Часть 1

      Гермионе снится сон.       Последнее время работа в Министерстве стала невыносимой: она уставала не столько физически, сколько морально. Напряженные личные отношения, бесконечные придирки от начальства и какое-то гнетущее опустошение. Гермиона знала, что она не имеет права на слабину. То есть — вообще не имеет. Гермиона должна быть сильной, она должна уметь давать отпор даже тогда, когда руки опускаются, а голова отказывается соображать. Гермиона стала менее производительной. Иногда ей хочется, чтобы ее оставили в покое.       Она предпочла бы забиться в угол и начать заново свою жизнь. Без ошибок. Без недоговоренностей. Без страха.       Она стала бы другой Гермионой: лучше, правильнее, спокойнее.       Потому что эту Гермиону она больше не переваривает: ее бесконечное желание сделать все идеально невыносимо. Перфекционизм в высшей степени — это было интересно на первом или втором курсе. Но во взрослой жизни стремление к правильности, высокие требования к себе не делали жизнь лучше.       Ладно, если честно, жизнь Гермионы ей не очень нравилась.       Бесконечный стресс привел к бессоннице. Гермиона спала чутко и редко видела сны. Она даже обращалась в Мунго, но зелья производили временный эффект, а постоянное их применение грозило привыканием. И Гермиона не спала: крутилась в кровати, изнывая от одиночества и бессилия.       Формально одинокой она не была. Замужество за Роном сначала неплохо сказалось на ней. Он беспрекословно был на ее стороне, оказывал поддержку, выслушивал ее тревоги и подставлял мужское плечо, залечивая раны Войны. Когда же наступила мирная жизнь, все изменилось.       Когда им не о чем стало разговаривать, Гермиона уже и не помнила.       Ей редко снились сны. Вначале она сидела в кабинете допоздна, и однажды Рон лег спать без нее. В тот вечер она не придала этому значение, забравшись к нему под одеяло и устроившись на его руке. Он что-то пробормотал и обнял ее сквозь сон. Потом обнимать ее он перестал, отворачиваясь, стоило Гермионе прикоснуться ее холодными ногами к его, теплым, как он тут же, недовольно бурча, отодвигался. Когда Гермиона заметила второе одеяло, приготовленное для нее, она стала оставаться спать в своем кабинете, оправдывая тем, что не хочется тревожить Рона, но на деле понимая, что ей просто не за чем к нему идти.       Сны не снились.       Она смотрела в потолок, перекручивая в голове бесконечные счета и отчеты, неотложные задания и мелкие поручения.       Когда-то она была лучшей ученицей. Что ж, в утешение всем остальным досталась нормальная жизнь.       Но сегодня сказалась то ли посленовогодняя суета, когда пудинг Молли был доеден, а елка убрана на чердак до лучших времен, то ли то, что, спустя многие месяцы, Гермиона поняла: так не может больше продолжаться.       Гермионе снится сон. Впервые за несколько лет. Яркий, красочный и приятный.       Гермиона в бальном платье, пышном, как свадебный торт, и красивом, будто сошедшем со страниц детских сказок. Она чувствует его переливы, его покачивания в такт воздуху. Платье не тяжелое, оно как раз подходящее к телу. Бледно-розовое, не броское, оно делает Гермиону сходной с танцовщицей музыкальной шкатулки, и Гермионе правда хочется танцевать, как будто оковы, сковавшие ее тело, исчезли, испарились, отпустили ее. Она не одна — вокруг находятся другие девушки в бальных платьях, не менее красивых. Одно — фиолетовое, Гермиона видит ярче всех — его обладательница смотрит на Гермиону и ободряюще ей улыбается.       Они посреди двора — большого, помпезного. Двери дома еще закрыты, но их точно ждут. Гермиона чувствует, что через пару минут ворота распахнутся, и начнется бал. Рядом с большим, главным домом, будто шалаш, маленький деревянный, возвышающийся над землей и укрепленный на дереве. Его небольшая крыша и фасад заставляют чувствовать себя в сказке.       Гермиона вздыхает полной грудью, и позволяет торжеству, настоящему торжеству, обуять ею.       Тем временем из домика-шалаша выходит сама Селестина Уорлок, в вечернем, серебристом платье и затягивает свою лучшую композицию — про любовь и разделенные сердца.       Гермиона ахает, когда двери дома открываются, и оттуда, протягивая руки своим избранницам, выходят мужчины, высокие, статные, красивые. Они одеты в смокинги и в кипельно-белые рубашки. На их ногах — ботинки из драконьей кожи, в лучших традициях Билла Уизли. Даже на расстоянии от них исходит сила, мужественность. Они гораздо выше и плотнее дам, что вереницей тянутся к своим парам. Будто их заранее уже распределили, но не сказали, и они, притягиваясь к друг другу магнитом, восстанавливают справедливость, собираясь идеально, как пазл, и уходят вдаль — на танцевальную площадку.       Гермиона видит, как статный голубоглазый юноша подходит к леди в фиолетовом платье и, поклонившись ей, протягивает руку. Она приседает в реверансе и принимает его приглашение. Они тут же кружатся в танце.       И это выглядит так правильно, так точно. Между ними не может быть сомнений или ошибок — они являются идеальной парой.       Так же, впрочем, как и следующие мужчина и женщина. На ней — желтое платье, яркое, что слепит глаза, но мужчина смотрит на нее, не отрываясь, а через секунду уже прижимает к себе.       Гермиона, видя происходящее, тут же задает себе вопрос: а какой он — ее избранник?       В детстве она часто думала, кто будет ее мужем. Девчачьи фантазии так многообразны, так несинхронизированны и неточны, что Гермиона не может их даже вспомнить. Когда-то давно, замужество за Роном выглядело таким же естественным, как и дышать. Но в браке Гермиона задыхалась.       Сейчас Гермиона не думает о том, что она замужем вот уже год. Одно из замечательных свойств снов — это возможность забыться.       Так какой он — ее суженный? Тот, что выйдет сейчас из двери и, приблизившись к ней, утопит в своих объятиях? Какой у него цвет волос? А черты лица? Она его уже знает или им только предстоит познакомиться?       Мысли роем журчат в голове, но они легкие, парящие, скорее приятные, чем тянущие вниз.       Гермиона, оглядевшись, понимает, что знакомых лиц вокруг нет. Или она их попросту не узнает. Над головой шумит дерево — старый дуб, с зеленеющими листьями и блестящим в них солнцем. Величественный, большой. Голос Селестины настраивает на нужный лад, и Гермиона, отчаявшись найти хоть одну знакомую черту в окружающих, проводит руками по своим волосам. Она чувствует высокую идеально уложенную прическу. Ее собственные волосы так укротить не могла даже Джинни, и Гермиона понимает — она и сама на себя не похожа.       Это тревожные, запутанные мысли.       Гермионе больше нравится думать о мужчине, что предназначается ей. Тем более, ее черед неминуемо приближается, вереница впереди нее заканчивается, и Гермиона уже видит дверную ручку, которая то и дело открывается. Спустя секунду она двигается в очередной раз, и высокий, плотный мужчина с медными волосами идет прямо к ней. На нем — темно-коричневый смокинг и галстук-бабочка в коричнево-черную клетку, и это выгодно отличает его от всех остальных. Он будто бы больше, представительнее других. На фоне его Гермиона ощущает себя просто крошечной.       Сердце замирает в груди, а воздух становится вязким, плотным, когда он останавливается в полшага от нее и протягивает ей руку. Он красив какой-то особенной красотой, и Гермиона едва ли может сказать, что он в ее вкусе. Но, когда ее чувства берут верх над разумом, она кладет свою ладошку в его руку, совершая, тем самым, самую правильную вещь в своей жизни.       Через пару шагов он уже перемещает ладонь на ее талию, и Гермиона собирается возмутиться. Такой наглец! Что он себе позволяет? И Гермиона сказала бы это ему в лицо даже во сне, если бы его руки не ощущались бы так правильно, так подходяще и так приятно на ее теле. Будто их тяжесть и крепость объятий идеально ей соответствуют.       Взгляд Гермионы едва ли достигает уровня его шеи, и, когда они начинают танцевать, Гермиона утыкается ему в ключицу, вдыхая сладостный аромат покоя. Будто она после длинной дистанции наконец-то оказалась дома. Будто она впервые нашла свое место.       Он молчит, слегка поглаживая ее спину в такт музыки. Гермиона уверена, что он умеет танцевать, поскольку некоторые пары вокруг них во всю кружатся в вальсе, другие — в танго, лишь они едва переминаются с ноги на ногу. И Гермиона понимает почему — она же совершенно не умеет танцевать.       Но это не существенно, потому что он принимает это, соглашаясь. Он, даже во сне, не препятствует ее желаниям, и Гермионе не надо быть идеальной. Ей не надо наступать себе на горло, разучивая фокстрот, чтобы они стали лучшими на этом мероприятии. Им достаточно просто обниматься, чтобы понимать друг друга.       Постепенно музыка стихает, и избранник Гермионы, взяв ее за руку, ведет ее за собой.       Даже когда они идут, он не позволяет ей вести. Он прячет ее за свою спину, будто защищая от остального мира.       Гермиона ведет себя послушно. Ей бы и в голову не пришло бы сопротивляться. Потому что она защищена. Защищена и спасена от всего. Даже от самой себя.       Он берет влево, подальше от толпы, поближе к задней части дома.       Гермиона мало смотрит на окружающее, оно будто подернутое поволокой, и является далеким и плохо прорисованным. Сну такое простительно.       Гермиона больше не думает ни о том, почему они раньше не встречались с ее избранником, ни о том, почему она не может вспомнить его улыбку и черты лица, ни о том, почему он не говорит с ней и почему уводит от вновь начавшейся песни Селестины.       Гермиона просто наслаждается ощущением своей руки в его и тем, что впервые за несколько лет ей, может просто довериться.       Бал остается далеко позади. Теперь взгляду Гермионе представляется огромная воронка, черная, как крыло ворона, и глубокая, такая глубокая, что дна не видно. Оттуда будто разит чернотой, но эта чернота так притягивает Гермиону, что та понимает — ей пора прыгать. Это ее чернота.       И она, сделав шаг, летит вниз.       Ветер звенит в ушах, близится неминуемая гибель. Точно в плохой компьютерной игре графика не позволяет разглядеть детали, но Гермиона нутром чует — этот полет закончится нескоро. И Гермиона уже готова умереть, лишь бы не ощущать этой бездны впереди и пустоты под ногами, лишь бы не видеть мелькающих сбоку плит, которые висят в воздухе, но не дают Гермионе и шанса до них добраться.       — Что же ты., — сквозь шум воздуха до нее долетают слова, вернее, их обрывки.       Голос она не разбирает — пустота, окружающая ее, мешает понять его интонацию, его произношение, его стиль.       Рывок вверх — и Гермиона чувствует твердую землю под ногами. Она на ровной плите, устремляющейся куда-то вдаль. Выясняется, что этот туннель огромен не только в высоту, но и в длину. Она делает робкий шажок вперед, обнажая аккуратные носики своих туфель и замечая, что на плите она находится не одна. Он тоже тут, стоит, подбоченившись, будто ожидая ее действий, но, так и не дождавшись их, бурчит:       — Пошли уже.       Гермиона понимает, благодаря кому она не разбилась в щепки, не стала рухлядью. Догадаться не трудно — больше тут ни души. И чего ее потянуло в эту воронку? Ведь она даже подумать не успела, как уже сиганула вниз.       Тем временем окружающее меняется — прорисовываются стены, вместо плит под ногами появляется мраморный пол, на котором, будто ловушки, видны черные пятна, вязкие, удушающие, похожие на смолу.       — Не наступай, — предупреждает спутник, и Гермиона соглашается.       Стуча каблуками, она идет медленно, ровно, обходя препятствия, и, наконец, оказавшись у стены, будто в тупике, поворачивается, чтобы тщательно разглядеть человека, находящегося перед ней.       Его медные волосы в темноте кажутся темнее. Они создают сущий беспорядок в голове, но при этом выглядят даже мило. Его смокинг успел измениться на пиджак, идеально прилегающий к телу. Рубашка стала темнее, но в целом образ сохранил общее впечатление. Он все еще выглядит так же мужественно, что кровь стынет в жилах. Он не улыбается, исподлобья смотрит на нее, грустно, выжидающе. И — Гермиона может поклясться — даже приподнимая бровь.       Она отворачивается.       Воспоминания режут сердце тупым лезвием, обнажая так до конца и не зажившую рану.       Лишь один человек в ее жизни так на нее смотрел. И лишь один так поднимал бровь, и выглядел при этом так, будто он прекраснее целого мира. Быть может, в мире Гермионы Грейнджер так и было.       Перед лицом — стена, огромная. От нее идет холод, и предательские мурашки ползут по шее, вниз, к оголенной спине и прячутся под корсетом. Гермиона сглатывает.       Мужчина неслышно подходит сзади, и Гермиона вздрагивает, когда его губы проходятся по ее шее, точно догоняя мурашки, но, тем самым, увеличивая их количество.       Ей кажется, что от этого простого прикосновения ее кожа становится гусиной, а в теле появляется электричество.       Гермиона ежится, все еще пытаясь бороться с мыслями, накрывающими ее, точно волны.       — Грейндже-е-ер, — тянет он, прерываясь, чтобы вновь провести по ее шее, — я вот тебя сразу узнал.       — Малфой, — сочетание этих букв дается с трудом, потому что она клялась, что больше никогда их не произнесет, никогда себе не позволит больше даже думать о нем, не то, чтобы говорить.       Дьявол! Драко Малфой нашел ее даже в собственном сне, и теперь, появившись из преисподней, тянет ее за собой, туда, где она снова умрет, допустив его в свое сердце.       — Нет-нет, — она качает головой, пытаясь унять появившуюся дрожь в ногах.       «Бежать, бежать, ведь ты же знаешь, что было в прошлый раз, ведь ты же…»       Он, не церемонясь, разворачивает ее к себе, и, наклонившись так, чтобы их глаза были на одном уровне, глядит на нее прямым взглядом.       Гермиона смотрит в зеленые глаза, отвечая. Они не похожи на глаза Малфоя — на серые, холодные, как осеннее небо. Но эти — зеленые, тоже не кажутся добрыми, они так же метают молнии.       — А кого ты ожидала увидеть? — хмыкает он, — Своего Уизела?       Она замирает. Если достаточно потрясти головой, то он уйдет, исчезнет и заберет все, что приносит с собой: хаос, разрушение, опустошение. Драко Малфой был гребаным ледниковым периодом, который сносил все живое на своем пути.       — Катись к черту! — кричит она.       Ее голос отскакивает от стен, но Малфой не двигается.       Он, переместив руку ей на подбородок, заставляет посмотреть на него, чтобы видеть, как его яд проникает под кожу, вновь наполняя и подчиняя каждую клетку ее организма.       — Кажется, мы уже когда-то договорились: ты моя, Грейнджер. Моя. И я, мать твою, здесь тебя никому не отдам, поняла?       Гермиона прекращает свои тщетные попытки к бегству. Потому что она уже не хочет бежать. Может, никогда не хотела. А от его слов «моя» она вовсе обмякает в его руках, как тряпичная кукла. Она никогда не умела ему противостоять.       Ящик Пандоры, что Гермиона заперла в своей памяти, звякнув, открывается, и Гермиону затапливают воспоминания.       Любовь на грани провала, баррикады войны и пустые глаза Малфоя. А перед этим — теплые школьные времена, в которых Гермиона, едва солнце скрывалось за горизонтом, спешила в особенно темный коридор, в котором ее уже ждал Драко. Они целовались, и, пожалуй, это было самым лучшим воспоминанием о ее пятом курсе. Шла война, Драко отдалялся. Она никогда не трогала его левую руку, потому что знала — там свидетельство того, что они по разные стороны баррикад. Там то, что никогда не позволит им быть вместе. Она знала — все это временно, их параллельные никогда не пересекутся.       Они мало говорили, и потом, в будущем, Гермиона очень жалела об этом. Ее мозг плавился при виде Драко, а когда его ловкие и тонкие пальцы расстёгивали на ней мантию, она и вовсе была не в силах соображать.       На шестом курсе все стало еще хуже. Драко затухал. Она пыталась ему помочь, правда пыталась, был момент, когда она была готова рассказать все друзьям, Гарри и Рону, попросить Дамблдора ему помочь. Но Малфой не подпускал ее ни на шаг, ни на миллиметр ближе, и Гермиона сомневалась, вправду ли ему нужна ее помощь.       У них всегда были границы, с первого и до последнего дня. Как каменная стена, разделяя их, обстоятельства не давали даже надежды на будущее.       Гермионе даже казалось, что Малфою все равно, кто рядом с ним. Может быть, он бы вытерпел и компанию гигантского кальмара, просто чтобы не быть одиноким. От Драко всегда волнами шла безысходность, от одного взгляда на него становилось понятно — он переживает не лучшие времена.       — Тогда, в Запретной секции, я не врал, — заключает он и делает то, что Гермиона хочет больше всего на свете — целует ее.       Его губы шершавее, чем она привыкла, а волосы далеки от привычных, мягких, блондинистых, но его дыхание, его запах остаются родными, и теперь Гермиона сама удивляется, как могла сразу не узнать его.       Как могла позволить себя обмануть мишуре внешности и не распознать того, что перед ней человек, делавший ее счастливой одним движением руки и тут же убивающий одним взглядом?       Она помнила день в Запретной секции. Они встречались там редко, только тогда, когда Гермиона могла взять мантию Гарри без его ведома. Драко же предпочитал дезиллюминационное заклинание, но Гермиона не доверяла чарам в случае неожиданного визита гостей — у них могло не хватить времени на колдовство. Мантия Гарри работала быстрее.       Всегда был риск, и Гермиона даже привыкла к постоянному стрессу и периодической лжи. Даже Джинни, наблюдательная Джинни Уизли, ни о чем не догадывалась.       — Не прошло и года, Грейнджер, — протянул Драко, едва заметил фонарь, парящий в воздухе.       Впервые он удивился, увидев мантию-невидимку, и даже обрадовался — его подозрения о наличии подобной штуки у Поттера и дружков подтвердись, но теперь он привык, и не ожидал увидеть никого еще ночью рядом с собой, кроме Гермионы.       Гермиона скинула мантию Гарри и зловеще прошептала:       — Я не опоздала, Малфой, я не виновата, что ты приходишь раньше меня и…       Договорить она не успела, потому что он тут же приблизился к ней, целуя каким-то болезненным поцелуем и прикусывая губу.       Гермиона зашипела.       — Мне просто нравится тебя доставать, — пояснил Драко, не позволяя ей отстраниться ни на миллиметр. Теперь движения его губ стали успокаивающими, ласкающими, зализывающими укус, и от того еще более приятными.       Гермиона обхватила его торс руками, прижимаясь ближе, и встала на носочки, точно требуя добавки. Драко самовлюбленно хмыкнул и дал ей то, что она просила — он углубил поцелуй, а потом, когда воздух в легких закончился, подхватил Гермиону за талию и удобно устроил на большом деревянном столе, предназначенном, разумеется, для чтения и выполнения домашних заданий, а не для поцелуев.       Его руки гладили талию Гермионы, и она успела себя похвались за то, что к выбору одежды подошла максимально ответственно, надев обтягивающую блузку, которая, задираясь, оставляла полоску кожи между ней и джинсами и позволяла рукам Драко беспрепятственно прикасаться к коже, вызывая мурашки, искры и желание.       Мир Гермионы Грейнджер всегда сужался до Драко Малфоя, особенно, сейчас, когда он стоял перед ней, такой идеально красивый, со взлохмаченными волосами, в белой рубашке с запонками в виде зеленых изумрудов, заправленной в черные брюки, дополненные кожаным ремнем.       Драко был красив как дьявол, и тем хуже было для Гермионы.       Она знала, что любая встреча может стать последней, и брала от нее — по максимуму, вот и сейчас останавливаться она не собиралась. Она обняла его ногами, притягивая ближе, и откинула голову, обнажая шею, подталкивая к тому, чтобы губы Драко прошлись по ней, в исступлении отправив здравый рассудок Гермионы куда-нибудь подальше.       Малфой, без ошибок считывая ее желание, сделал, как она хотела, но вскоре отстранился.       Складка на его переносице стала глубже, точно прорезав и без того отчаянное лицо.       — Пообещай мне кое-что, Грейнджер, — произнес он.       Гермиона замерла. Драко ничего от нее не просил, даже, скорее, бежал от ее помощи, и от этого его просьба потянула бедой.       — Что, Драко? — ответила она, моля, чтобы она не услышала ничего, похожего на «забудь обо мне».       Но он лишь сказал:       — Завтра вечером не смей выходить из своей спальни.       Его глаза были пустыми, а губы, раскрасневшиеся от поцелуев, поджаты так, будто он говорил со стиснутыми зубами. Одному Мерлину было известно, как он хотел ей рассказать все, что происходило, но не мог.       — Что бы ни случилось, поняла? — уточнил он, зная тягу Гермионы к приключениям, — даже если Поттера будут пытать у вас в гостиной, не смей высовывать свой нос.       — Почему? — спросила она, заглядывая в глаза, пытаясь найти там ответ.       — Потому что, Грейнджер, я должен сохранить твою жизнь.       Грудная клетка Малфоя двигалась в такт дыханию, и весь он был как спусковой крючок, точно тронь — и он взорвется. Поэтому Гермионе ничего не оставалось, как ответить:       — Обещаю.       И Малфой, больше не говоря ни слова, уткнулся в ее волосы, вдыхая их удивительный аромат и пытаясь забыться.       Следующим вечером Альбус Дамблдор был убит, а мир Гермионы рухнул.       Они виделись после. Если «виделись» можно было назвать мимолетные встречи в бою, если «виделись» можно описать то, что Гермиона была свидетелем защиты на его суде, а после лицезрела его свадебные фотографии с Асторией Гринграсс.       Гермиона не питала иллюзий, но объяснений, пары слов-то она заслуживала?       У них изначально все было плохо, а потом стало еще хуже. И вот теперь, после всего, она действительно ненавидела Малфоя. Потому что из-за него она никогда не могла стать счастливой ни с кем, кто им не был. Потому что она всегда искала недостатки в Роне и, разумеется, находила. Потому что ее тошнило от всего третьего этажа Министерства, на котором работал Малфой. Ее трясло от мысли, что красные губы его жены, Астории, выцеловывают те места, которые стали почти собственностью Гермионы.       — Я пытался жить без тебя, Грейнджер, — заключает Малфой с медными волосами, как только его губы, наконец-то отрываются от ее. И он, и она знают, что этот поцелуй, каким бы долгим он не стал, едва ли перекроет все года порознь.       — Я пытался, потому что так было правильно… Потому что… Ты была с Уизли — и это было правильно. Потому что. — Малфой приглаживает волосы привычным жестом, только вместо светлых волос теперь темные, но это ничего не меняет, — А ты же правильная девочка, Грейнджер, ты бы никогда не выбрала меня.       И тут Гермиону прорывает.       В ней больше нет сил сдерживаться.       Если во сне можно было сойти с ума, то она сходит. Она плачет, кричит на него, то и дело принимаясь стучать своими кулачками по его груди — большой, сильной. Она выплескивает обиду своего бессмысленного существования, что была у нее, поскольку он решил, что имеет права выбирать за нее. Что он…       Не позволил ей выбрать.       Что он никогда не был с ней по одну сторону баррикад, но он всегда был кем-то, кто занимал первое место в сознании, в сердце, и в степени причиняемой боли.       Гермиона плачет, удивляясь, как она до сих не проснулась. А он все прижимает ее к себе, терпеливо сдерживая ее истерику и то и дело целуя в щеки, собирая соленую влагу.       Ту, в которой сам виноват.       Малфой был эгоистичен до мозга костей, но на его первом месте всегда были сначала родители, а потом и она. Только к первому месту Драко относился специфически. Он не хотел ломать ей жизнь, поскольку не представлял, как она справится с навсегда испорченным образом Золотой девочки. Как она сможет на глазах друзей якшаться с врагом. И как она…       Малфой не знал, любит ли она Уизли, и это все усложняло. Потому что они о любви не говорили.       Жениться на Астории было правильно. Так настаивали отец и мать, так настаивала и голова Драко. К тому же, Грейнджер никогда не давала намека, что он ей нужен. Она получила образование и строила карьеру. Он оставался оправданным Пожирателем смерти. Она здоровалась с ним сквозь стиснутые зубы. Он предпочитал не сталкиваться в коридорах.       Она.       Она выглядела счастливой без него.       А Малфой всегда был несчастен — это было у него в крови. И он даже смирился с этим.       Гермиона больше не плачет. В его объятиях слезы закончились быстрее, чем она ожидала, и Гермиона разрешает себе обнять его так крепко и так тепло, как она об этом и мечтала.       Драко всегда был сильнее ее. Он был эмоционально стабильнее, будто взрослее. Они были слишком разные, точно две противоположности. Об этом свидетельствовал и их вид. Волосы Малфоя наконец-то стали узнаваемы, а сама Гермиона была уверена, что сейчас она блондинка. Но в любой из вселенной, даже во вселенной снов, они идеально подходили друг другу.       Ее сердце в его объятиях зашлось восторгом, и Гермиона действительно ощутила себя живой. Целой. Дышащей.       В его объятиях у Гермионы появились силы и цель. В прикосновении его рук не было лжи, а в их действиях была четкость и размеренность. Та правильность, что нравилась Гермионе.       Она, прикладывая все силы, отстраняется лишь на миллиметр, потому что магнетизм Малфоя для нее имеет ошеломляющие масштабы, или тому виной утрирование сна. Гермиона смотрит на него и требовательно произносит:       — Ты же женат.       Не то, чтобы ее сильно волнуют чувства Астории, но этот факт чужд ее совершенному миру.       Малфой задумывается.       Астория идеальна. Единственный ее минус — она не является Гермионой Грейнджер. Малфой говорит честно то, что испытывает к ней:       — Я ненавижу свою жену.       Стена, ставшая тупиком, рушится, и Гермиона просыпается.       В тот день она подает заявление на развод и отправляется на третий этаж Министерства. Вот что значит — хорошо выспаться.