внезапной смены погоды, — становится холодно.       — Нет, ничуть! — резко и слегка громко выронил я, что аж сам удивился такой нелепости. «Становится холодно», — после этих слов обычно мы начинаем прощаться и от этих слов сжалось моё сердце, раздражились нервы, с которыми не смог управиться. Совершенно не хотелось уходить. Мне всегда казалось, что каждая наша встреча — последняя.       — Ты на удивление стойкий к морозу, — вдруг рассмеялся мой друг и голос его затрещал более зернисто, чем прежде, — солнце заходит, пора уходить.       — Ты ведь собирался рассказать мне о проклятом колодце, — сменил я тему, наделяя своё лицо мученически молящим видом.       Артур смотрел в мои глаза около минуты и сам показался мне страдальцем, пережившим несоизмеримое с чем-либо горе. Я стал замечать странную необъяснимую неправильность в чертах его лица, обратил внимание на бледную сухую кожу, которая раньше отсвечивалась солнечными красками, губы синели на ветру, трескаясь и шелушась, а затем зашевелились:       — Есть за городом заброшенный колодец, из которого, испив воды, люди тут же погибали, — начал он, предварительно наполнив лёгкие холодеющим воздухом, — покрытое розмарином основание его ствола носит на себе проклятие давних эпох. Ещё когда гремели над землёй возгласы боевых колесниц, несущихся на поле битвы с дикой неукротимой ненавистью и единой целью — раздавить, стояла там одна еле приметная деревушка. Были в ней люди, от природы мирные и спокойные, не знающие слов войны, но алчная машина завоевателей не упустила из виду даже скромное и скрытное поселение. Налетели тучи, грозы, с ними лошади гонимые кнутом. Все жители деревни: дети, старики и женщины, — были вырезаны в этот день и сброшены в единую братскую яму, которую позже закопали. Минул примерно век и на месте том был возведён новый красный город. Со временем, для нужд людских решили власти изрыть колодец. Дело быстро завершили, но лишь стали люди набирать воды, как город постепенно начал вымирать. Вскоре поселение завоевателей вовсе опустело и обрушилось, остался лишь один колодец. Иногда, подойдя к нему в ночи, можно услышать тихий шёпот мертвецов, что берегут свою святую землю по сей день, даже после смерти.       Усиленно выдыхая, Артур закончил свой рассказ внезапно, будто бы лишился сил продолжать, затем помрачнел и вовсе упёрся взглядом в землю. Тем временем вокруг стемнело так, что у нас не оставалось никакого другого выбора, кроме как идти домой. Но я по-прежнему не хотел. Не мог себя заставить даже двинуться с места. Сегодня. Именно сегодня нужно было оставаться здесь. Почему-то так мне казалось. Артур видимо понимал мои намерения, хоть они не предавались огласке и тихонько осторожно встав с места начал заикаться:       — Слушай… сегодня… гм, — слова еле выдавливались из его рта, беспрестанно ломаясь и теряясь, — давай встретимся в полночь, — голос моего друга показался мне слабым и будто бы молящим. Он становился бледнее с каждым вырвавшимся словом.       Я не понимал его просьбы. В голове рождалось множество вопросов, что летели друг перед другом, сталкивались и в итоге просто перемешивались: «зачем мы должны встретиться в полночь? Что он хочет сделать или показать? Почему он так грустит? Он совсем на себя не похож». Мне сразу пришла на ум идея, что Артур собирается уезжать из города, оставить меня одного и полночь — наш единственный способ встретиться в последний раз. Тревога подползла к горлу, сжала и пустила беспокойство по крови. Тут же сделалось жарко, несмотря на холод. Я пытался выжать из себя какие-нибудь слова, но всё было четно, единственное, что мне удалось — согласиться с его предложением.       На улице вступила в свои законные права вселенская темнота. Лишь свет фонарей маячил, указывая нам путь, покуда мы шагали быстро, ведь время уже переставало быть детским. На развилке между нашими домами Артур остановил меня и дал последние инструкции, чтобы я точно знал в который час и откуда мне его ждать. Наш план по своей сути больше походил на полуночный побег, пока все в доме спят, я должен был незаметно выскользнуть, лишь только увижу сигнал друга. После разбора инструкции мы попрощались, и я направился домой в детском возбуждённом состоянии.

***

      Есть моменты, которые вспоминаются с трудом. Тёмные пятна памяти или же забытые уголки биографии испаряются со временем, если не несут в себе достаточно сильного незаурядного чувства, настолько сильного, что остаются шрамами на теле и душе. Нет ценности в прожитом прошлом без оставшихся от него рваных ранах на человеческой плоти. Без боли эта плоть ничто — всего лишь труп. Я так и не смог вспомнить, какими были тогда отношения с родителями. Скорее всего, такие же, как у всех остальных. Поэтому вместо того, чтобы описать своё возвращение домой, позволю вам просто представить следующую картину: на дворе почти ночь, из-за темноты не видно улицы, сотовой связи ещё не существовало, а ваш десятилетний сын всё ещё не вернулся домой. Скорее всего, тогда меня хорошенько трухнули и пообещали какое-нибудь грозное наказание, затем направили в постель. Но мысли мои тогда маниакально были помешаны лишь на одном: «ровно в полночь я подам сигнал», — громко звучали слова Артура в голове.       Я старался не спать, терпеливо ожидая того самого сигнала у окна. Но именно когда сон мне был не нужен, моя хроническая бессонница куда-то улетучилась, будто бы тот самый закон подлости, о котором часто вспоминают люди, вступил в силу. Мне трудно было вовсе не увянуть, глаза совсем свернулись и лишь изредка пьяно выглядывали в окно. Я ослабевал и даже неудобные позы не спасали ситуацию. Дремота одолела меня.       Я открыл глаза уже на берегу. Чёрная, потрескавшаяся земля скользила под ногами вниз к небольшому обрыву, по которому стояла тихая река. Её воды совсем застыли и перестали течь, будто покрылись ледяной корой. Тёмное небо без звёзд и Луны совсем не освещало местность, от чего трудно было осознать пространство вокруг. Воздух был спокойный, но довольно спёртый, в нём куражился запах битума. Тишина окутывала берег, запугивая меня своей неизвестностью. Я стоял неподвижно, начиная трястись и сходить с ума. Рядом никого не было, а кислорода становилось меньше. Вдруг на другом берегу, таком же, как и мой, вспыхнул яркий белый свет, яростно ослепляя меня. И там, в могильной тишине, раздался слабый голос, который звал меня по имени.       Я очнулся. Что-то действительно грубо выжигало мои глаза и тихо звало по имени. Стараясь скинуть оковы сна, я поднялся, замечая, что за окном стоит Артур с ручным фонарём и подаёт сигналы побега. Мигом меня пронзило понимание всей ситуации, заставляя действовать быстро, к тому же, необдуманно. Накинув на тело, сам не знаю что, я стал вылезать из окна, благо было совсем не высоко, но всё же друг подал мне руку, помогая спуститься. Мы поравнялись с ним на земле, упираясь глазами друг в друга, хихикали и улыбались от того самого детского чувства шкоды. На нём было мало одежды и в основном лёгкая, говоря, скорее всего, о том, что Артур либо не смог, либо не успел собраться, как следует, но зато на спине висел жирный ранец, видимо заполненный. Сам я тоже был одет не в пору и сразу же это ощутил, стоя под окнами дома. Холод быстро меня настиг, но переносить встречу я не желал.       — Ты готов? — воодушевлённо вопросил Артур.       Я не стал отвечать в голос, сделав вместо этого жест кивком, после чего мы начали наш путь.       Всё виделось мне каким-то мрачным сном. Мы проходили размытые дома с туманными кустами подле них, волнистые скрещённые деревья в опустевших парках, одинокие улицы и теневые тропы. Своими чувствами я не мог постичь дороги, совершенно не понимая, куда меня тащат. Дремота овладела телом, и глаза мои заплыли, различая кругом лишь серо-голубой мрак. Шёл я будто бы автоматически, как механизм, созданный только для того, чтобы преодолеть дистанцию и естественно, в таком состоянии, не мог запоминать путь. Пока остатки моего разума безуспешно пытались связаться с внешним миром, Артур беспрестанно что-то разъяснял, рассказывал и спрашивал. Сейчас, вспоминая эту прогулку по ночному городку, я никак не могу понять: «о чём же он тогда так долго говорил». Возможно, мы говорили о личном, крайне важном, может просто об обыденных вещах, но, кажется, что именно тот разговор пролил бы свет на всю эту историю. Я уже ничего не знаю, у меня больше нет сил искать ответы.

***

      Поздней ночью мы оказались уже за пределами города. Я тут же почувствовал это, ведь дремота сломилась под моим возбуждённым изумлением. Перед глазами стояли старые ветхие дома, изувеченные временем с покосившимися крышами и проеденными досками, из которых торчали лысые деревья. Дорога была вспорота растительностью, которая закручивалась вокруг бывших заборов и столбов. Мрачное место не давало отвести от себя взгляд, но ещё больше увлекал древнекаменный, обжитый розмарином, колодец из которого серел и плыл туман. Чудовищная тишина холодила моё тело успешнее мороза. Я ощущал, как по затылку стали хаотично бродить мурашки, ноги затвердели и перестали двигаться, встряв в грубый грунт.       Артур шагнул вперёд по направлению к колодцу и, хоть мне была видна лишь спина, я ощущал улыбку на его лице. Он медлил, осторожно, но чётко делая каждый шаг, а вскоре вовсе остановился, внимательно рассматривая дно проклятого колодца. Затем с его губ сорвался неразличимый шёпот, будто он примеряется и раздумывает наедине с собой. Прошипел острый ветер, заполняя меня дрожью и, уже я хотел двинуться, но ноги не шли на подъём, все, что я смог из себя выжать — вопрос:       — Зачем мы пришли сюда? — мой голос в тот момент был глух и слаб.       — Ты так невнимателен, — зажегся потрескивающий смех Артура, — о чём я только что говорил? — прекратив смеяться, он развернулся лицом ко мне, и я вовсе лишился голоса.       Больше не было того дружелюбного заботливого лица, теперь искрилась в темноте безумная улыбка. На голове его побледнела каждая деталь, и даже волосы как будто покрылись серебром под лунным светом. Глаза не носили маску жизни, их окутал туман, холодного, мрачно-серого цвета. Я заметил насколько он худой, истощённый, словно старость в нём пробудилась.       — Наверное, ты забыл, так я напомню, — Артур продолжил после секундной паузы, — жизнь так слаба и быстро увядает, разве ты не согласен со мной? Смотри, вот я уже и не живой, а вскоре и ты. Какой же тогда смысл жить? — он будто бы остановился, чтобы обдумать, — нет, не стоит. Не стоит, если не искать правды… не искать способа. Способы я искал уже давно. У меня больше нет сил искать ответы. Помнишь ли? Я говорил тебе? — он обращался ко мне с вопросом, но я молчал, будучи сломленным таким спектаклем, — не помнишь, значит, ведь мы говорили о Граале. Прощение грехов и бессмертие!       Я тут же вспомнил о древней кельтской легенде и Артур увидел это в моих глазах настолько чётко, что заулыбался мягче, сменив тон голоса на более спокойный, — слушай, ведь я не только для себя стараюсь, это ведь всё для нас. Представь, вечная жизнь, разве не воодушевляет? Ты разве не чувствуешь это, прямо здесь, на этом месте, — он лихорадочно и резко жестикулировал руками, перебирая воздух пальцами, — представь себе, мертвецы пробыли на этих землях сотни лет и никуда они не делись. Они всё ещё здесь! Да, здесь и представь, сколько они всего могут знать. Это будет финал нашей истории, здесь мы всё и закончим, а затем начнём новую!       — Что ты собираешься делать? — в ошеломлении я смог издать ещё немного слов, но настолько тихо, что услышать их было невозможно.       — Что собираюсь делать? — Артуру всё же удалось уловить мой вопрос, — найти способ. В книгах нет ответов, они пустые.… Но мертвецы, они то знают, как существовать вечность. Я спрошу их об этом.       Он скинул рюкзак с плеч и резко начал выдёргивать застёжку таким образом, что та с треском оборвалась. Затем нырнул рукой в самое дно сумки и высвободил толстую книгу, обшитую чёрной измятой кожей. Он развернул страницы, застыв перед буквами, как ястреб, готовящийся броситься на добычу. А затем, начал читать. Если можно это так назвать. Слова, что выходили из него гортанным дребезгом невозможно было понять или разобрать, даже повторить их не удалось бы смертному языку. Они звучали настолько скомкано, неправильно и нечеловечно, уподобляясь какой-то древней дикости, что моё сердце начало уходить в край тела, прячась от всего творящегося снаружи. Но Артур не останавливался, казалось, что некая эйфория оплетала его дух. Он ликовал, выбрасывая в воздух строки, слегка дёргаясь от сложных слов. Мне хотелось остановить своего друга, бросится на него и заслонить ладонью рот, чтобы не слышать этот бред.        Но двинуться к нему не удалось. Из туманных глубин иссохшего колодца воспарил шёпот. Эхом он пробрался по округе и многократно коснулся моего уха, повторяясь в нескольких неразличимых словах. Я стал терять зрение и будто бы выходить из тела, проигрывая свои силы. Стало ужасно жарко, несмотря на холод и ветер, что визжал по забытым руинам, терзая траву и ветви деревьев. Никак не удавалось надышаться, громко пульсировали виски. Я терялся и не понимал, что происходит, а между тем всё покрывал туман. Серо-голубая тень полностью затмила мои глаза, уводя из виду Артура, что якобы в последние моменты моей чёткой памяти склонился к земле и пытался что-то говорить. Его рот отрыгивал куски чёрного непонятного материала, что выходя из глотки, попутно выносил кровь.       Если я с самого начала не имел возможности двинуться, то в тот момент уже и не хотел. Состояние напоминало транс или простую бессознательность. Давление в сосудах путало мои мысли. Всё, что мог я различить тогда: пять теней, одна из которых принадлежала Артуру, а остальные четыре мне были не ясны или вовсе показались. Тени бродили вокруг, пересматривались, передвигаясь непредсказуемыми рывками. Коснулся носа запах, и я сразу же определил его как трупный, хоть никогда подобного не чуял. Спёртый, гнилой смород двигался со стороны колодца и заставлял меня откашливаться. Затем, некоторые время спустя, раздался жалостный умирающий вопль, который мигом вывел меня из ступора. В разуме зажглось: «бежать, скорей бежать». Ноги отпустило и я тут же развернулся, спотыкаясь, путаясь в стопах, но довольно удачно выходя на бег. Двигаясь как можно быстрее в непонятную сторону, до ушей моих снова донёсся вопль. Это был Артур, он кричал моё имя, но я уже не мог даже повернуться в ту сторону, ограниченный безумным страхом.

***

      Влетев в дом, я пробудил всех, кто там находился. Криками, собрав вокруг себя родителей, начал говорить размыто и отрывисто, часто теряя хронологию всего случившегося, после чего сразу начинал совсем о другом. Задыхаясь, я пытался увести куда-то родных, дёргая их за руки, как безумец. Мать и отец сразу осознали моё состояние, даже были напуганы таким внезапным хаосом, возникшим из неоткуда. Они безуспешно старались привести меня в чувства, но я продолжал кричать, дёргаясь в стороны. Приняв тот факт, что меня не успокоить, они попытались понять несвязную речь. Я твердил им о колодце, об Артуре. Но когда произнёс его имя, никто не понял меня. Они не знали об Артуре. Не знали они и о сыне профессора, что живёт через дорогу. Не знали, что у меня вообще есть друг. В этот момент я остекленел, куда-то улетучилось безумие, разум просто застыл и отказывался верить: «как, как они могли не знать? Все эти дни, что я провёл с ним. Я не верю».       Каким-то чудом меня удалось задержать в доме до утра, вопреки тому, что я безудержно рвался к колодцу. Но с первыми лучами солнца, мне удалось вырваться наружу. Я спешил, считая каждую упущенную минуту. Не терпелось скорее добежать до дома профессора. Он должен помнить своего сына. Я был полностью уверен, что вместе с ним мы пойдём отыскивать Артура, предпримем всё возможное, чтобы найти или даже спасти его. С подобными мыслями я перепрыгнул дорогу и оказался в профессорском дворе, а затем обстрелял дверь шумными ударами кулаков. Уставший, ещё не оправившийся от сна, хозяин квартиры медленно приоткрыл дверь, после чего заметив меня у порога, вовсе распахнулся и заулыбался. Я не медлил, говорил быстро, уже более понятно пересказывал ему случившееся, стараясь не упустить детали. Думаю именно благодаря этому пересказу, я всё помню так же чётко, как тогда и по сей день. Он слушал меня внимательно и грустно, мне даже начинало казаться, что мы понимали друг друга, но вскоре он отрезал: «у меня нет сына». Я остановился. Полностью замолк, исполнив жестом прощание. Профессор тоже поклонился в свою очередь, а затем закрыл дверь. Простояв у порога пару минут, я почувствовал, как тяжелеет тело. В глазах темнело пространство, рассыпаясь на куски и вскоре не выдержав напряжения, мои ноги рухнули коленями об кирпич профессорского порога, после чего я сжался руками у живота и осторожно слёг на бок. По улице раздались стон, хныканье, а позже вой, который быстро привлёк людей. Не разобравшись в моём состояние, они призвали скорую.       Уже в больнице я закашлял, поднялась температура, пошли бред и рвота. Меня стали посещать галлюцинации, которые тут же забывались. В конечном итоге, я пролежал там довольно долго, а мои болезни обострились. Сперва врачи пытались справиться с более телесными проблемами, а позже начались посещения психотерапевта. Я монотонно твердил ту же историю каждый раз, как меня расспрашивали. Доходило до разговоров с полицейскими, ведь тот факт, что дома я не ночевал, был доказан и аргументирован. Но, тем не менее: что полиция, что психотерапевты, скорее пытались найти нечто своё, чем разобраться в этом деле. Позже Артура стали считать «воображаемым другом», что уже не свойственно моему возрасту и говорит о ранних стадиях шизофрении, так что дальнейшие игры с докторами были мне обеспечены. Но это меня не волновало, я давно привык считать себя нездоровым, охотно подыгрывая всем. В конце концов, они правы: недостаток общения со сверстниками, отсутствие развлечений и физическая немочь могли стать весомыми причинами для проявления подобной болезни.

***

      Очередная ночь наградила небо тьмой, открывая виды на вселенную. Холодная серо-голубая тень безустанно режет мне глаза. Всё как всегда. Пора бы уже считать эти виды родными. Неотъемлемой частью моего существа. Особенностью и гордостью от того, что есть нечто исключительное. Самобытность искалеченного рассудка. Изначально природа создаёт людей одинаковыми, неотличимыми, но время — чудесный архитектор, режет ножом человеческую плоть, калеча её и изменяя. В итоге выйдет безобразие, которое, наконец, можно назвать личностью. Каждая отточенная личность больна по-своему. Но я болен сильно, это чувствуется в самой мысли, которую мне не удаётся правильно связать. Этой ночью не получится уснуть.       За последние пять лет довелось побывать в самых различных местах. Я бежал. Думал, что убегу, но вот опять здесь. Пришлось вернуться в родной городок, пройтись по улицам, отправиться на холм. Дерево по-прежнему стоит. По-прежнему вокруг него беснует ветер, гоняя запах дикой растительности. Но я вернулся не только за воспоминаниями. Воспоминания, как оказалось, сами по себе будут следовать за вами, куда бы ни свернула нога. Я приехал искать.       Пришлось потрудиться, чтобы вытащить как можно больше информации и на удивление, у меня неплохо получилось. Прежде всего, я узнал о семье профессора, что вызвало бурю фантазий в моём воображении: оказывается, у старика был сын, но он умер сразу же во время родов вместе со своей матерью. Печальная история разожгла во мне больше любопытства, и я стал отыскивать колодец. Оказалось, что таковой имелся, даже являлся частью местного фольклора, но последний факт меня разочаровал, ведь теперь логично было предположить, что мой детский ум произвёл эту историю на свет, вдохновившись старыми легендами. Разочарование вскоре беспощадно развеялось. Я отыскал колодец.       Я редко сплю. Настолько редко, что бывает в самый острый пик дня, полностью концентрируясь на каком-либо деле, могу внезапно впасть в дрёму. Нельзя угадать, когда именно я, в очередной раз, отключусь. Это случается быстро и внезапно, как правило, именно в самый неудобный момент. Подобное омерзительное состояние стало для меня обыденным. Я боюсь спать. Боюсь снов, в которых постоянно слышу, как моё имя истошно, умоляющи, кричит Артур перед своей кончиной. Уж лучше вовсе не спать.       Ещё сегодня, задолго до утра, гуляя ночью по родному городку, я зашёл туда. Всё так и осталось стоять, как двадцать лет назад. Ничего не изменилось. Даже туман… Артур был прав, эта земля знает секрет бессмертия. Я ходил вокруг колодца, рассматривал руины, принюхивался к воздуху и слушал ветер. Прежние чувства заиграли во мне, каждый раз заставляя вздрагивать от малейшей перемены в атмосфере. Розмарин по-прежнему растёт вокруг основания колодца и, по всей видимости, он единственное живое существо здесь. Сомнений нет, я уже видел эти руины. Знаю их, хоть только поверхностно, но всё же детально. Мне бы хотелось не верить, может даже забыть, расставшись с тяжестью в висках. Но я снова здесь и доказываю себе истину. Становлюсь перед колодцем и заглядываю в его пустое дно. Сердце сжимается, а в животе разливается желчь. Ветер медленно стихает, прекращая всякий звук, кроме моего пульса. Насчитываю тридцать ударов за пятнадцать секунд. И вот, что-то поднимается из глубин этой бездны, эхом разлетаясь в моей голове. Я слышу своё имя. Он зовёт меня. Он здесь.        Я вернулся домой утром и у меня созрело бесповоротное, непоправимое решение. Впервые, за долгое время, чётко представилась мысль. Признаюсь, я должен был давно прийти к этому, но долго убегал, а сегодня, испытав древний страх, убедился в своём будущем. Мой дорогой читатель, которому я завещаю бессмертную бумагу, уверуй в мои слова. Когда вновь взойдёт Луна и наступит полночь, зов приведёт меня туда. На этот раз я не откажусь от дара, что предлагает мне судьба. Этой ночью я прыгну в колодец мертвецов и наслажусь вечным забвением в его туманах.