Оно расцветает. Оно пожирает. Оно ухмыляется.

Я говорю о зле.

Оно расцветает. Оно пожирает. Оно ухмыляется.

***

До заката Армин успел трижды поблагодарить дожди за то, что оставили вместо каменистой дороги мягкую грязь. Да, она вечно брызгала и пачкала брюки, да, она прилипала к ногам — но по ней было настолько проще идти, со всеми их переломами и синяками. Армин уступил места в повозке Райнеру, Пик и снова потерявшему сознание Леви — пустые места оставались для тех, кто больше не выдержит идти или захочет спать. Но все они были солдатами и привыкли к трудностям, поэтому любые неудобства поездки переносились со стиснутыми зубами и в стоической тишине. Армину вспомнились долгие, утомительные походы ещё в кадетские годы, и как Райнер нёс его рюкзак. С тех дней что он, что все остальные прошли долгий и болезненный путь взросления. По прямой от Митры до Даупера было больше ста пятидесяти километров. Артур Браус преодолел это расстояние за пять часов посреди ночи и под проливным дождём — у всех них это заняло уже вдвое больше времени, и они ещё не приехали. Им приходилось сдерживать спешку ради собственного здоровья и перегруженных лошадей. Габи несколько раз уже носилась вокруг них галопом на своей рыжей кобылке, за спиной у неё была винтовка, на поясе — пистолет, который Эрен лично вручил ей на отъезд. Игнорируя вес собственного пистолета за ремнём, Армину подумалось, что из Габи получился бы отличный солдат разведкорпуса. Солнце перед ними почти скрылось за пожелтевшим горизонтом, облака окрасились в красно-розовый. На фоне разрушенных полей и голых сломанных деревьев смотрелось тошнотворно. Интересно, видела ли Микаса тот же пейзаж. Он помнил, что её окна как раз выходили на запад. Ну, как «её» окна. Армин прикрыл глаза. Он её там бросил — и никакими складными отговорками этого было не изменить. Даже если это давящее на сердце уныние, мучительный шёпот на ухо были правдой, и Микаса могла захотеть остаться там по своей воле, это не отменяло факта, что он уехал, а она проснётся одна, раненая в стане врага. Она ведь была его лучшей подругой; больше, чем полжизни она была ему близка, как родная сестра, и всегда-всегда она была рядом в моменты, когда он в этом нуждался. Армин не был до конца уверен, что она будет так же сильно нуждаться в нём. «Если она захочет — он её отпустит», напомнил себе он, как и напоминал все последние десять часов. Но оправдывало ли это его выбор? Перевозить её было очевидно опасной затеей. Она потеряла столько крови, что могла погибнуть уже от этого. Рана на её ноге была настолько ужасной, что в такой грязи и сырости схлопотать инфекцию было проще простого. Один бог знал, как на ней скажется потеря титанических сил — сам Армин чувствовал себя слабым и униженным, а свои силы он получил сильно позже девятилетнего возраста и не провёл с ними полжизни. Леви очнулся из-за землетрясения на достаточно долгое время, чтобы выслушать альтернативы и согласиться уехать в Даупер — но Микасу не разбудило даже это. Было очень несправедливо отнимать у неё надлежащий уход, тем более, что она сама не принимала этого решения и не взвесила все потенциальные последствия. Не было гарантии, что в какое-либо ближайшее время они доберутся до большого города, до хорошего врача, и при этом их никто не попытается застрелить. Он не мог рисковать жизнью Микасы просто потому, что хотел любой ценой оторвать её от Эрена — в отличие от него, в случае чего Армин не смог бы обеспечить ей достаточно покоя и заботы. А вот Эрен смог бы. Хотелось иметь достаточно злости, чтобы отказаться в это верить — но это будет ложью. Он видел, как Эрен на неё смотрел всю дорогу, и чувствовал, на что тот способен в самом крайнем случае. Эрен, что бы ни говорил, абсолютным богом не был, и не смог бы круглосуточно защищать десятерых человек — но одну Микасу укрыть от любого нежелательного внимания сможет. Эрен любил её. Несмотря на то, во что он превратился и что сделал со внешним миром, Армин не мог со всей искренностью начисто отрицать его чувства к Микасе и умалить все его попытки её защищать. Армина он бы так же не защитил — Армин получил высокое звание в разведкорпусе ещё до того, как Ханджи передала ему своё место (какая же это была ошибка). В отличие от Микасы, Армин почти сразу же сбежал из Шиганшины с марлийским кандидатом в воины — но она какое-то, пусть и короткое время провела с йегеристами. Люди Эрена в случае чего смогли бы принять Микасу куда спокойнее, чем Армина — потому что она не бывший командир, она не бывший титан-Колосс, она ослабшая женщина, в конце концов. Потому что в солдатском полку намного легче понять причины, по которым их великий лидер оставил возле себя именно её в качестве заложницы. Даже если бы уехали девятеро, а Армин остался — он бы попросту нарисовал на спине Микасы большую и яркую мишень. Если бы перед Эреном стояла задача защищать их двоих, он бы справился, но это всё равно было бы тяжело. Не говоря уже о том, что Армин не выдержал бы смотреть, как Эрен сюсюкает очнувшуюся Микасу. Нет, на самом деле все отговорки про «Эрен не смог бы защитить Армина» можно было смело выбрасывать на ветер. Правда была куда проще и больнее. Армин не выдержал бы смотреть, как она снова впустит его в своё сердце. О том, как сильно Микаса любила Эрена, не знал только слепой. Армин понимал предпосылки этой любви куда лучше остальных: Эрен спас её в детстве; в худший момент её жизни именно он показал, что в мире ещё есть добро (при всех больных обстоятельствах их знакомства). И помимо этого, они всегда просто друг к другу тянулись. Он помнил, как в девять лет между ними в воздухе витало что-то странное, понятное только им двоим. Они старались держаться рядом, как магниты, Эрен, как мог, держал её на виду, Микаса часто украдкой пыталась его касаться. Это «что-то странное» было всегда. Написанная на её лице, в каждом движении её пальцев любовь была всегда. И если Эрен наконец-то созрел ответить на это взаимностью — и даже большим, чем всё, что она когда-либо себе позволяла — ну, Армин не знал, чего в этом случае ждать от Микасы. Ему оставалось только ждать её в Даупере. Если ей будет нужна его компания — он будет всегда готов её обеспечить. Хоть через неделю, хоть через десять лет — сколько бы ей ни понадобилось, чтобы отпустить от сердца якорь в лице Эрена Йегера. Если она вообще когда-нибудь отпустит, потому что при всей рациональности, память о них из приморского города никуда не делась. Расслабляясь на руках Эрена, Микаса хотела свой шарф (его шарф; их шарф), который несколько дней до этого прятала под рубашкой, как самый постыдный секрет. И Эрен достал его, и снова надел на неё. Или Армин ошибся. Он надеялся, что переоценивает её привязанность — но уверенности не хватало. Он тряхнул головой и глянул перед собой, где на полшага ехала Энни. Она держалась в седле чуть выше, и пришлось немного задирать голову. Вспомнился момент из их биографии, случившийся целую вечность назад, когда Женская Особь сняла с него капюшон и решила оставить в живых. «Если бы она этого не сделала, всё закончилось бы сильно по-другому», подумал Армин. «Может, сильно лучше этого». Любовь и горечь сплелись воедино. Энни, наверное, почувствовала на себе его взгляд, потому что обернулась — кончики волос качнулись на плечах. Ему нравилось, когда она распускала волосы. Её взгляд от этого выглядел мягче. — Что? — чуть резко спросила она, но румянец на щеках выдал всё её смущение. Армин чуть улыбнулся. — Ничего. Ты как, всё хорошо? Она пожала плечами и отвернулась, чтобы смотреть перед собой. — Ну, я же согласилась поехать. Готова ко всему. — Мы скоро будем, — отозвался Артур Браус из повозки. — Меньше получаса. Габи подъезжала к ним в своём очередном объезде всей процессии. Она натянула поводья и погладила кобылку по шее. — Я помню это место, мы, когда с Фалько сбежали, здесь проходили, — она ткнула пальцем на еле видимое в соседних лесах мерцание. — Вы живёте на другом берегу озера, верно? — Верно, тыковка. Габи просияла от чужой похвалы, но тут же её счастье сошло на нет. Она отвела взгляд и уставилась куда-то под ноги — наверное, вспомнила своих родителей. — Значит, и вправду почти приехали, — сказала Энни. — Так что, Габи, чего нам там ждать? — Эм-м… — неуверенно протянула она и перевела глаза на Фалько, ехавшего с другой стороны от повозки и о чём-то увлечённо переговаривающегося с Жаном. Её глаза заблестели от слёз. — Ну, леди Лиза вкусно готовит. Там много лошадей. И, э-э, мне понравилось носиться с вилами… Армин позволил себе отступить и не прислушиваться к разговору. Если бы он чуть больше послушал о конюшнях Браусов, где раньше был всего один раз, то вся ситуация перестала бы казаться настолько нереальной. Он бы смирился, гораздо быстрее принял эту ферму как место, в котором он проведёт остаток жизни вдали от Микасы… «И Эрена», на автомате закончил он. По коже пробежали мурашки. В детстве он представлял себе идеальное будущее — он жил бы себе на пляже, по соседству от Эрена и Микасы. В девять он без задней мысли видел их глубоко и счастливо женатыми. К пятнадцати он позволил себе смелость думать, что в этом идеальном будущем с ним будет жить Энни — в такой же идиллии, как и эти двое. Они бы жили рядом, выбирались вместе исследовать мир, путешествовали бы по миру, но всегда имели дом у моря, в который можно вернуться. Мир не позволил иметь подобное будущее. Эрен не позволил. Правильно ли он поступил? Глядя на озеро впереди, он вспоминал последний раз, когда ему позволили взглянуть на Микасу на прощание — свернувшуюся в постели, и чёрные волосы разметались на белых наволочках. Армин ещё удивился, что Эрен додумался убрать твёрдые декоративные подушки, как будто не в первый раз проводил время в подобной обстановке. Тот самый Эрен, который стоял напротив него в дверном проёме, сложив руки на груди, почти что рычал в своих огрызательствах, и от его тела исходил жар, как от колоссов. Какой у Армина вообще был выбор? Даже если это был последний в жизни раз, когда он видел Микасу. От этой мысли его затошнило, пустой желудок скрутило. Это не мог быть последний раз — просто нет. Но оставляя ей письмо, он не мог отделаться от чувства, что на этом он попрощался навсегда. Как будто оставляя на листе чернильный след, он писал кровью из собственного сердца, и внутри осталась какая-то пустота. Как будто он сделал ей одолжение и сказал последние слова хотя бы так — на случай, если она вправду решит остаться. Прямо сейчас он желал, чтобы она была здорова, счастлива и невредима — может, со временем он перестанет быть настолько понимающим. Эрен... сможет подарить ей хоть какую-то стабильность. По крайней мере, сейчас. Он глянул на Энни — её глаза блестели, когда она что-то негромко говорила Габи, которая практически не сдерживала рыданий. Они обе потеряли родителей всего несколько дней назад и, наверное, это был первый раз, когда они позволили себе прочувствовать эту потерю не в бесконечной битве, не под крышей в опасной столице или под напрягающим присмотром Эрена. Энни тяжело сглотнула, пока Габи тёрла глаза. Фалько, едва это услышал, тут же извинился перед Жаном и объехал повозку на своей лошади. Габи тут же потянулась к нему обеими руками, как малое дитя. Неоперившиеся птенцы летать не умеют. Фалько взял её за руки, приподнялся в седле и перескочил, удачно попадая ногой в стремена на кобылке Габи. Он сел позади неё и прижал к себе в неловком объятии — Габи вжалась лицом в его грудь и разрыдалась вслух. Его затрясло. Когда Энни оглянулась, Армин уже погнал лошадь рысью, чтобы нагнать её — она поехала чуть вперёд, чтобы не смущать детей своим присутствием — и поравнявшись, тут же протянул ей здоровую руку. — Прости, — сбито сказала она. — Совсем расклеилась. — Успокойся, всё хорошо. Ты, конечно, тоже извини, я не могу скакать по сёдлам, как Фалько, — пошутил он. — Боюсь, не удержусь и сломаю второе запястье. Энни влажно кашлянула, прежде чем рассмеяться: «ха-ха-ха-ха!», и от этого звука у Армина потеплело на сердце. Она уставилась вперёд, к заходящему солнцу. — Ты сам как? — За меня не переживай, — отмахнулся он. — И я сомневаюсь, что мы хотим обсуждать это прямо сейчас. — Да, правда, — её взгляд метнулся к Браусу, ведущему повозку. Он устало следил за обнимающимися детьми. — Габи сказала, у них большой дом, и нам могут дать отдельную комнату. Потом, правда, сказала, что меня могут поселить с Пик, потому что неженатой паре неприлично делить одну спальню. Армин фыркнул. — Мы достроим столько спален, что хватит на каждого по отдельности, — он смотрел на медленно приближающееся озёрное сияние. — Как думаешь, раз уж Габи и Фалько помолвлены, им разрешат делить комнату? Энни издала весёлое «пф-ф» — ещё один странный, но драгоценный звук от неё, который отзывался музыкой для ушей. — Удивлюсь, если они не попросятся. На автомате он открыл рот, чтобы вспомнить «Эрен с Микасой были не сильно младше, когда делили комнату» — и на первой же букве сорвался на резкий выдох. Энни, наверное, поняла, о чём должна была пойти речь. — Армин… — Я так не могу, — пробормотал он и остановил лошадь. Он затрясся от внезапно нахлынувшего отчаяния. — Может, не надо было её там оставлять? Она ещё и рта в ответ не раскрыла, но он знал, что ответом будет «не надо было». Старые комплексы быстро дали о себе знать — если бы он был умнее, если бы был быстрее, если бы был сильнее, если бы был решительнее. Если бы он был лучше, он бы Микасу там не оставил; он бы изначально не оказался вынужден её оставлять. А был ли он прямо-таки вынужден, или это была очередная сладкая ложь что ей, что самому себе? — Ты сделал всё, что мог, — только и ответила Энни. Она всё ещё держала его руку у своей груди и поглаживала костяшки большим пальцем. — Ты не мог там оставаться. И мы оба знаем, что он бы не позволил просто так её забрать. Не в таких обстоятельствах. — Я понимаю, но… Если бы я лучше её защитил, она не оказалась бы настолько серьёзно ранена. Может, она смогла бы проснуться чуть раньше и выбрать поехать с нами. Если бы я был сильнее… — его голос опустился до шёпота. — Если бы она не пострадала, она бы смогла его убить; он ведь сказал, что позволил бы ей. От мира осталось бы хоть что-нибудь, и… — Ну, давай тогда с самого начала пойдём, — холодно сказала она. — А если бы Фалько и Габи быстрее додумались до титана с крыльями? А если бы сама Микаса не лезла на рожон и немного смотрела по сторонам? «Если бы», «если бы» — и всё могло пойти по-другому. Сегодня и сейчас мы в любом случае находимся здесь, и в прошлое никто не вернётся. Надо справляться с тем, что у нас есть на руках. — Но она… — Её там будут защищать до последнего, тебя — нет, — сказала Энни. — И она не хотела бы, чтобы ты подвергал себя лишнему риску. — Я понимаю. — Ну, так перестань ныть, — отрезала знакомая холодная и практичная Энни. — Если бы ты остался дожидаться, пока она проснётся, и тебя бы там пристрелили, она бы первая сказала, что ты идиот. — Не сказала бы она такого! Но да, я понял. Спасибо. — И к тому же, — на её щеках выступил румянец. — Ты здесь не один. Я с тобой. Армин сжал её пальцы. — Это тоже правда. Солнце скрылось за горизонтом. Далеко с севера и востока плыла серая стена новых дождевых облаков. И если честно, было бы неплохо следующие дни провести, свернувшись перед камином, разделяя тепло одного на двоих одеяла с Энни — как и тепло душевное, но уже с Жаном, Конни и всеми остальными. На секунду ему стало беспокойно, как же там Микаса в холодном замке будет справляться с холодом и одиночеством… Но Эрен ясно сказал, и с этим спорить было невозможно. Она хранила шарф до последнего. Оставалось надеяться, что хотя бы им она сможет утешиться.

***

Моя дорогая Микаса, Когда бы ты ни проснулась Пожалуйста, прости Надеюсь, ты сможешь Сашин отец предложил нам всем поехать к ним на ферму, он лично сюда приезжал. Мы живы, относительно здоровы. Больше всех пострадал капитан Леви, и я думаю, вы с ним лежите в коме по примерно одинаковым причинам — и раз уж он почти не просыпается, я понятия не имею, когда проснёшься ты. Поверь, я бы не отходил от тебя ни на минуту, если бы это не подставило тебя под удар, и если бы единственное кресло у твоей кровати не было занято сама понимаешь кем. Уверен, когда ты проснёшься, Эрен будет рядом, и только поэтому я решился ехать со всеми остальными. Несмотря ни на что, я доверяю ему твою безопас я сомневаюсь, что он смо я знаю, что он в случае чего будет защищать тебя хоть своим телом. Наверное, это единственная вещь, которую я сейчас знаю о нём наверняка. Если бы я остался ради тебя, я бы только привлёк ненужное внимание и подверг лишней опасности — по крайней мере, здесь Эрен действительно прав не совсем неправ. Я бывший командир разведкорпуса, я не в коме, и я не девушка, в которую Эрен Йегер влюблён без памяти. Тебя они примут намного легче, и одну тебя ему защищать будет проще, чем нас двоих. Не говоря уже о том, что везти тебя за город, подальше от профессионального ухода — паршивая идея, потому что мы понятия не имеем, когда сможем безопасно ездить по большим городам, и чтобы Эрен не вёл нас за ручку. Прямо сейчас, когда я пишу это, ты не просыпалась почти двое полных суток. Я мог бы сам осмотреть и снять швы на ферме, но не смогу помочь, если начнутся осложнения. В этом Эрен тоже не совсем неправ. Было бы нечестно отнимать у тебя доступ к нормальным врачам, если ты не взвесила возможные последствия самостоятельно. Когда очнёшься и подлечишь ногу — буду рад встретить тебя у Браусов. Мы все тебя встретим. Энни передаёт тебе свои наилучшие пожелания, хотя она сейчас заставила написать меня дословно «твои парни здесь с ума сходят, давай, подрывайся и начинай всех строить». Райнер и Пик тоже желают тебе выздоровления. Габи сказала, что хотела бы лично поблагодарить за всё, что ты для неё делала. Фалько очень жаль за то, что из-за него ты оказалась ранена, он правда не хотел. Жан и Конни просто тебя обожают, и словами я это никак не передам. Микаса, я очень сильно тебя люблю — больше, чем кого-либо. Ты самая лучшая сестра, о которой я мог мечтать, и мне неизмеримо жаль, что ради твоего же блага мне нужно оставить тебя одну. Как встретимся, даю тебе право орать на меня, пока не оглохну, и побить до кровавых синяков — я это заслужил, если таково твоё желание. Когда бы я тебе ни понадобился, я буду для тебя доступен в любое время дня и ночи. Надеюсь, мы скоро увидимся. Навсегда твой, Армин.

***

Микаса держала письмо Армина, как любимую тряпичную куколку из детства. Она сложила лист вчетверо и прижала к сердцу, чтобы тепло его слов осело в её груди. Ничего там не осело. До следующего визита к ней в комнату прошло намного больше времени, чем она ожидала. Пока к ней пришли, Микаса успела разлиться слезами. Она с трудом подвинулась к краю абсурдно огромной постели и села у тумбочки. Она просто хотела налить себе ещё один стакан воды — но даже от этого усилия у неё затряслись руки. Началось головокружение такой силы, что пришлось ещё несколько минут сидеть с закрытыми глазами, уткнувшись лбом в деревянную спинку. Когда она с хныканьем отстранилась, чтобы наконец-то попить, рядом с кувшином она наконец-то заметила оставленный исписанный лист и красный шарф. Когда дверь открылась вновь, из коридора проник синий свет, освещая лицо Микасы. Она так и сидела, свесив ноги на пол, прижимала к себе письмо и сверлила взглядом шарф. С её стороны он был похож на свернувшуюся змею, которая только и ждёт, чтобы нанести удар. — Вроде бы не спит, — тихо сказал чей-то голос. Микаса перевела взгляд на дверь, откуда к ней спешили какие-то три женщины, и ни одной из них она не знала. В глазах защипало от мысли, что Эрен мог быть единственным человеком в пределах сотни километров, которого она здесь знала. — Ох, бедняжка, — проворковала самая старая из них. — Девочка, как себя чувствуешь? Микаса только пожала плечами и отвернулась. У неё не было слов для описания зияющей пустоты в её душе. Синяки, царапины и рваные раны, конечно, болели, но больше всего болела дыра вместо её сердца, которой наверняка даже не существовало, чтобы можно было это как-то вылечить. Женщина отняла её руку с груди и секунду подержала пальцы на запястье, прежде чем кивнуть. — Хорошо, с пульсом всё получше. Что-то болит? И давай, пей воду, — она всунула стакан обратно Микасе в руку. — Жидкости тебе полезны, а позже мы привезём чай. Микаса послушно начала пить. Стакан в руке ощущался, как свинцовая гиря. Двое других сестёр принялись раскладывать мотки бинтов и баночки с мазями. Микаса смотрела на них, чувствуя только непонятное нарастающее уныние. Письмо она так и не отложила. — Давай, малышка, рассказывай, что беспокоит, — повторила женщина. — Я старшая медсестра Элиза Бек, со мной Агата и Розина. Мы ухаживали за тобой последние полтора дня. И спасибо, что наконец-то проснулась, потому что если бы пришлось кормить тебя в коме, я боюсь представить, чем это в итоге закончится. Эй, — приказала она через плечо, — дай фонарик. Младшая из медсестёр (на вид возраста самой Микасы) тут же вручила маленький цилиндр. Сестра Бек сняла крышку, посветила светящимся голубым кристаллом Микасе в глаза — и удовлетворённо кивнула, когда та поморщилась и отшатнулась. — Реакция есть, это хорошо. Значит, никакие черепно-мозговые травмы мы не пропустили. А теперь давай, громко и с выражением: говорить можешь? Микаса сглотнула. — Могу. — Хм-м, вяло. Но ладно. Давай, ложись обратно, — она нежно толкнула Микасу за плечо на подушки, а потом очень нежно, с профессиональной осторожностью подняла обе её ноги и уложила на кровати — сама Микаса бы только лишний раз разбередила раны. — Мы долго накладывали эти швы, и не хотим, чтобы рана случайно открылась, потому что ты неосторожно дёргаешь ногами. И лучше пока что просто не перетруждайся, твоё тело достаточно пострадало, и ему потребуется много времени на полноценное восстановление. Она мягко похлопала Микасу по щеке. Её тёмно-карие глаза по-доброму сияли на морщинистом лице. Что-то в её взгляде пробуждало желание спрятаться под одеялом. — Давай, рассказывай. Что болит? — М-м, голова, — тихо сказала Микаса. — И нога. И я чувствую… — иссушение, истощение, пустоту, как будто меня напополам разорвали и выбросили. — Усталость. — Это от кровопотери, — кивнула она. — Мы пришли к тебе, как только смогли, но ещё одна пошла тебе за супчиком и чаем. Тебе сейчас нужны витамины и сахар. А синяки как? Она уставилась себе на ноги. — Нормально. — Тоже мне, «нормально»! — фыркнула сестра Бек. — Хорошо, тогда так: по шкале от одного до десяти, как сильно они болят? — …Три. — Шесть. Розина, давай. Женщина средних лет подошла, держа наготове пару синих таблеток и банку, набитую желто-зелёной слизью. — М-м, вы позволите? — неуверенно спросила она, когда передала коллеге таблетки. — Я хочу… У Микасы ушла целая долгая секунда на осознание, что это спрашивали её. Она так же нерешительно кивнула, и сестра, набрав содержимого банки, начала размазывать на скоплении синяков под коленом. От прикосновения охлаждающей мази по коже пошли мурашки. Леди Бек заметила дрожь и отправила девочку помладше развести огонь. — А ты, милая, лучше их выпей. Это разбавленный морфин, обезболивающее. Микаса смерила таблетки настороженным взглядом — но какой смысл был отказываться? Даже если это попытка всучить ей яд, худшее, что он сделает — убьёт. Ох, последний раз, когда она так думала, был настолько давно, и она вовсе не соскучилась; и всё же, она отпустила письмо, чтобы принять обезболивающее и сунуть в рот. — Продолжай пить, — настояла медсестра, даже когда в горле ничего уже не стояло, и пришлось послушаться. Стакан всё ещё ощущался непомерной тяжестью. — Ну вот и всё, а теперь мы тебя осмотрим как полагается. Ты ложись, расслабляйся. Ты очень здорово где-то влезла, на ближайшее время достаточно раздражений. «Как будто я специально ногу разодрала», отстранённо подумала Микаса, возвращаясь к письму Армина. Медсестра немного задрала ей платье, обнажая отвратительную сине-фиолетовую метку-полумесяц, и начала намазывать бальзам. Холод проникал до самой кости. Дверь снова открылась, в комнату вошла четвёртая женщина с закрытым подносом на руках. Сцена была будто из какой-то альтернативной вселенной. Как будто какую-то принцессу выхаживают. — О, Грета принесла тебе поесть, — сказала леди Бек. — Давай, быстрее, пока она от голода совсем не отощала! Та чуть ли не бегом поспешила к постели, разогнула деревянные ножки подноса и поставила Микасе на колени. Сняв крышку, её лицо обдало паром от чайника и супницы, и не успела Микаса даже руки поднять, Грета начала наливать чай. Чайник был гладким, фарфоровым и разрисованным пейзажем какого-то луга с золотистыми цветами у водопада под радугой на голубом небе, и милыми пасущимися оленями. Чашка тоже была расписана стилизованными птицами в гнезде — мать высиживала полное гнездо яиц, а её партнёр предлагал в клюве жирного, ещё живого розового червя. Грета не дожидалась никаких комментариев и пожеланий, и тут же насыпала в чай четыре ложки сахара. — Чтобы кровь загустилась, — сказала она. — Суп тоже похлебай, он на говяжьем бульоне со шпинатом, — сказала леди Бек. — Тебе нужно немного железа, голова кружиться перестанет. Если не хочешь жевать листья — не заставляй себя; если тебя стошнит, лучше от этого не станет. Так, Грета, кыш, я проверю швы. Едва та послушно отступила, леди Бек склонилась над лодыжкой Микасы — пришлось закусить губу, чтобы не хныкать вслух, и крепче сжать стакан с водой и лист бумаги. Она сжалась в постели, зажимая бока локтями, пока старшая медсестра ощупывала швы пальцами. — В порядке. Советую передвигаться как можно меньше, но пока что, на вид, всё очень даже хорошо. Давай так: ты покушаешь, а мы пока промоем рану, и уже тогда будет видно, договорились? Микаса всё ещё сидела, поджав губы. Вспышки боли от ноги простреливали до самого позвоночника. Она не знала этих женщин. Ей хотелось почему-то к Ханджи, к её маниакальному веселью, хладнокровной мудрости и мягким словам — самому приближённому к опыту общения с матерью, который Микаса имела с тех пор, как ей было десять. Ханджи всегда занималась их ранами и поднимала дух. Леви тоже по-своему поддерживал, заваривал чай. Леви знал бы, что Микасе нужно положить не больше половины ложки сахара. Но Ханджи была мертва — сожжена и сварена, как Армин на крышах Шиганшины — а Леви уехал. И Армина здесь не было, он уехал в дом Саши — которая тоже умерла. Уехал Жан, уехал Конни. Микаса чувствовала, что ей в этой обстановке не хватает даже Энни. Именно Энни первая драла свою одежду, чтобы было чем её перевязать на спине Фалько, который то и дело пошатывался в воздухе, перегруженный таким количеством людей. Габи визжала, переживая о нём; позже визжала, когда они резко пошли на спад, а потом и вовсе начали падать. Колоссы остановились, Райнер бросился сгребать её в защитные объятия. Микаса помнила, как её подбросило в воздухе, прежде чем… Грета забрала стакан из её рук, оставила на подносе, а взамен вручила чашку с чаем. …Она осталась одна в огромном замке, с кучей чужих ей людей. Под взглядом медсестёр она чувствовала себя разложенной бабочкой с приколотыми крыльями. Запоздало дошло, что в её адрес прозвучал какой-то вопрос. — Угу, — нейтрально ответила она. Пальцы сомкнулись на чайной ручке, и костяшки обожгло в месте, где она коснулась горячего корпуса — но пусть печёт. Медсестра, ушедшая к камину, уже успела вернуться. Микаса без особого внимания слышала приказ набрать воды и проверить, если есть какое-нибудь вкусно пахнущее мыло. Она тупо отпила из чашки и заставила себя проглотить этот сироп — с таким количеством сахара назвать это «чаем» язык не поворачивался. Чьи-то покрытые возрастными пятнами руки наливали ей суп в миску. — Миледи, чего вам ещё хочется? Она дёрнулась, как от пощёчины. Сердце сжало в тисках, тело тряслось от каких-то диких эмоций — просто потому что её так назвали. — Я не леди, — надтреснуто сказала она, будто была сделана изо льда, холодного и хрупкого. — Не надо меня так называть. Все четверо медсестёр озадаченно переглянулись. Грета открыла рот, но запнулась и бросила взгляд на старшую. — Э-э, прошу… — Грета, успокойся. Неважно, — отмахнулась леди Бек. — Как тогда тебя называть, милая? — Никак, — тут же ответила Микаса. — Я просто… никто. — И всё-таки, думаю, «миледи» звучит неплохо. Подумай об этом, — осторожно предложила она. — Почти все здесь к этому привыкли, это банально удобнее. Почему-то всё происходящее выглядело, звучало слишком неправильным. — Но ведь нет, — хоть и дрожащим голосом, но она продолжала настаивать. Единственным достаточно весомым поводом звать её настолько официально была её далёкая связь с Хизуру — островным государством, которого она никогда не видела и больше не увидит, потому что его больше не существовало. Рисовых полей, на которых трудились люди в бамбуковых шляпах, о чём ей рассказывала Киёми, не существовало. Великолепных восходов солнца, в честь которых её мама получила своё имя, больше никто на тех островах не увидит. Никогда. Ни заливов, ни диких пляжей у океана, над которыми занимались рассветы, ни храмов, ни лесов с нежно-розовыми лепестками цветущей вишни. Киёми ведь приглашала её два года назад погостить, посмотреть местные красоты. Она показывала фотографии и рисунки каналов, по которым плыли опавшие лепестки, а новые уже танцевали в мирном штиле. Рассказывала, что это символизирует мимолётность жизни и смысл её беречь — хизурийские солдаты рисовали эти деревья и розовые листья на своих доспехах, чтобы пасть в бою с изяществом вишнёвого лепестка; сплетение красоты и насилия. Сейчас эти леса были раздавлены и сожжены, как и многие другие — как, наверное, вообще все за пределами острова. Сердце Микасы заколотилось, что пульс ощущался под черепной коробкой, под кожей, под плотью и мышцами. — Я не из аристократии, — повторила она. — Ну, в принципе, сейчас ни у кого определённого титула нет, — очень осторожно согласилась с ней леди Бек. Микасе захотелось встать и сбежать отсюда, но при малейшем напряжении разодранная нога начинала выть болью. — Всё в таком беспорядке. Мы только начали собирать жизнь в кучу, даже правящая верхушка толком не назначена. Пока они там не определятся, «миледи»… будет самым подходящим средним вариантом. Микаса не до конца поняла, что именно означали эти объяснения, и не хотела ни переспрашивать, ни уточнять — вместо этого схватилась за рукав своей сорочки, за письмо Армина. — Но я… — никакая не «миледи», хотела повторить она. Однако. Она была в королевском замке, в отдельной спальне куда больше и шикарнее, чем все места, в которых она жила — от родительского дома до общей с Сашей квартиры. Перед ней, на мягкой постели, разложили вкусный ужин. Её ранами занималась целая толпа, и эти женщины разговаривали с ней так тихо, успокаивающе («совсем как Эрен», на полпути к истерике поняла она), чтобы ненароком не спугнуть. Её здесь выхаживали, как перепуганного дикого зверька. В ушах шумела резко прилившая кровь. Микаса поджала губы, пытаясь сдержать слёзы, потому что ох, какая же она тупица. Всё так резко встало на свои месте. Поэтому Эрен всем этим занимался — притащил сюда, сидел рядом, говорил… то, что ей может понравиться. Потому что именно это друг для друга они и делали всю жизнь: заботились и поддерживали. Эрен, конечно, ценил её как важного человека в своей жизни, и может, ценит до сих пор. Как минимум, он её не убил, и не дал умереть, потому что… что у него вообще осталось, кроме глупой девчонки, которой было некуда идти, и из-за этого она шла за ним? Все остальные смогли уйти отсюда (бросить её) и, наверное, поэтому они её оставили — она облажалась сильнее остальных; она так забылась, что позволила себе оказаться настолько серьёзно раненой; она была не в состоянии сделать, что должно. И теперь ничего не осталось, ни единого человека, ни единого целого клочка земли за пределами их крошечного острова, и всё из-за него (наверняка все остальные впишут это в вину и ей тоже), и теперь он устроил это пафосное представление заботы о ней, потому что в нём теплились остатки детской привязанности, потому что он был обязан, потому что он её жалел… — …Леди, — сказала медсестра Бек, как будто договаривала предложение за Микасу. Неправда, неправда, неправда. — Единственная, которую я могу здесь так назвать и быть правой наверняка, — она оглянулась ко своим подопечным. — Думаю, на этом мы закончили. Мы оставим тебя отдыхать и кушать. Вон, видишь колокольчик на тумбочке? Позвони, если что-нибудь понадобится, и кто-нибудь из нас придёт — а до тех пор, миледи, соблюдайте постельный режим, пейте чай, поешьте суп. Скоро станет ещё лучше. Напоследок она приложила руку ко лбу Микасы, пробуя температуру, удовлетворительно кивнула и отошла. Затем все четверо вышли, пара медсестёр нервно на неё оглянулась, и они начали шептаться ещё до того, как дверь за ними захлопнулась. Микаса тяжело задышала, глядя на свой поднос. Её зрение поплыло, в глазах заиграли чёрные пятна. «Совсем как шпинат», подумала она, и даже внутренний голос сорвался на дрожащий писк. Схлопотала истерику из-за супа. Пришлось закрыть глаза. Хотелось перевернуться в постели, уйти в себя, но этот дурацкий поднос стоял по обе стороны от её бёдер, и она боялась опрокинуть. Вдохнув, она отложила письмо Армина. Осторожно, пытаясь найти спокойствие, она схватилась за ручки подноса (почему всё здесь такое тяжёлое, почему руки так сильно трясутся) и отставила. Ничего не пролилось — дуриле вроде неё, которая не могла даже стакан воды держать без обморока, налили очень скромную порцию — но освободившись, Микаса в секунду растеряла весь воздух, и отдышаться просто так не получалось. Что же делать-что делать-что делать-что делать? Ей надо было… просто сидеть и ужинать, как будто… больше нечем здесь заняться? Последним разом, когда она ела, была ночь, когда ещё живая Ханджи готовила своё картофельное рагу на костре. Армин, Жан, Конни и Леви были завёрнуты, как мумии; Ханджи пыталась всех воодушевить; Энни была единственной, у кого на языке вертелся вопрос «а что, если Эрена не получится переубедить словами?»; Райнер, который в кадетском корпусе стал им всем громким и весёлым старшим братом, заставлял себя настроиться на путь вперёд; Габи и Фалько уснули, цепляясь друг за друга; даже Пик не собиралась сдаваться, узнав, что лично ей уже не осталось, за что драться. С ними был Магат, по сути, виновный в прорыве Марии ещё больше фактических исполнителей Райнера и Бертольда. Это была напряжённая ночь, и не раз Микаса ловила себя на мысли, что они вот-вот начнут перегрызать глотки друг другу, но этого не случилось. Было общение, единение — очень странного толка, но старые и новые друзья нашли друг друга и разделили один котёл еды. В то время она ещё думала, что с Эреном можно поговорить, можно переубедить — или по крайней мере, остановить, не убивая его… Прости, тётя Карла. Я защищала его, как ты хотела, но ошиблась… Всё это время надо было защищать его от самого себя. Надо было укрыть его от собственных ужасов — но тётя Карла, что, если они всегда в нём были? Или ты и это имела в виду? Неужели я подвела тебя так же, как подвела весь внешний мир? Даже если тётя Карла имела в виду просто «не дать Эрену умереть по своей глупости» (Микаса не могла уже вспомнить точных слов, только общий дух наставления) она подвела её и в этом смысле тоже. Она попыталась убить Эрена своими руками — даже если… ни в одну секунду этого не хотела, она была готова это сделать. Бесконечный марш; разрушения, оставшиеся за ним; люди, которых он уже убил, и собирался убивать до последнего — это было невыносимо. На высоте Фалько она видела, как его колоссы уничтожили форт Слава. Толпы выживших, семьи неизвестно откуда собрались там, как в последнем безопасном месте — уже никто и никогда не узнает, откуда они проделали свой последний путь, чтобы умереть так же, как могли бы в своих домах. Но было и хуже — по оврагам и выемкам тоже ютились люди; их бы не раздавили, но от раскалённого, сжигающего всё пара это не спасло. Крики их агонии прорезали воздух задолго до того, как титаны подошли — такие громкие, а потом всё было так… тихо. Она видела реку — буквально красную от крови реку, в которой плыли ошмётки отслоившегося от сваренных трупов мяса, куски до странного легко опознаваемых конечностей, словно ледышки в море; словно шпинат в этом супе. Чьё-то предплечье, покрытое возрастными пятнами. Половина чьего-то раздавленного лица. Микаса перевернулась через край кровати — её вырвало на пол смесью желчи и воды, эхом отдался звук мокрых брызг. Ей было больно, пульсация в голове вернулась с удвоенной силой. Её стошнило почти всей водой, которую она в себя заталкивала, и, скорее всего, обезболивающее тоже вышло. Не то чтобы она изначально хотела их или просила — люди в форте, в овраге, в реке ничего подобного не получили. Её всю трясло, тело содрогалось от спазмов. Желудок сжался, чтобы исторгнуть что-то ещё, но внутри больше ничего не осталось — в ней ничего не было, вокруг никого не было, с ней была только боль. В ушах отдавался звук собственного громкого дыхания, голову сдавливало болью, как надвигающимися стенами. Грудь обжигало, будто она пыталась дышать пеплом — она знала это чувство не так хорошо, как другие несчастные, но достаточно. Вслепую она очень не сразу, но нащупала письмо Армина. Пришлось долго ждать, пока тело успокоится, и она могла бы открыть глаза — от попыток замедлить дыхание самостоятельно, дрожь по телу только усилилась. Лёжа боком на краю постели, трясясь, как новорождённый зверь (как раненый, голодный, испуганный птенец), она развернула скомканный лист. Сквозь слёзы на глазах и тряску пальцев Микаса не разобрала ни слова.

***

Рассвет встретил Эрена тупо уставившимся в резные арки у потолка его спальни. Его кровать, красная и нетронутая, была достаточно широкой, чтобы он спокойно разлёгся поперёк. Весь потолок был украшен гипсовыми восьмиугольниками, в полостях между деревянными балками были выложены мозаичные картины. На широких отрезках — пейзажи лесов, пастбищ и ферм. На портретных, в основном — изображения Марии, Розы и Сины; вместе и по отдельности; безликие и детальные. В самом центре их изобразили танцующими хоровод у яблони с золотыми плодами. Картина была слишком высоко, чтобы рассмотреть детали, но Эрен навязчиво думал, что они выглядели совсем не так. Память о них пришла в мгновение ока, и самая яркая принадлежала глазам самой Имир — о девочках в пелёнках, позже в мелких туниках. Чуть покопавшись, он мог вспомнить их постарше, в глазах каждой поочерёдно — Мария, Роза и Сина в длинных белых платьях, бледнолицые, перепачканные кровью и мясом собственной матери. Он помнил одну из них как свою маму, две другие были тётушками, но они выглядели такими уставшими, а ему было всего девять, он ничего не понимал… Интересно, какое наследие останется от него самого через две тысячи лет. Интересно, какие истории и изображения будут о нём, особенно, если их создадут его люди. Раньше он часто об этом думал. Выжившие назвали бы его Дьяволом с Парадиза, худшим из монстров, которых знало человечество. Его имя будет запрещено и стёрто из учебников истории, пока последний след Эрена Йегера или его безумного культа не сгладится в образ Атакующего титана и всего ущерба, который он причинил. Единственные, кого запомнили бы такими, какими они были — ярких героев, спасших мир. Лицо Микасы не затерялось бы во времени. Друзья наверняка время от времени его бы вспоминали — тихо, с сожалением, злостью и одновременно старой привязанностью. Может быть, в один день Микаса рассказала бы своим детям про мальчика, который спас её, когда она была в их возрасте. Может, она даже сказала бы, что его любила. А потом она посмотрела бы через их черноволосые макушки на их отца — высокого и красивого мужчину с добрыми глазами. Он мягко ей улыбнётся, она подарит улыбку в ответ… Эрен стиснул зубы и заставил себя дышать медленно. «Ей никогда не было суждено иметь моих детей», напомнил он самому себе. «Это никогда не помешает мне делать всё ради неё».

(«Она всё ещё не сказала, что уходит от тебя», посмеялся голосок в голове. «Пока что не сказала».)

— Да заткнись, сука, — прошептал он в ответ. Прошло три повтора, прежде чем Эрен понял, что стук в дверь — не плод его воображения. Он перекатился, свесил ноги в носках на твёрдый каменный пол и смерил дверь раздражённым взглядом — но всё-таки поднялся и пошёл открывать. По ту сторону оказался Флок. Эрен чуть поджал губы, но кого ещё ему надо было ожидать? — Так рано, а ты уже на ногах, — весело сказал он. Эрен вздохнул. — Если ты думал, что я могу спать, нафига стучать начал? — Во мне была надежда, что солдатские привычки у тебя ещё не выветрились. — Я просто не спал. — Оу. Ну, ты правда выглядишь… измождённым, — деликатно сказал Флок. Наверное, это было вежливым вариантом «ты будто прорыдал всю ночь». — Может, кофе? — А у нас он есть? — Да, и много. Бобы тоже остались, правда, никто ещё не решил, что с ними делать. Это «ещё не решил» звучало как-то странно, что Эрен насторожился. — Как насчёт посадить их в землю? — Кто-то должен этим заниматься, как и в отведённом месте и в определённое время. Надо заниматься всеми этими распределениями, но это на повестке дня, — Флок многозначительно побарабанил пальцами по папке с очередной макулатурой на локте. — Как насчёт переодеться и позавтракать? Возле галереи уже накрыли. Эрен почесал шею, чувствуя, как пальцы задевают распущенные волосы. Он был слишком уставшим для этого и раздражённым. — А сегодня завтрак в комнату не приносят? — Ну, если бы ты попросил заранее — принесли бы, — пожал плечами Флок. — Но насколько я знаю, это, м-м-м, дамская привилегия. Эрен развернулся в комнате и пошёл к комоду. Одежды, сшитой на него, очевидно, ещё не было, но вчера около полудня кто-то принёс ему стопку шмоток примерно его размера, и несколько пар ботинок. Он наклонился в поиске чего-нибудь подходящего. — Дамская и дамская, Форстер, чего ты мямлишь? — Ну, знаешь, — продолжил колебаться он, — завтрак в постель приносят замужним женщинам. Как правило, высокого положения. Но, м-м-м, Микасе, как раненой, будут рады сделать исключение, если ты понимаешь. Эрен покривился. В груди что-то злобно зашевелилось. — Следи за тоном. — Так что, она вправду проснулась? — небрежно бросил Флок. — Я вечером видел, что медсёстры носились, но они передо мной не отчитывались. Эрен выдохнул сквозь зубы. Флок, очевидно, считал, что все отправившиеся за ним в погоню заслуживают немедленной казни — а Микаса была прямо здесь, на расстоянии одной маленькой гостиной от него, неспособная драться. Его руки, восемь ран-серпов на внутренней стороне ладони, зачесались. — Какая разница? Теперь уже Флок раздражённо вздохнул. — Остальным ты вчера подписал ссылку, — и параллельно испачкал пальцы чёрными холодными чернилами. Нет, не кровью, только не кровью — их крови на его руках не было и никогда не будет. — Теперь она очнулась, и особенно, раз уж все ушли, нужно пояснить причину ей оставаться здесь. — Она живёт здесь, потому что я люблю её, — рявкнул Эрен, разворачиваясь и глядя Флоку прямо в глаза. Тот вскинул брови. — И потому что она не сказала, что хочет уехать. Тот медленно кивнул. — Хорошо?.. Ты своим людям то же самое скажешь? Эрен прошёл мимо него в дверном проёме и вышел в коридор, Флок хвостом поспешил за ним. Очень-очень решительно он избегал смотреть на дверь в комнату Микасы, когда проходил мимо. — Судя по твоему голосу, у меня складывается впечатление, что с этим ответом что-то не так. — Ну, ты сам сказал, — еле дыша от беготни, говорил Флок. Он держался за грудь в месте, где стреляла Габи. — Остальные предатели будут в безопасности, если назначить им номинальное наказание и выслать куда подальше отсюда. О том, что они уехали в Даупер, знаем только мы и ещё пара человек — но если ты собрался держать Микасу здесь и думаешь, что её никто не… — Ничего с ней не будет! — прорычал Эрен. Они вышли на балкон над галереей и пошли по лестнице вниз. Упавшие и повредившиеся статуи уже убрали, криво висящие картины поправили. — Ты что, правда думаешь, что у кого-то поднимается на неё рука? — Эрен, вообще-то, да. — Да с какого? — Я думал, настолько очевидные вещи не надо пояснять… — В каком месте очевидные? — надавил Эрен, разворачиваясь лицом к нему. Руки сжались в кулаки, ногти впились в успевшие зажить ранки. Дышать стало трудно. — С чего ты взял, что я что-то не учёл? Флок приподнял свободную руку. — Нет, я имел в виду, что ты хорошо придумал, как избавить остальных от… последствий. Они получили приговор и уехали в закат. Я всё понимаю, ты хочешь и Микасу держать в безопасности, правда, — надавил он, потому что Эрен снова начал кривиться. — Но я не думаю, что это можно обеспечить на одном твоём упрямстве. Эрен почти что рассмеялся — всё в жизни он обеспечивал преимущественно на одном упрямстве. Конечно, пришлось поднабрать и извилин в по-настоящему серьёзных моментах — возвращении Шиганшины, планировании Дрожи Земли, спасении Микасы в ночь их первой встречи. — Хорошо, какие идеи? — Тебе может не понравиться. В глазах покраснело, будто кровь в белках вскипела. — Предлагаешь и её куда-то отослать? — Нет. Ты мог бы… сказать, что она заложница. Как гарант, что изгнанные предатели ничего не выкинут. Эрен сильно прикусил язык, думая над этим. — Ладно. — Что, правда? — с недоверием спросил Флок. — Главное, чтобы она знала, что я отпущу её по первой же просьбе. Если думаешь, что какой-то официальный ярлык принесёт пользу — то ладно. Хер с ним. — Тогда договорились. Если ты правда уверен, что всё в порядке. Эрен считал это решение далёким от порядка, но это не имело значения. Этот приговор будет таким же номинальным, для обеспечения безопасности — как и в случае со всеми остальными друзьями, и это будет понятно угодно с хотя бы половиной мозга. Он сделал их неприкасаемыми изгоями, отослал куда-то, где до них так просто не доберутся — и теперь сам понимал, что это было намного выгоднее, чем выписать им полную амнистию. Когда ему дали документ, он написал: «за совершённые преступления я нашёл их достойными дожить свои дни в покое на Парадизе, где им не придётся сталкиваться с последствиями своих ошибок и бояться потенциальных встреч с представителями нашего режима». Если Флок хотел назвать Микасу «гарантом их спокойного поведения» — и пусть. Главное, что Микаса знала правду. За совершённые преступления я нашёл её достойной дожить свои дни бок о бок со мной. Пока она не захочет иного. Эрен впился взглядом в ковёр. Она не попросила тут же, чтобы её вещи собрали, как и не ответила на его признание. Но что это давало? Он ведь не наивный придурок — она явно не прыгнула бы в его объятия, как будто последней недели не существует. Он даже не сказал бы, что хочет этого… нет, не так — он хотел её в своих объятиях (не умел этого не хотеть), но Микаса ведь не… было бы не в её характере просто принять всё, что он сделал, как будто это ничего не значило. И вот этого он не хотел; не заслужил. Ему было достаточно дерьмово переносить трепет и восхищение в глазах солдат — от Микасы такого ему не было нужно. Внутри сжалось от воспоминания, как она смотрела на него в старой хижине, когда они были детьми. Его лицо было испачкано в крови, в его мягких ладошках остались занозы — настолько сильно он сжимал нож, который стащил с кухни Аккерманов. Тогда он думал, что её серые глаза сияют от удивления и благодарности. Посмотрев со стороны, он понял истину — она боялась. Его. Она, конечно, об этом забыла. В её памяти это наверняка перемешалось в кучу, и остался только момент, когда он подарил ей шарф. Она думала (могла бы думать), что эти две сцены можно отделить друг от друга — но это было невозможно. Может, несколько лет она позволяла себе заблуждаться, что он не настолько жуткий — но не сейчас. Она больше не увидит его лучше и добрее, чем он был на самом деле, и Эрен почти что оплакивал эту потерю. Он давал им лёгкий шанс когда-то давно, на окраине лагеря беженцев. Если бы он той ночью начал говорить начистоту о своих чувствах — тогда другое дело, она могла бы броситься ему на шею. Это было бы очень внезапно с его стороны, и она была бы в полном замешательстве, но представить подобное было бы порождением даже не слишком безумной фантазии. Они правда могли бы сбежать той ночью. Но конечно нет, не могли. Если бы сбежали — Эрен был бы мёртв за четыре года до возможности задать ей этот вопрос, а то и вовсе не родился бы. Он мог никогда не встретить Микасу, или их первая встреча закончилась бы тем, что он умер, задушенный третьим мужчиной, а её бы забрали на участь похуже. И всё же, если вырывать ту одну ночь из реальности — может, они вправду могли сказать «да пошло оно всё», взяться за руки и выбрать друг друга. Но ведь нет, это было обычной сладкой мечтой, которая даже не осуществилась полностью — потому что битва прошла не так, потому что Имир оказалась истеричкой, потому что он не смог забрать Микасу. Он терпеливо ждал и чистил рыбу, зная, что она спит в домике — зная, что её здесь ещё нет, и она ещё сражается. А в реальности его глаза были закрыты, звук топота заглушал всё остальное, но можно было взглянуть на происходящее глазами Имир. Сломанные тела, разрушенные города, леса подожжены температурой колоссов, и пожары затоптаны их ногами. Она питалась его гневом, переживала нахлынувшие эмоции, которые сдерживала последние две тысячи лет. И как только чужая злость перестала замыкать всю цепочку, она не смогла справиться, переложила всё бремя на Эрена и сбежала раньше, чем он понял, что происходит. А когда уже он попытался вынести это бремя… Сердце начинало колотиться, когда он просто начинал думать в этом направлении. Поэтому он не рискнул засыпать прошлой ночью, вместо этого часами думал о молчании Микасы и смотрел чужие воспоминания — своим собственным взглянуть в лицо просто не хватало духу. Если бы он попробовал рефлексировать это в одиночку, без объятий Микасы, без руки Армина на плече, без кого угодно ещё — он бы сошёл с ума; вернулся в состояние, в котором был на Путях, пока не заставил себя собраться в кучу и держаться, чтобы Микаса и Армин остались живы. Теперь Армина не было, а Микаса не захочет это услышать. Если бы он попытался поговорить по душам со сраным Флоком, он бы только начал разливаться похвалами и ободрениями — мол, молодчина, нация обязательно оценит твои жертвы. Он не хотел, чтобы этими жертвами — миллионами убитых; убитой мамой — восхищались. «Но я же не знал», хотел оправдаться он. «Я не знал, не знал, не знал» — и в голове наслаивалось эхо голоса Армина: — Нет, ты не знал, — спокойным голосом сказал он. И добавил, уже нежнее: — Пойдём дальше, Эрен. Армин не помнил, что это говорил, и даже если бы помнил — это ничем не поможет. Армин был настолько лучше его; Армин был (когда-то) его лучшим другом, и Эрен с радостью отдал бы весь этот мир в его руки, но… даже Армин не был частью их маленькой семьи. Он был не таким близким, не таким жизненно необходимым, как Микаса. У Армина были свои стремления, мечты, своя любовь, которая ни Эрена, ни Микасы не касалась. У Армина был свой дом, в то время, как их домом были они же друг для друга. Армин был Эрену ведущей рукой — ею можно было дотянуться до других, её было бы ужасно потерять — но не его сердцем. Сердцем была Микаса. Эрен и Армин ходили в одну школу почти три года до того, как впервые друг с другом заговорили. Он видел Армина то тут, то там; видел его наперевес со слишком большими учебниками и энциклопедиями. Видел, как всё это выбивали из его рук, и как он из-за этого плакал. Когда им было по восемь, он наконец-то выглянул из коридора, в котором вечно убивал свободное время, чтобы спросить, почему Армин никогда не пытался постоять за себя. И только поговорив с ним, послушав его рассуждения и знания о внешнем мире, Эрен увидел в Армине нечто большее. Армин ценил их дружбу, как и все разы, что Эрен его защищал, но он знал, каким человеком Эрен был на самом деле. Он знал, что Эрен Йегер не обязательно всех любит и лелеет, и есть кто-то, на кого ему плевать. У Микасы такого не было. В их первую встречу он предстал перед ней уже готовым умереть за неё, готовым убивать ради неё. Она сразу подумала, что он настолько самоотверженный, добрый и хороший. И дело не в том, что он не умел быть таковым — просто она единственная, кто считал это его настоящей натурой. Теперь она этого в нём не увидит. Он сломал этот образ… а когда именно? В какой момент он прошёл точку невозврата? Можно было предположить, что в Либерио — по мягкой грусти в её голосе, когда она спросила «ты хоть сам понимаешь, что натворил?»; можно было вспомнить каждое ужасное слово, что он сказал ей в ресторане — по взгляду её заплаканных серых глаз, когда она поднимала побитого Армина; в момент настоящего падения стены Мария — в тот момент она, наверное, окончательно осознала весь масштаб его плана. Но даже после всего этого, когда он увёл их на Пути, она просила его вернуться к ним, вернуться домой. Она взяла с собой его шарф, спрятав под своей рубашкой. Так, когда она сломалась? Что стало последней каплей? Когда Фалько её укусил? Это было на совести Эрена, даже если он это не контролировал. Когда они добрались до форта Слава? В тот момент они наконец-то его нагнали. При виде огромного оврага, полного трупов? Покрасневшей от крови реки? Продолжала ли она верить в него, когда стемнело? А когда наступил рассвет? Сколько осталось от этой веры, когда всё наконец-то закончилось? Сердце зашлось от бешеного пульса, перед глазами не было видно вообще ничего. В ушах стояла далёкая какофония из тысяч и тысяч еле слышных криков; тысяч гулких шагов; грохочущих сломанных лесов, затоптанных рек, разогревающихся ветров — и внутри него гудел барабанный бой: в затылке, в запястьях, в полости под рёбрами. Он ощущал, как сияющие ветви проходят через его голову, и знал, сколько было намертво перерублено во время марша смерти. Неровные окончания кровоточили, причиняя боль. Форт Слава, битком набитый элдийскими беженцами из Либерио, был последним местом, чьё разрушение он прочувствовал таким образом. Там был отец Энни и мама Райнера. Там были родители Фалько и Габи. Знали ли они, какой путь проделали их семьи, чтобы всё равно умереть? Дыхание сбилось в полный хаос, челюсть сжалась с такой силой, что стало больно. Эрен не думал (не знал, что способен так думать)… но у него дёргались ноги, будто он хотел рвануть с этого места и убежать от собственных мыслей. Он хотел спрятаться, и до сих пор ни разу он не пытался бежать и прятаться от ужасов в своей жизни — разве что с Микасой под руку, из лагеря беженцев, если бы она только сказала, блядь, правду… — Эрен. Тихий голос Флока вырвал его из урагана в голове. Эрен уставился на него, но взгляд всё ещё плыл. — Т-так мы… — дрожа, продолжил он. Его рука дёрнулась, будто он хотел положить её Эрену на плечо, но так и не понял, а можно ли. Наверное, правильно сделал. Эрен не был уверен, что не оторвёт её с корнем. — Мы… договорились насчёт приговора? Если тебя настолько кардинально не устраивает, мы придумаем что-то ещё… А, приговор. Всё, что Флок говорил до этого, в одно его ухо влетело и из другого вылетело. Какую бы пустышку они не написали в отношении Микасы, это сейчас буквально волновало его меньше всего. — Всё нормально, — соврал Эрен. Его голос хрипел, как будто он сдерживал слёзы. Был на грани. Он сглотнул, кашлянул, и к нему вернулась твёрдость. — Я больше о кофе переживаю, чем об этом. Не совсем ложь. — Ну… ладно, — ответил Флок и немного расслабился. По крайней мере, с лица исчезла озабоченность. — Тогда идём за кофе? Эрен отвернулся и глянул вперёд — в комнате, что была под лестницей, действительно накрыли свежий завтрак; запах было слышно даже отсюда. Не то чтобы он умирал с голоду, но точно мог припомнить, как Зик рассказывал, что кофеин помогает от головной боли. Он закрыл глаза, окончательно отгоняя от себя бурю из воспоминаний и эмоций. — Заодно расскажешь мне, что там во внешнем мире происходит. — Отлично! — совсем уж удовлетворённо согласился он. — Рад видеть, что ты наконец-то собрался и начал этим интересоваться. Я так полагаю, с полноценным возвращением? Взгляд Эрена задержался на картине из галереи на первом этаже. На ней был изображён какой-то пейзаж, в котором он усиленно пытался узнать горы Норден. «Я создал намного красивее», подумал он, вспоминая заснеженные горные хребты, которые вообразил для Микасы. Сейчас их не существовало, зато горы Норден всё ещё стояли на северном побережье Парадиза — и уже это делало лучше именно их. — С возвращением, — сказал Эрен и повёл плечами в попытке стряхнуть напряжение. Ты всё ещё нам нужен. — Рассказывай, что там на повестке дня.

***

У Флока был такой разборчивый почерк, что даже от головной боли спасал. По тёмной лакированной столешнице были разбросаны бумаги, на каждой — беспорядочные записи о проблемах, с которыми столкнулся остров в последнее время. Нужно было решать их в ближайшее время, народ не будет столько терпеть разруху, с которой новое правление вроде как ничего не делает. Прошло девять дней с тех пор, как его солдаты убили премьера Закклая; восемь — с тех пор, как большая часть военной верхушки была уничтожена, и спустя считанные минуты после этого Стены пали раз и навсегда. «Восемь дней с тех пор», звенел голос в голове, «как ты смотрел ей в глаза и врал, пока не разбил ей сердце». Четыре дня с тех пор, как Дрожь Земли закончилась. Три дня с тех пор, как Эрен вернулся на Парадиз. Ещё до серии гроз они назначили большое собрание в Митре на двадцать первое октября, и даже во время ливней ничего не было отменено. Ожидалось, что любой заинтересованный военный и официально приглашённый офицер с аристократией поприсутствуют на составлении закона их новорожденного государства. То есть, сегодня в полдень. — Ты правда уверен, что выдержишь? — спросил Флок, ковыряя вилкой остатки завтрака. Серый дневной свет начал кое-как пробиваться через окна, но было слишком тускло, чтобы тушить светильники. Обещали ещё один долгий дождь — к счастью, на этот раз без штормовых предупреждений, и он будет не настолько сильный, чтобы топить поля и превращать в кашу остатки разрухи; здания не будут повреждены, деревья не окажутся сломаны или вырваны. — Если ты всё ещё устал — поверь, они поймут. Никто не скажет и слова против. Мы правда можем перенести… Эрен перебил его, раздражённо воткнув вилку в недоеденную медовую булку. — Я сказал, что всё нормально — значит, нормально. — Ну, славно. Чем быстрее мы с этим разберёмся — тем лучше. Вилка со скрежетом поехала по фарфору, когда Эрен проткнул выпечку насквозь. Он вспоминал, как десять лет назад, восемь дней назад, в обоих временах сразу воткнул столовый нож Аккерманов в грудь работорговцу. Вспыхнул старый гнев, но потом сменился своего рода удовлетворением. Единственная манипуляция на Путях, о которой он не жалел ни секунды. — Это я уже слышал. Флок угукнул. — Почти все уже приехали в столицу. Дожидаемся только Хисторию. — Она точно придёт? — Эрен бездумно давил распотрошённую булку на тарелке. — Её ребёнку меньше недели. — Она уже сообщила, что приедет к десяти утра. После дождя ехать по грунту не слишком сподручно, сам понимаешь. Да и её ожидать вообще не предписывалось, Хистория изначально должна была рожать здесь. Эрен не думал, что это подходящее место для каких угодно детей. Но плевать. — Сейчас мы просто раздадим титулы и наметим общие цели? С этим я справлюсь. — Эрен, я никогда в тебе не сомневался. — Угу. Лестница над ними заскрипела, и Эрен резко вскинул голову, уши быстро прислушались. Шли четверо. Грудь скрутило от дикого наплыва эмоций, но он не понимал, к чему это — понятное дело, Микаса не пошла бы прогуляться по замку, учитывая, что около часа назад к ней пришли доктор с медсёстрами. Внутрь входили пятеро — значит, кто-то один остался с ней. Шаг был мерным, спокойным — значит, всё хорошо. С Микасой всё хорошо. Флоку пришлось схватить его за руку и напомнить, как вчера медсёстры выперли его, потому что, ещё пять секунд — и он бы кидаться на них начал. Процессия прошла мимо их открытой двери, даже не заметив. Для Эрена это стало показателем их ничтожной бдительности. Нет, им не нужно было сохранять бдительность. Его глаза прослеживали место на потолке, где за стеной перемещали какой-то груз по лестнице. Война закончилась. Микасе не грозила какая-либо опасность. Или ладно, если придираться к словам — к концу дня никакой войны уж точно не будет. Если по поводу всего остального на собрании они не договорятся, то хотя бы этот вопрос будет закрыт железно. Эрен проигнорировал раздражённые протесты Флока и пошёл на выход из их мелкой столовой как раз вовремя, чтобы перехватить медработников у подножья лестницы. Доктор поймал его взгляд, Элиза уже достала из своего передника медный ключ от галереи, две другие медсестры уставились в пол. — А, сэр, — отозвался приложивший кулак к груди доктор, невысокий полноватый мужчина с румяными щеками и седеющими каштановыми волосами. Вчера вечером он был в университетском медпункте и выхаживал пострадавших при падении Стен (Эрен на секунду поджал губы, но взял себя в руки). — Док, — Эрен впился ногтями в ранки на ладонях, которые со вчера ещё не зажили. — Она в порядке? Ему очень не понравился собственный голос. Слишком звучал похожим на нервозность, это не пойдёт ему на пользу. Тот кивнул с почти что готовностью его ободрить. — Да-да! Ничего серьёзного или необычного. Инфекции нет, голова не травмирована. Все остальные симптомы легко списать на то, что она долго лежала без сознания и что у неё сильно ранена нога. Ей сейчас главное — много отдыхать. Постельный режим соблюдать не обязательно, но если больно ходить, то лучше пусть лишний раз не напрягается. Если ей нужно пройти дальше, чем на пару метров — то лучше, конечно, помочь. На случай осложнений я буду в городе, а так — сестра Бек более чем способна управиться сама. Позже мы обсудим её выздоровление подробнее, а пока… Я, м-м-м… — он бросил нервный взгляд в сторону, предательский пот блестел на его висках. — Я предоставил уважаемой леди Микасе больше информации. На моменте с «уважаемой леди Микасой» из его груди волшебным образом испарилась половина всех волнений, а на свободное место пришёл взрыв яркого удовлетворения. Губы чуть растянулись в улыбке ещё до того, как он это осознал. На одну эту секунду его сердце согрело самым близким к понятию счастья, впервые за… долго. Явной чужеродности этого чувства было достаточно, чтобы его отрезвило (в ушах барабанной дробью отбивало список всех причин, по которым счастье в последние годы было ему недоступно), но на душе всё ещё осталась самодовольная гордыня, свернувшаяся калачиком у сердца. С этим поделать он ничего не мог. — Хорошо, — коротко ответил Эрен. Он хотел сказать что-то ещё, но слова так и застряли в зубах. Страх и беспокойство, засевшие в кишках, играли в забавное перетягивание каната его внутренностями — потребность увидеть Микасу, проверить самостоятельно, дышит ли она, против страха перед всеми возможными реакциями, если он таки заявится. Прошлым вечером он не получил ничего, кроме молчания, и как ни ужасно было это переживать (сердце будто наживо перетирали в фарш сырыми булыжниками), он мог получить в ответ намного худшее. «Вроде тех слов, что я сам ей сказал», с болью подумал он. «Восемь дней назад». Он много тогда наговорил. Она знала, что он врёт — либо сразу (она же просила его прекратить), либо узнала не сильно позже. Его память обо всех её с Армином попытках вразумить была подёрнута акварелью и искажена эхом, в тот момент он был слишком сломлен, но они оба знали, что это ложь; она знала, что это всё — ложь, несмотря на то, что он продолжал говорить. Она ведь достаточно умна, чтобы догадаться, чего он добивался. Задумываясь об этом, Эрен понял, что просто позволил своему страху заглушить всё остальное и направить на самый простой путь. Даже если она знала, это не означало, что он не обязан объяснить это сам. Если она вообще хотела слушать его оправдания. Просто… ну как с ней разговаривать? Никто в этом мире больше не желал его слушать. Это даже не были самые достойные понимания оправдания. Возможно, пара оставшихся человек согласятся, что всё это можно кое-как понять и простить, но даже сам Эрен понимал, что нет, нельзя. Может, эта кровавая цена за их свободу, за её мирную долгую жизнь, за благополучие друзей, за совершённую месть, за остров и вид на пейзаж, не скованный стенами действительно должна была быть уплачена — но он не ждал, что переживёт эту уплату. Ему было плевать, что другие люди подумают о его причинах — даже если они отвернутся от него, он бы к тому времени… уже ушёл. Теперь у него не было даже этого. Он победил, получил всё желаемое (и эта гордыня грела сердце ещё до того, как Микасе впервые присвоили титул в его ушах), но теперь неизвестно, куда двигаться дальше, и некого взять за руку. Последние четыре года он следовал по заранее выложенной дорожке, но пункт назначения оказался вообще не тем, что он себе представлял. — Ты получил всё, что хотел, и после всего ты ещё и забираешь подарок, — выплюнул Армин вчера ему в лицо. — Осталось только свой красный бантик на голову повязать. И он хотел этого. Иногда было трудно примириться с собственными желаниями, но правда — он хотел. Внешний мир исчез. Пройдёт много времени, но рано или поздно он обрастёт местами, которые Эрен представлял себе, наслушавшись рассказов из книжки Армина. В Дрожи Земли он не хотел умирать, и пусть сейчас он не сказал бы уверенно того же самого, ему нужно было жить дальше. Друзья должны были быть в безопасности, поэтому, наверное, он хотел жить, чтобы её им обеспечить. И раз уж Микаса была рядом, и они любили друг друга, то почему, собственно говоря, и… Он перебил собственные мысли тяжёлым вздохом, завёл руку, чтобы почесать затылок, но впился пальцами в скальп. Он знал, почему «нет». Микаса ведь не в самом деле могла больше его не… Нет, она его любила. Эрен мог сказать это наверняка и почти со стопроцентной уверенностью. Она всегда его любила, а он никогда не облегчал ей это чувство; никогда он не был этого достоин. Он пытался стать достойным, когда был помладше, и вряд ли хоть в один момент добился какого-то успеха. Он уже и забыл, когда оставил эти попытки. Но даже если он никогда того не стоил, Микаса в свою очередь никогда не требовала от него этого. Она не просила, чтобы Эрен её заслужил — это он потребовал сам от себя ещё до того, как отец её ему представил; он пошёл на охоту за ней, как за призом, и вцепился в неё своими жадными, окровавленными руками. Не убийство заставило её его полюбить — не совсем. Без этой жертвы она бы в него не влюбилась, но потом она любила его, когда они жили дома, и он не убивал; когда они были солдатами и убивали врагов на острове; когда они учились жить мирно и отдельно от этого. Просто сейчас крови на его руках стало так много, что на это просто не закроешь глаза. Розовые очки, через которые она его всегда видела, разбились. И даже так. В холодном воздухе и призрачно-белом свете Путей она его умоляла. «Я хочу разделить с тобой бремя твоих грехов». Как будто Эрен ей бы это позволил — нет, никогда. Она была достойна много-много лучшего, и в основном, целью всего была её свободная в том числе от этого жизнь. Но к тому времени Дрожь Земли была в разгаре, а она всё равно просила. Разделить бремя его грехов. Она любила его даже после первых сотен жертв. Он невероятно усложнил ей жизнь. В тот момент ей было сложно понять всю тяжесть его преступлений (его собственный разум избегал об этом думать даже сейчас), пока она не увидела происходящее своими глазами. Он зашёл слишком далеко, и мог бы… обязан был это принять — но Эрен никогда не поймал бы в эту ловушку её и не заставил бы брать это на себя. Если она хотела оставить его наедине с этим грузом — он не собирался останавливать. Это меньшее, что он заслужил. Но это не повод сдаваться без боя, не так ли? Итак, в нём была здоровая доля уверенности, что Микаса его любит, именно так, как он того хотел. Если нет… если она не любила… что ж, в девять лет она тоже не сразу влюбилась. Он завоевал её шарфом, теплом и домом. Он смог бы завоевать её ещё раз, другими методами. Даже убивать никого не нужно. Его окутала странная тишина, перед глазами встал бритвенно-острый фокус. Он глянул вверх — вот же она, прямо там: выше по лестнице, дальше по коридору, в спальне, которую они уже делили. — Я же могу её навестить, — сказал он. Тон был вовсе не вопросительным. — О, да, конечно, — махнул рукой доктор. — На здоровье, сэр. — Тогда свободны, — скомандовал Эрен. И заглянул за дверной косяк: — Все свободны. Протесты Флока умерли на полуслове. Эрен слышал словно сквозь пелену, как все пятеро вышли из галереи, как тихо скрипнула дверь и замок снова щёлкнул. Его рука повисла, прежде чем он побарабанил пальцами по своему бедру — один раз, другой — и с привычным холодным, хрупким спокойствием пошёл наверх. К своему разбитому, истекающему кровью сердцу. Её дверь была открыта. Что ж, так даже проще — меньше лишних действий. Микаса прислонилась к карточному столу, руками держась за края, и одна нога чуть свисала над полом. В профиль она выглядела как обычно, только уставилась в пол без определённого выражения. На ней было длинное белое платье. В голове Эрена воцарилась приятная пустота, занятая одним видом её сияющей кожи. Он тут же понял, что с сиянием немного прогадал. Её волосы налипли на лицо и шею, как случайные чернильные линии, а платье оказалось вовсе не вчерашней ночной сорочкой — оно было длиннее, тоньше, свободно свисало на ней; и кружевной вырез на плечах немного просвечивал. Это было не сияние, просто влажная кожа блестела на свету. Эрен тихо опёрся на дверной косяк, его волосы коснулись плеч, когда он положил голову на холодной дерево. Она была такая красивая. Ему всегда нравилось на неё смотреть. Смутно он заметил, как в комнате суетится кто-то ещё, в серой больничной форме — возится с простынями и складывает медикаменты в сумку, которую позже повесит на плечо. Он не обратил на это особого внимания — весь его интерес занимало кремово-белое платье Микасы на кремово-белой коже; вода, чуть склеившая ей ресницы и отросшую чёлку; побелевшие от напряжения костяшки и начавшая бить её тело дрожь. На внезапном приступе раздражения и беспокойства волшебство момента исчезло. Эрен отдёрнул голову, думая «почему, чёрт возьми, ей не помогли сесть», но не успел он сделать шаг — медсестра, которая собирала вещи, подняла голову к Микасе и заметила его. Она тут же дёрнулась и побледнела; резкости реакции достаточно, чтобы Микаса отвлеклась от пола и, проследив за взглядом, упёрлась глазами в него. Её лицо непонятно поморщилось, но почти не изменилось. Эрен стоял от неё метрах в десяти, и хотя он всегда хорошо подмечал перемену в настроении Микасы, это никогда не значило, что он мог угадать её чувства. На долю секунды её глаза распахнулись, нижняя губа дрогнула, будто она хотела прикусить. Всё её тело напряглось; плечи сжались, пальцы крепче сомкнулись на краю стола, нога в воздухе начала нервно болтаться. Микаса отвернулась в пол так же быстро, как переводила на Эрена взгляд. Теперь его начало заметно трясти, но Эрен не смог подойти к ней быстрее, чем вмешалась медсестра в сером. — Сэр! — пискнула она, присела в молниеносном реверансе и понеслась вперёд, к Микасе, задевая её бедро своей коричневой сумкой. — Я просто хотела… Микаса издала слабый звук, затыкая девчонку. Его челюсть напряглась; в груди сплелись разочарование и страх, кипящий жар смешался с зимним холодом. Он был встревожен, обеспокоен. Озлоблен. Медсестра переводила взгляд с Микасы на него, и уставилась между ними, не зная, кого слушаться, и что сейчас в принципе происходит. Тишина, повисшая в комнате, заперла их в пузыре, как в стеклянном шарике. Всё замерло, не считая редких капель воды, капающих с босой ноги Микасы на пол, и слабого тлеющего огня в камине. Этот подвешенный покой был слишком хрупким, и чем дольше он затягивался, тем страшнее было его рушить. — Я просто пришёл посмотреть, как ты, — в итоге сказал он. Не хотел её пугать. Мысль о том, что Микаса начнёт его бояться, причиняла такую боль, как будто кто-то пилил его кости тупой ножовкой. И даже это было бы заслужено, в каком-то смысле даже радостно ощутить. Хотя бы это она к нему чувствовала. — Всё нормально, — прошептала Микаса. Её всё ещё трясло. Вмешалась медсестра: — Вы ведь видели доктора? — Лучше своими глазами увидеть, чем мне десятеро незнакомцев перескажет, — сказал он. Из тёмной пряди волос Микасы сорвалась капля воды, пронеслась мимо её губ и шлёпнулась на пол со звуком ударившей ракеты. Военные ведь именно так его в Одихе и встречали — и все их пушки с бомбами и ракетницами оказались совершенно бесполезны против его армии. Под её ногами скопилась мелкая лужа. — Тем более, что я живу в соседней комнате. Глупо было бы просто поверить кому-то там на слово. — Ну, э-э-э, в последние двадцать минут без него всё было замечательно, — продолжила свои неловкие пояснения медсестра. — Я, вон, постель перестелила, а она… э-э-э, сказала, что может постоять, так что… — Ясно, — перебил Эрен. Она быстро заморгала. — Э, сэр, я не… — Всё в порядке, — снова перебил он и выпрямился, впервые одаривая её своим вниманием. Медсестра была ниже Микасы на полголовы и пухлая, как набитое чучело фазана. Он бы и сам постелил Микасе намного лучше, чем какая-то девка с короткими ручками. — Можешь идти. Она резко бросила взгляд на Микасу, которая так ни на что и не реагировала, и снова на него. — Есть. Эм-м, миледи, — она сделала короткий реверанс в сторону Микасы, а потом повернулась к нему и стукнула себя кулаком по груди. — Сэр. И на этом, нервно сжимая себя под шеей, медсестра почти что бегом вылетела из комнаты. Эрен оттолкнулся от дверного косяка ещё до того, как она прошла мимо него — и с уходом медсестры, в спальне, кажется, резко похолодало. Во всяком случае, на него воздух начал давить сильнее. Единственный способ оказаться ближе к ней — продолжать идти вперёд. Микаса больше не напрягалась, когда он подходил слишком близко — наверное, это был хороший знак. Она могла бы в принципе больше на него никогда не реагировать (в чём Эрен сомневался), и это он тоже должен был принять. — Э-эй, — осторожно, мягко позвал он. Ему не хотелось, чтобы Микаса его боялась. Ему не нужен был её страх, как боялись его все остальные; как из страха перед ним никто бы не поднял руку ни на неё, ни на уехавших друзей. И больше не было смысла носить устрашающую маску перед ней, поэтому он вложил всю нежность, когда спрашивал: — Помочь тебе сесть? Микаса отвела взгляд от одной, чем-то ей понравившейся точки на полу, но выше его ботинок глаза не подняла. — Я сама могу. Эрен удовлетворённо отметил, что теперь её голос не звучал таким скрипучим, но более твёрдым. И выглядела она… нормально. Красиво. В нормальной ночной сорочке, посвежевшая после купания, она выглядела чуть сонной, и Эрен стоял достаточно близко, чтобы услышать её запах: розового мыла, чистого шёлка, сахара и клубники. Почему-то от Микасы всегда пахло клубникой. Но она была такая же бледная, как и на континенте, и дрожь с каждой секундой только усиливалась. На переутомлённые мышцы пошла слишком резкая нагрузка, в крови наверняка играл адреналин, на неё накатили эмоции и… ей могло быть холодно. Скорее всего, вправду холодно — потому что пальцы на ноге, что болталась в воздухе, из бледного переходили в синие. Он сглотнул. — Да, знаю, но… Тебе же сказали не перенапрягаться, если нужно далеко идти? — Мне не надо, чтобы ты меня носил на руках, — отрезала Микаса. — Я нёс тебя на руках через полмира, — мягко напомнил Эрен, но предложил только протянутую ладонь. Он осторожно потянулся к ней и совсем не удивился, когда она даже не попыталась принять. — Ну давай, Микаса… Она закрыла глаза и сглотнула. Эрен по своей глупости решил, что это её согласие, и обвил её запястье одними пальцами, прежде чем чуть потянуть на себя, чтобы она встала. Микасу дёрнуло так, будто он ударил её током. — Не на… — она запнулась на полуслове и потянула свою руку обратно к груди, впрочем, из его хватки не вырываясь. Её тело скрутило, что Микаса наклонилась прямо к нему, и от импульса она почти полностью соскользнула со столешницы. Эрен… быть честным, немного запаниковал. Она занесла вторую руку (то ли чтобы его ударить, то ли чтобы удержать равновесие), и он перехватил её тоже. Одним движением он за руки передвинул её обратно сидеть на столе, и позаботился, чтобы на этот раз она не полу-опиралась и тряслась от напряжения, а нормально сидела. Он оказался намного ближе, чем хотел изначально. Сделав полшага назад, он так и держал её запястья, и совершенно бездумно прижал их к своей груди. Ему… не хотелось её отпускать. Ему нравилось ощущать её прохладные маленькие (сейчас ледяные) ладошки у своего сердца — оно и так было в её руках. И Эрен не был уверен, что она в какой-то момент не испугается его и не упадёт — как вчера вечером, с кровати. Эрен решил отмахнуться от этой мысли. — Боже, Микаса, всё хорошо, — выдохнул он. — Успокойся. Она, тяжело дыша, сжала челюсти. — Пожалуйста, отпусти меня. Эрен закусил щеку изнутри, его сердце болезненно сжалось. — Просто дай мне тебе помочь… — Пожалуйста, — повторила она. — Отпусти меня. — Микаса… Она резко вывернула запястья в его хватке, и Эрен тупо уставился вниз, не понимая, чего она этим добивалась, потому что теперь её сжатые кулаки прижимались к его рубашке. Она снова дёрнула руками, под его пальцами напряглись сухожилия её запястий, и Эрен вздрогнул, осознавая, что она пыталась вырваться, только не могла. На тупой щелчок в голове потребовалась непростительно долгая секунда, но когда мысль обрела полную форму — теперь он был сильнее её — она стала фейерверком в его груди. «Я сильнее», отдавалось вибрацией в костях. Его наполнило удовлетворением, как сиропом, и разбилось о стенки его сознания, как накатившие на скалу штормовые волны. Эрен даже не осознавал, как его губы растянулись в улыбке — он просто не смог ничего с собой поделать. Он много лет назад перерос своё юношеское разочарование, и мог оценить каждую крупицу её силы по достоинству, но продолжал лелеять желание быть тем, кто защитит её. Он, конечно, её защищал, и не раз, но никогда это не поднималось на такой же уровень, как в последние несколько дней. И ощущать физическое воплощение её слабости… вызывало улыбку. Но это меньше, чем на секунду — его тут же пронзило чувством вины. Улыбку стёрло с лица, и когда Эрен сглотнул, по горлу скользнуло что-то холодное и скользкое. Переведя взгляд с рук Микасы на её лицо, бледное, с широко распахнутыми глазами, вся вина и стыд разбились вдребезги, а осколки впились во внутренности. Она смотрела прямо на него — и более того, смотрела сверху вниз, раз уж она сидела на столе. Она видела, что он улыбался. Эрен тут же отпустил её руки и отшатнулся, словно обожжённый. Один шаг, даже два или три казались слишком ничтожным расстоянием, чтобы дать ей свободно дышать, но вообще выйти он не мог. — Микаса, — сказал он, но паника сжала ему глотку. Она всегда была способна внушить ему страх, но никогда он так не боялся её (не боялся за неё), как в последние несколько дней. — Прости. Я… не хотел… Она сцепила руки на впадинке под горлом — там, где девять дней назад был спокойно повязан её шарф. Её глаза блестели, губы дрожали. Очень внезапно Эрену захотелось сдохнуть с такой страстью, которую он не испытывал в Дрожи Земли. Он ведь прекрасно знал, чем эта сила была для Микасы. Она построила свой характер на обладании этими способностями, она жила ими. А он отнял их у неё и теперь потешался. На самом деле, он и сам не до конца понял, что случилось. Было такое подозрение, что она и капитан Леви так долго спали именно из-за аккермановских способностей, вернувшихся к Прародителю, как и все остальные титанические силы. Но он бы не подумал, что эти изменения могут быть навсегда. Он не думал… Он не думал. Голос Армина снова зазвучал в его голове, и Эрен чувствовал себя мелким нашкодившим ребёнком. — Микаса, — выдавил он. — Прости меня. Это первый раз, когда он извинялся перед кем-то после Рамзи. Её взгляд скользнул от него к кончикам пальцев, как будто они были чужими. Её снова трясло — а может, никогда трясти не переставало. А потом она закрыла глаза и прижала руки к своей груди. Она вдохнула, потом ещё раз, и ещё — вдумчиво и ровно, как и всегда, когда пыталась не плакать. — Мне холодно, — напряжённо сказала она. Эрен врезался пальцами в ладони — его собственная версия попытки в самоконтроль. — Хорошо, я понял. Я сейчас… — Просто… — она оборвала себя и покачала головой. — Пожалуйста. — Хорошо, — тупо повторил он, не до конца уверенный, чего она хотела, но без разницы. Он сделал бы всё, чего бы она ни захотела. Он попытался подойти обратно. Тело ощущалось таким же тяжёлым, как и в пустыне Марли, потому что… он прекрасно понимал, что Микаса не желает его прикосновений. Он знал, потому что сам иногда не хотел к ней прикасаться, чтобы не запятнать её своими грязными окровавленными руками. Но сейчас это было просто нужно. Микаса не дёрнулась, когда он оказался перед ней — не попыталась подняться, не тянула к нему руки. Эрен нервно поджал губы, уставившись на кружево её выреза, украшенное бабочками. — Если я где-то не так схвачу, скажи мне, ладно? — и, выждав мгновение, опустил одну руку под её колени, заводя другую ей за спину. Она ничего не сказала. Просто зажмурилась и отвела голову подальше от него. На обратном пути из того последнего приморского городка, Эрен держал её достаточно близко, чтобы чувствовать её сердцебиение — боялся, что без его навязчивого желания оно замолкнет. Даже сейчас он не отделался полностью от ощущения, что не был совсем уж в этом неправ. Он согревал её своим теплом, рядом с ним она могла спокойно дышать. Он позволял себе прижиматься губами к её лбу всякий раз, когда чувствовал, что рассудок начинает улетать. Он хватался за неё, как ребёнок за любимое одеяло — ревнующий и ни разу не сомневающийся в своём праве владения. За те десять шагов, что отделяли стол от постели, Эрен постарался свести контакт к необходимому минимуму. Он не столько держал её в объятиях, сколько нёс на вытянутых руках — её тело было на небольшом расстоянии от его груди, рука под коленом плохо держала хватку, и пальцы вместо того, чтобы лечь ей на кожу, сжались в кулак. Он безо всякого изящества уронил её на матрас (хорошо, что медсестра так и не закончила заправлять одеяла) и попятился, пока его не потянуло лечь рядом. И оказавшись на приличном расстоянии, кажется, полегчало им обоим. Эрен с содроганием выдохнул, зарываясь пальцами в волосы — такое ощущение, будто через него ток пропускали. А Микаса на кровати выглядела в ещё худшем состоянии — в месте, где касалось его предплечье, её сорочка налипла на влажные голени; с расстояния можно было лучше заметить все синяки, выглядывающие из-под кружевного подола. Она обхватила себя руками. «Она мёрзнет», понял Эрен. «Ну, хотя бы это исправить можно даже мне». Рядом с ним в изножье кровати был оставлен халат — и его он сразу же швырнул Микасе, даже не глядя. После этого он пошёл разжигать камин: открыл створку, взял несколько подпиленных брусков и потратил несколько больше времени, чем требовало от поджигания растопки, но зато огонь будет гореть дольше. Взглянув в окно, он понял, что снова стемнело — с севера и востока надвигались новые дожди и новый холод. По окончанию работы, на его руках исходили паром свежие волдыри (он даже не пытался не совать руки в сам огонь), и Эрен поднялся на ноги. Микаса смотрела за ним, спрятав руки в нежно-голубых рукавах и сложив их на коленях. Она потянулась к чему-то на столе — в одну волнительную секунду он подумал, что она хочет взять шарф, но её пальцы легли на сложенный лист бумаги. Конечно, письмо Армина ей нужнее. Она прижала письмо к шёлковой ткани, к своему сердцу, и Эрен просто покивал. — Тебе… что-то ещё… — он оборвал самого себя. — Ты завтракала? — Приносили овсянку с клубникой. — Хорошо, — Эрен снова уставился в окно. — Хочешь что-нибудь ещё? Она в ответ всего лишь отрицательно промычала, как дитя малое. — Ну… ладно, — он резко выдохнул. — У меня ещё…. М-м-м, Микаса, у меня здесь есть… кое-какие дела. К полудню мне надо будет уходить. Хистория приедет через час или два, и мне придётся тоже пойти на их сборища. Но если что, ты… для меня на первом месте, хорошо? Если я буду тебе нужен, или тебе что-нибудь понадобится, я вернусь в любой момент. — Ясно, — согласилась она легче, чем он ожидал. Доверия это почему-то не внушало. — Ясно… — повторил он. — Тебе, может, книжку принести? Она медленно покачала головой. — Я просто хочу отдохнуть. — Конечно, да. Да. Тебе надо отдыхать. Я, если что… Ну, ты слышала, я в соседней комнате, — он качнул макушкой на дверь в коридор между их спальнями. — Я просто… Другие комнаты были… в общем, хочешь, я оставлю дверь открытой? Между их спальнями была целая гостиная для бог знает каких мероприятий, и ему хотелось бы не иметь между ними даже этого расстояния. Но ей так, наверное, будет проще. Микаса закрыла глаза и опустила щеку на подушки за спиной. — Делай что хочешь, — её пальцы медленно повели по письму. Эрену стало интересно, что же там было написано. — Тебе никогда не нужно было моё мнение. В глазах защипало. Она сидела в постели, одетая в белое и синее и освещённая огнём, что он развёл, навевая память одновременно о лагере беженцев и домике в горах. Пришла память о том моменте, когда она его нашла на отшибе, но остальные ещё не подошли, и он просто хотел взять её за руку и уйти. Пришла память о том, как отчаянно он пытался втянуть её в свою мечту. Было больно так и не достичь сознания Микасы; он так и не узнал, каково это — жить с ней в мире. — Не так уж и «никогда», — он не знал, услышала ли она это. В любом случае, она не отреагировала. — Ладно. Извини, я… Микаса, пожалуйста, прости… — Эрен, — перебила она, и его дыхание застыло в лёгких, потому что это был первый раз, когда она позвала его по имени с тех пор, как он выжил. Она звучала очень напряжённо и устало: — Я хочу отдохнуть. Он кивнул, даже если она этого не увидит, и оставил её в покое.