Глава 2. Ничего не изменится?

      7 апреля, 1996 год       Гермиона летела по слабо освещенным коридорам, не разбирая дороги, а в ушах все еще стоял крик Гарри, раздавшийся за секунду до взрыва:       «ЧЕГО ВЫ ЖДЕТЕ? БЕГИТЕ!»       И она бежала.       Летела по полумраку Хогвартса. Молила Годрика, чтобы ее дурацкие ноги — обе левые, черт возьми! — не споткнулись о какую-нибудь предательницу ступеньку. Делала глубокие вдохи и выдохи на каждые четыре счета, чтобы выдержать — не привалиться без сил к холодной стене, вцепившись в грудную клетку.       Сердце громко стучало в ушах, обгоняя…       Шаги за спиной?       Затылок обожгло кипятком.       Они нашли ее. Кто бы ни ворвался вместе с Амбридж в Выручай-комнату, они нашли ее.       Было жизненно необходимо ускорить бег, но она — Гермионапрошутебя! — замедлялась. Потому что паника сковывала легкие. Потому что ноги горели так, словно под кожу загнали раскаленные угли, и теряли последнюю надежду двигаться дальше.       Она вся теряла.       Скоро ее догонят.       Поймают. Глумясь, отведут в кабинет к Амбридж на показательную казнь, и даже Дамблдор ничего не сможет сделать, когда приказ об отчислении будет подписан ее собственной кровью.       Все кончено, Гермиона.       Все кончено, слышишь?       Она почти сдалась, почти ударилась коленями о холодный пол, как вдруг в голове снова закричал Гарри:       «БЕГИТЕ!»       И она побежала.       Но шаги за спиной раздавались все ближе. Пугающе размеренный перестук — кажется, ее преследователь никуда не торопился. Он будто был уверен, что Гермиона так и так попадется, сколько бы ни старалась.       О нет.       Только. Не. Это.       На ум пришел лишь один человек, который мог «охотиться» так — цинично и хладнокровно.       Мысль — что, если обернуться? — ужаснула, как будто сзади поджидала открытая драконья пасть, в глубине которой уже клубился огненный дым. Нервный выкрик: «Да катись ты к черту!» — забил чечетку на голосовых связках, но наружу вырваться не успел.       Его задушили чеканно-уверенные слова:       — Локомотор виббли.       Гермиона споткнулась, хотя оранжевый всполох заклятия пронесся в дюйме от лодыжки.       — Куда-то собралась, Грейнджер?       Ей бы перевести дыхание и броситься бежать, но ударивший в спину голос — высокий, с насмешливой оттяжкой, такой его — не оставил на это ни единого шанса.       Рывок — она обернулась всем телом и замерла, с нездоровым удовольствием впитывая…       Быстрые-быстрые удары собственного сердца. Потрескивание редких свечей в канделябрах. Гулкий отзвук его шагов.       — Так-так-так.       Малфой выступил из полутьмы коридора, чуть склонив голову набок и кривовато усмехаясь. В глазах у него даже при таком скудном освещении ярко сиял триумф.       А ее рваный умоляющий вздох будто выкрутил это сияние на полную.       Лучше бы ее поймала Амбридж. Видит Годрик, лучше бы это правда была старая жаба в розовом твиде, а не худший — вот уже пять лет наижеланнейший — ее кошмар.       — Что тут у нас? — Малфой вертел палочку в длинных пальцах, медленно наступая. — Маленькая грязнокровка опять нарушает правила?       Гермиона могла защититься: палочка оттягивала карман юбки. Могла развернуться и броситься вперед зигзагами, чтобы Малфой, в случае чего, промахнулся. Могла ответить ему хлесткой фразой и стереть дурацкую победную ухмылку с остроскулого лица.       Все эти сценарии окружили ее, расталкивая друг друга локтями и настойчиво шепча: «Вот как ты должна вести себя с ним, идиотка!» — но на деле каждый из них оказался не больше, чем фикцией. Дурманящей иллюзией.       Потому что Малфой остановился дюймах в пятидесяти от нее. Высоко поднял брови.       — Даже не попытаешься, Грейнджер? — удивленный смешок, как будто ему аж не верилось. — Серьезно?       Она опять не смогла.       Опять, черт возьми, не смогла.       Взгляд зацепился за свободный ворот его футболки — цвета хвои, с длинным рукавом, — и скользнул выше: к впадине между ключиц, мальчишеской шее, дернувшемуся вдруг кадыку…       — Ты ходить разучилась? — его тон стал более нетерпеливым, порывистым.       В чем причина?       Разве не лучше подошли бы сюда гаденькая улыбочка и тянущееся, как патока с примесью мышьяка, предвкушение? Мол, собрала ли ты вещи, грязнокровка Грейнджер? А то, представь себе, Генеральный инспектор Хогвартса уже ждет не дождется вашей последней встречи.       Гермиона осторожно приоткрыла рот, все еще раздумывая, стоит ли озвучить свои сомнения, как вдруг…       — Блин, да шевелись ты! — рявкнул Малфой. — Сделай хотя бы вид, что хочешь!       Этот, вроде как, приказ — нелогичный, даже обескураживающий, — почему-то показался ей просьбой. Будто Малфою всерьез было важно, чтобы она притворилась… В чем, кстати?       В том, что хочет уйти?       — Какого черта ты продолжаешь стоять?       Ответить. Нужно что-то ему ответить.       Вот бы сделать это не так жалко как обычно.       Но она по-прежнему таращилась перед собой — мир сузился до белой змейки, извивавшейся по выступающим грудным мышцам. В сентябре, впервые увидев Малфоя в этой футболке, она даже удивилась, сочтя рисунок маггловским принтом, но глупое заблуждение продлилось не дольше секунды: оказалось, змея постоянно находится в движении.       Вот и сейчас — она словно почувствовала взгляд Гермионы на своих чешуйках: беспокойно завертелась, хлестнула раздвоенным языком по зеленой ткани.       Интересно, а шипеть она умеет? Гермиона еще никогда не находилась до такой степени близко к Малфою, чтобы…       Шумный рой мыслей разлетелся восвояси, опустошив голову. Она близко к Малфою. Она…       — Так и будешь пялиться на меня?       Раздраженный вздох отрезвил. Гермиона вздрогнула и спрятала глаза; закусила губу, подбирая слова.       Годрик, о чем он спрашивал?       «Какого черта ты продолжаешь стоять?» — грубой вспышкой в сознании.       — Я… первая сюда пришла.       Малфой внезапно рассмеялся. Бессильно и… отчаянно?       — Сука… Да ну не может все быть настолько плохо! — он на секунду зажмурился, качая головой.       — Ч-что? — непонимающе выдавила Гермиона, бегло скользнув по его искаженному лицу.       Он закусил изнутри губы, натянув зубами кожу так, что даже смотреть на это было больно. Казалось, еще секунда, и он обреченно замычит, но…       Полумрак коридора вновь наполнился дробным смехом.       — Знаешь, Грейнджер, я реально до последнего надеялся, что мне кажется. Что эти твои якобы случайные взгляды…        Смысл шел к Гермионе неуверенной поступью, будто боялся нанести ей непоправимые увечья. Но Малфой — он не боялся. Он продолжал, смакуя отвращение в каждом слове:       — Как ты каждый раз смотришь на Пэнси, когда забираешь у нас домашку для Макгонагалл, вся остальная херня, которую ты делаешь… Что это просто совпадения. Неудачные, блин, совпадения.       «Якобы случайные взгляды».       «Как ты смотришь на Пэнси, когда забираешь у нас домашку».       «Совпадения».       Он правда замечал все это, Годрик, Мерлин, Боже, — к кому еще обратиться за помощью? Отменить все это — переиграть, никогда больше не поднимать на него глаз или, может, использовать, если без этого станет невыносимо, мантию-невидимку? Что угодно, только не Малфой, который догадался, что она его…       — Любишь квиддич, Грейнджер?       Она вздрогнула. От неожиданности — ожидала ведь чего-то до слез обидного, — и от конкретного слова, этого божемой слова, которое для нее было совсем не про квиддич.       — Нет, — глухо; чуть надтреснуто, словно долго молчала. — Не люблю.       Не квиддич.       А стена, оказывается, такая интересно-шершавая: каждый крохотный выступ разный, непохожий на тот, что идет следом. А стена, оказывается, почти спасение, потому что никто не может смотреть одновременно и на каменный узор на ней, и Малфою в глаза.       — Прелестно, — ядовитый голос все же заставил Гермиону повести головой влево — на эшафот. — Тогда почему в прошлую субботу ты торчала, как приклеенная, у витрины «Все для квиддича» в Хогсмиде, пока я покупал перчатки и присматривал себе новую Молнию? А потом, стоило мне выйти оттуда, поплелась в «Три метлы»?       И последнее, возмущенное, торжествующее:       — Стоит ли объяснять, почему я в курсе, что ты там была?       — Я не понимаю о…       Малфой оборвал ее.       — Ну давай, расскажи мне, что это не то, что я думаю, — смешок, острый, колкий, точно мороз. — Давай, Грейнджер, только я, мать твою, не слепой. Ты на мне по-ме-ша-лась. И я сначала даже удивлялся, почему никто больше этого не замечает, а потом понял: во-первых, Салазар, это даже хуже, чем абсурдно! — а во-вторых…       Секундная пауза, будто созданная для ее последнего вздоха.       — Да просто всем на тебя насрать.       Боль, резанувшая в груди — в чем-то он прав, Гермиона, ведь даже Гарри и Рон за все годы не поняли, — не помешала ей слабо улыбнуться. Не про себя, как обычно, — выпустив радостное осознание наружу. Потому что была и третья причина, точно-точно была, и эта причина — он сам.       Потому что мог унизить ее на глазах у всей школы. Мог… и не стал.       Потому что знал, но никому не сказал. Потому что знал давно, ведь не садился на Трансфигурации рядом с дурацкой Паркинсон еще с Нового года.       — Какого черта ты улыбаешься?       Уголки губ тут же дернулись вниз, но было поздно: Малфой заметил, и в серых глазах уже заплясал гневный огонь.       — Что ты там себе придумала, Грейнджер? Мечтаешь, как будешь ходить со мной за ручку по сраному замку?       Она соврала бы, сказав, что никогда, засыпая, не рисовала в голове украдкой такую картину, шепотом твердя, что этому не бывать.       — Тогда научись делать вид, что не слышишь, как все остальные ржут тебе в спину, а я рядом едва не подыхаю от стыда, — выплюнул Малфой, брезгливо сощурившись.       Оправдания, признания, резкие ответы — все они вертелись на языке, сменяя друг друга с бешеной скоростью, и в какой-то момент вариантов стало так много, что Гермиона попросту захлебнулась ими.       Но не Малфой: он, видно, действительно копил это в себе невозможно долго и теперь решил вывалить на нее все.       — А может, ты мечтаешь, как я буду брать тебя домой к родителям на Пасху?       Воздух пораженно вырвался из легких.       — Что ты такое говори… — но Малфой и сейчас оказался быстрее.       — Да они, блин, лучше спалят наш дом, чем позволят тебе войти туда.       — Я и не собиралась, — тихо, с каким-то поверженным дребезжанием в голосе. Гермиона прочистила горло и добавила чуть уверенней: — Не собиралась туда входить.       Малфой опять рассмеялся, глухо и раздраженно, запрокинув голову, и ей захотелось бежать. Не от наказания Амбридж, не от угрозы лишиться всех рубинов в гриффиндорской чаше — от боли. От мира, в котором их роли такие разные, что зубы сводит бессилие. От этих разрушительных чувств, от первой их встречи…       От мальчика, который когда-то ободряюще улыбнулся ей и помог найти нужный класс, а теперь, стоя здесь, провел ладонью по рассыпчатым светлым волосам и с гадким предвкушением протянул:       — Не-е-ет, Грейнджер, все это… слишком мелко, — внутренности сжались в испуганном ожидании — что же еще? — Кажется, я понял. Ты… — он опять закусил губу, подбирая слова, и выпалил: — Ты настолько помешалась на том, чтобы быть со мной, что готова даже присоединиться к нам с Пэнси третьей?       Она стиснула зубы, уговаривая себя молчать — не выкрикнуть нервное «Перестань!». Разлившееся в теле противное липкое унижение не давало привести в исполнение план побега: коленки дрожали, как и ладони, как и подбородок, как и…       Ну уж нет. Нет. Она не заплачет.       Но Малфой, очевидно, ждал какой-то другой реакции. Он взглянул на нее со спокойным ужасом в глазах, как в первые секунды осознания смотрят на паука, свесившегося на паутинке перед самым лицом, и спросил:       — Ты реально собираешься терпеть все, что я скажу?       Переключатель щелкнул — она нахмурилась.       Хороший вопрос — Гермиона задавалась им уже не один год, мысленно, но разговоры с Малфоем наедине случались так редко, так непозволительно — я по тебе соскучилась — редко: сейчас вот в третий раз за пять лет. И «не терпеть» — пресытиться, воспринимать эти случайные секунды-минуты обыденно… Это все роскошь, позволить которую она себе не могла.       — Чего ты хочешь? — Малфой резко шагнул вперед, теряя контроль от ее…       Бесхарактерности, наверное?       В чем-то он прав.       Гермиона сама ненавидела себя за это — за невозможность сказать: «Хватит. С меня довольно». Сказать даже не ему — Годрик, да Малфоя это только обрадует, — сказать себе и тем чувствам, которые день за днем покрывались внутри нее гнилью, как червивое яблоко.       Стоило хотя бы попытаться срезать испорченный слой, не так ли?       — Хочу, чтобы ты… ушел, — но последнее слово как назло вышло тяжелым, будто чугунным.       Малфой недоверчиво вскинул бровь, а на губах опять заиграла жестокая усмешка. Кажется, кто-то очнулся.       — Да ну? По-моему, ты хочешь другого.       Все такая же молчаливая — это тебе не домашнее зелье, Гермиона, это человек, которому ты сказать можешь многое, но почему-то не хочешь ни-че-го, — она подкинула подбородок в воздух и так и замерла, мол, давай.       Откуда столько смелости?       Не будет же хуже?       — Хочешь и дальше пялиться на меня через весь Большой зал как больная и мерзко сглатывать, когда я что-нибудь ем?       Все-то он видит. Гермиона отрицательно мотнула головой и выпрямила спину в противоположность тому, как внутри все заново сжалось от стыда. Уже привычного — уже почти родного, горячего и в то же время… разочарованного.       Она внимательно глядела на Малфоя: на то, как кончик языка в предвкушении елозил между слегка приоткрытых губ, по центру, будто помогал думать: что же еще сказать? На глаза, то широко распахнутые, то прищуренные, с бегающими зрачками — подтверждение мысленного поиска.       Наконец Малфой, показательно скривив лицо, выпалил:       — Или, может, хочешь, чтобы я оставлял дверь в Ванную старост открытой настежь, пока моюсь, чтобы тебе не пришлось больше подглядывать в щелку?       Внутри будто сошла лавина — давяще, холодно. Гермиона попятилась, отрицательно затрясла головой.       — Нет, я не… С чего ты вообще это… Бред какой-то, я никогда…       Сейчас Малфой даже не перебивал ее слабое бормотание — дождался момента, когда слова иссякли, когда она стала беззвучно хватать ртом воздух, и тогда фыркнул:       — Херня, — как отрубил. — Я видел твои эти… — он сморщил нос, окинув взглядом ее макушку, — патлы через окно, в отражении. Таких уродских ни у кого больше нет.       — Это… Это вышло случайно… Всего секунду, я не собиралась…       Задушенный смех — предтеча истерики — защекотал горло. Как давно Малфой все заметил — дело было еще в начале года, и она совершенно, совершенно не нарочно заглянула… Годрик. Это же надо — он все принимает на свой счет, и он…       Прав, ведь у двери Гермиона тогда задержалась дольше положенного — всего на секунду, но дольше, — потому что вода, барабанившая по выступам мышц обнаженной спины, стекавшая, петляя по бледной коже, к ямочкам на пояснице и ниже…       Общеизвестный факт — на воду можно смотреть вечно.       — Готов поспорить, ты тогда развлеклась, — Малфой радостно цокнул языком, облив картинку из воспоминаний дегтем — своим голосом.       — О чем ты?       Мысленные аплодисменты — вау, Гермиона, в предложении было целых три слова, а ты так ни разу и не запнулась, — утонули в пошлости, в мерзости, его ответа:       — Дрочить, стоя в темном коридоре, подглядывая за кем-то в дверную щелку… Тебя это правда так заводит?       Глаза распахнулись, будто к кончикам ресниц — сверху и снизу — привязали нити и дернули. Резко. Раз — и Гермиона ошарашенно вытаращилась на него.       В ней что-то ухнуло, сорвалось вниз.       — Ты… Ты какой-то больной, М-Малфой, это… это грязно! Это отвратительно!       — Это ты мне говоришь? — усмешка.       Странная. Инородная. Ни капли сейчас не подходящая.        Если он… Если он хоть на секунду всерьез допустил ту гадость, о которой говорил — Гермиона готова дать голову на отсечение: он бы вышиб себе мозги, лишь бы забыть об этом. Потому что грязнокровка-Грейнджер, подсматривающая за ним, с рукой — боже спаси! — под юбкой…       Нет, у него в глазах просто не имел права возникнуть извращенный восторг, который почему-то в них плескался. Не может быть, чтобы Малфою…       Годрик, ему нравилось?       Вдруг прохладные жесткие пальцы сомкнулись на подбородке и задрали его кверху — мысли тут же оказались погребены под участившимся боем сердца.       — Да ты же почти ревешь, — тихий смех Малфоя хлестнул ее по лицу: издевательский, безжалостно обнажающий все. — Что, уже не так нравится унижаться для меня?       Стоило оттолкнуть его. Стоило дернуть коленкой — со всей силы ударить, заставить согнуться пополам. Или упереться ладонями в грудь.       Но это все растворились в льдистых глазах, горящих злостью вперемешку с чем-то… серьезным? Так рядом. Так долгожданно.       Так… нужно.       — Чего ты ждешь? — запальчиво прошептал.       Ответа у нее не было: все самые смелые ожидания сбылись еще мгновение назад, когда Малфой — Драко, я никогда не притронусь к грязнокровке, Малфой — сжал ее подбородок. Не морщась, не отплевываясь, никак это не комментируя, будто само собой разумеющееся — держать ее. Трогать, пусть даже подушечками пальцев, но трогать.       Частое дыхание опалило кончик носа.       — Ждешь, что я поцелую тебя?       — Что ты… Что ты делаешь?       Притягательная решимость в выражении его лица против ее сомнений.       — Задаю вопрос.       Незнакомое прежде счастье впилось в горло острыми шипами и защипало в уголках глаз. Тяжелые веки опустились в ожидании. Гермиона приоткрыла рот, выпустив обрывки воздуха, по-прежнему не веря, что…       Резкий толчок в плечо откинул ее назад.       — Серьезно, Грейнджер? Правда решила, что я это сделаю?       Вот теперь стыд взметнулся столпом обжигающего огня, до стиснутых зубов, до набухших волдырей где-то там, где вдруг заболело. Где-то там…       Везде, наверное.       Везде.       — Салазар, ты… ты фееричная идиотка просто.       Яростные плевки — слова. Яростный стук удаляющихся шагов, как напоминание: эй, Гермиона, ничего не изменится!       Никогда.       Разворот к ней — и тут же последний крик:       — Да если бы ты засунула свой грязный язык мне в рот, я бы потом за неделю не проблевался!       Ничего. Не. Изменится.       Никогда.

***

      2 октября, 2000 год       Десятый гребаный раз.       Эта сука уже десятый раз замирала возле его камеры. Тихонько вздыхала, отводила фонарь в сторону и наверняка глупо щурилась в темноте, надеясь, что он не видит в игре теней этого блядского осторожного поворота головы.       Идиотка.       Да будь он даже слепым, знал бы, что она пялится. Это же Грейнджер — она всегда пялится.       Раздражение внутри потянулось и выпустило когти, как только-только проснувшийся кот. Странное чувство — приятно и отвратительно. Два года прошло, а Грейнджер все та же больная, свихнувшаяся на нем маленькая грязнокровная сука, что и всегда была.       Всегда — будто привычка.       И если бы от ее широко распахнутых и вечно ищущих его повсюду глаз не тянуло блевать, Драко мог бы сказать, что скучал. Не по ней — Салазар, что за мерзость? — по этой охуенной свободе.       Когда можно все, чего только ни захочет съехавший от беспросветного пиздеца и одиночества мозг. Когда она может торчать у камеры, изо всех сил вглядываясь в него через темноту, может робкими шажками мерять этот уровень — да что угодно.       Она все равно будто стоит перед ним на коленях с щенячьим умоляющим взглядом и шепчет: «Пожалуйста…»       Мерзко-приятно до жути.       Он такого не ощущал уже года два. Если не больше.       А теперь есть целая ночь, и он использует ее — их обеих — на полную.       Удаляющийся стук каблуков заставил его усмехнуться: вот же дура. Она ведь ходит на них как гусыня. Еще и думает наверняка, что он не догадается, для кого все эти старания.       Когда нетвердые шаги стали едва слышными, улыбка сошла с его лица. Почти. Да, Грейнджер оставила его в одиночестве, но к черту — она вернется.       Она всегда возвращается.

***

      Тринадцать — подходящее число, чтобы перестать сдерживаться.       — Просмотр здесь платный! — крикнул он и сел на койке, стоило Грейнджер остановиться у решетки и печально вздохнуть в тринадцатый раз.       Ну как крикнул — проскрипел. Так отвратительно, что сам поморщился, будто от лязга той обшарпанной двери на входе.       Дожили, блять. Он сравнивает себя с гребаной дверью.       В нескольких камерах вдруг раздалось недовольное копошение. Следом — отборный мат: видно, Драко умудрился разбудить кого-то. Паршиво. Нормальный сон здесь — большая редкость, и утром, во время «душа» — если так вообще можно назвать бочки с ледяной водой, которые переворачивают им на головы, — ему обязательно это припомнят.       Правая скула зачесалась от одной только мысли.       А Грейнджер — нет, ну какая послушная — замерла, будто прислушивалась к тому, что происходит у него в голове. Помялась еще с секунду молча и тут — пробормотала:       — Платный… Как в зоопарке?       Тряхнув головой, она дальше застучала каблуками по выщербинам в полу.       Захотелось рычать и, похоже, Драко даже не сдержался. Захотелось по двум причинам, одна другой унизительней: во-первых, он понятия не имел, что такое этот ее «зоопарк», а во-вторых…       У Грейнджер что, зубки прорезались за два года его отсидки?       Какого, спрашивается, черта?       Он этого не планировал.       И этого не будет.

***

      3 октября, 2000 год       — П-прости.       Фонарь приземлился на пол с тихим ударом, а Грейнджер остановилась у камеры, повержено ссутулив щуплые плечи.       Пятьдесят третий круг ада.       А в груди моментально задребезжала та самая невыразимая, охуенная свобода.       Почувствовала же, дрянь.       Он кивнул — продолжай — даже не заморачиваясь на счет того, увидит Грейнджер этот жест или нет. Она — увидит.       — Я… Это было… грубо. Про зоопарк.       — Мне плевать.       И так легко сразу. Просто чертово комбо: заикания, неуверенность, почти всхлип. Года два уже не чувствовал.       Но тоненький силуэт Грейнджер вдруг метнулся вниз, к фонарю, и хриплые слова вырвались сами:       — Многим пришлось отсосать за ночь возле меня?       Кто-то дальше по коридору слабо присвистнул. Возможно, это даже был Гойл — если он здесь еще не сдох, сраный неженка: с каждым утром выглядел все более и более жалким. Тьфу.       А девчонка ожидаемо захлебнулась воздухом. Драко мог поклясться, что на тощей вытянутой шее дрогнула жилка, ведь та всегда начинала дрожать, когда Грейнджер получала от него очередной, м-м… унизительный «подарочек».       Заслуженный. Драко не просил — она сама это выбрала.       — П-прекрати. Здесь… Здесь же люди! — голос упал до испуганного шепота.       Ага.       «Не особо опасные для общества», — всплыли в голове слова жирдяя надзирателя. Пять лет же всего сидеть. Какая мелочь, не правда ли?       Тут свобода вцепилась зубами в кадык, напоминая: «Хватит жалеть себя! Успеешь еще, а сейчас, вот с этой чертовой секунды и до самого рассвета, — это твое время. Используй его по полной. Вспомни, кто ты есть».       И он вспомнил, будто по щелчку.       — Не может быть, боишься за свой грязный секрет? — хриплый смех прокатился по связкам. — Ты так и не запомнила, Грейнджер?       Пятый курс. Темный коридор. Пальцы холодит значок Инспекционной дружины. Аромат вседозволенности витает в воздухе.       Как и тогда — ее судорожный вдох.       Как и тогда — его ответ:       — Всем насрать на тебя. Особенно здесь.       Гойл точно не сдох — только у этого болвана был такой визгливый, чаячий смех.       У него самого аж плечи расправились — и плевать, что за спиной нет группы поддержки: ни денег, ни фамилии, ни черта. Только Гойл, хихикающий в какой-то из камер дальше по коридору. Прелесть ситуации в том, что будь Драко хоть прилизанным мальчишкой в мантии, дороже, чем сам Хогвартс, хоть как сейчас — тощим скелетом в полосатой тюремной робе — Грейнджер все равно никуда не денется.       Кем бы он ни был. Что бы он ни сказал.       Забавно — она не такая размазня, когда дело касается других: Драко много раз слышал, как она орет на Уизли за его тупость. «Еще минус двадцать очков, Рональд?! Как ты мог?! Я их что теперь, наколдую?!» — из-за этого, кстати, еще приятней смотреть на то, как она сейчас стоит здесь и унижается. Даже не тянется за фонарем.       Ждет, что же случится дальше.       — И все-таки, — хмыкнул он, откинувшись на холодную стену, — ты так и не ответила, сколько министерских членов тебе…       Неожиданный лязг ключа в замке перебил мысль. По камерам прокатились нестройные возгласы, но это было, черт возьми, последним, что волновало Драко в момент, когда…       Решетка затряслась от громкого хлопка — Грейнджер буквально влетела к нему. Резко шагнула вперед, будто…       А что она, кстати, собирается делать?       — Воу, — он слабо приподнял руки, усмехаясь. — Не приближайся ко мне, Грейнджер. Вечность, которая нужна, чтобы твоя кровь очистилась, еще не прошла.       Секунда — и она замерла, качнувшись вперед по инерции. Уставилась на него, мелко и возмущенно дыша. Серьезно? Пара фраз — и она уже выходит из себя?       Теряет, черт возьми, сноровку. Пару лет прошло, Грейнджер, куда же это годится?       Но она все так же беспрекословно слушается, и от этого глотку щекочет хохот. Драко вдруг до зуда в кончиках пальцев становится интересно проверить, насколько далеко он сможет зайти — фантазия-то не имеет границ. Хочется выплеснуть ее.       — Подойди, — насмешливо, мягко.       Грейнджер не сдвинулась с места. Наоборот — съежилась и пугливо оглянулась на выход, словно никак не могла сообразить, как вообще здесь оказалась. Ну нет.       Раз зашла — хрен ты куда денешься, пока я с тобой не закончу.       — Ну же, — теперь с нажимом. — Подойди ко мне.       Смотрела на него, как на больного, и по-прежнему торчала на месте. Бесит. Сука, как же бесит! Куда, мать вашу, запропастилась та Грейнджер, которой было достаточно кивка головы?       Уговаривать ее — сраное унижение. И он не станет. Вот ни за что не станет, но… Заткнуться с концами, отказаться от свободы, так и плывущей в руки, — унизиться не меньше.       Тут нужно что-то другое. Что-то… между.       — Грейнджер, а ты ведь меня два года не видела. Неужели не соскучилась?       Сработало безотказно. На выдохе пробормотав о каких-то там днях — Салазар, не может быть, чтобы она реально считала, — Грейнджер сделала шаг вперед.       Еще один.       Кстати, он ошибся. Эта ее походка на каблуках… Не напоминала девчонка гусыню, не переваливалась с ноги на ногу — смешно сгибала коленки при ходьбе. Ну правда — девчонка. Будто ей лет двенадцать, не больше, и она впервые надела туфли…       А может, так и есть — впервые. И это почему-то приятно. Прям дико приятно.       И хочется больше.       Так отчаянно, так тошно от себя самого, но он подумает об этом завтра. Потому что сегодня — свобода, а мерзкая жратва, свист ветра вперемешку с леденящей жутью от дементоров, которые безжалостными цепными псами дежурят наверху, темнота, одиночество — все потом.       — Скажи это, — само вырвалось.       — Сказать… что? — неуверенным шепотом спросила Грейнджер, замерев в паре шагов от него.       Она нервно цеплялась за юбку, так что та слегка задралась, и его взгляд невольно метнулся от торчащих коленок выше — к худым бедрам под тонкими черными колготками. Мысль — ладно, меня тут от одного вида еды тянет блевать, но Грейнджер-то что мешает? — была случайной и неправильной. Раздражающе инородной, как червь, грызущий желудок.       — Скажи, что скучала по мне, — все еще в каком-то ебаном трансе изучая ее тощую фигуру.       — Я…       Она громко, так оглушительно громко в тишине, перебиваемой только ветром, сглотнула, будто давилась этими словами и изо всех сил пыталась найти обходной путь.       — Я… Да.       — Нет, Грейнджер, — ему что, правда так нужно? — Скажи полностью.       — Я…       Пришлось чертову вечность наблюдать за тем, как Грейнджер кусает губу. И произносит наконец тихо, повержено:       — Скучала.       Выдохнула и зажмурилась на секунду. Уперлась взглядом в каменный пол. И эта жилка у нее на шее — Драко не сомневался ни капли — тоже дрожала от липкого терпкого стыда, пусть в одиноком свете фонаря за решеткой было и не разглядеть.       Казалось бы, все теперь — квинтэссенция. Финал. Баста. Она впервые в жизни произнесла это, она призналась: «Скучала» — куда уж больше? Что ему еще нужно?       Но ее блядское придыхание, нервные вдохи, коротенькие фразы, вечные, нескончаемые паузы — и шестеренки его воспаленного мозга натужно скрипнули. Завертелись вдруг нечеловечески быстро.       — Теперь расскажи мне, как ты скучала.       Он раскинул руки по бокам, и сырость койки не отрезвила — раззадорила. Слегка раздвинул ноги, усаживаясь поудобней, и еще больше оперся на стену. Ну просто зритель в первом ряду.       Итак — шоу начинается.       Широко распахнутые карие глаза светились тотальным, абсолютным непониманием. Грейнджер нахмурилась, чуть приоткрыв маленький рот, и прежде, прежде чем она успела растерянно заикнуться о чем-то, в мозгу взорвалось:       Как она целуется? Так же, как говорит, — с перерывами на подышать? Интересно, а губы у нее так же трясутся от нервов, когда обхватывают чей-то язык?       — Рассказать… что?       Ее голос сорвался на изумленный шепот и почему-то лишь подтолкнул мысль, до ужаса, до стынущей в жилах крови отвратную. Хуже. Просто. Не. Придумаешь.       «Может, проверить?» — нашелся, блять, экспериментатор.       Драко передернуло, стоило лишь представить: лицо Грейнджер в дюйме от его лица, ее глупо — ну пожалуйста, поцелуй меня, — раскрытые губы, смешной, нелепый трепет ресниц… Черт. Да вырвите это из него. Пожалуйста. Кто-нибудь.       Внутренний голос орал: «Сделай хоть что-то! Убери это! Убери, убери, убери…»       «УБЕРИ».       — М-Малфой? — он ухватился, как за соломинку.       — Думала обо мне, когда принимала душ? — остервенело, почти с ненавистью. — Как? Расскажи.       Покатый лоб разрезали две вертикальные тени — Грейнджер сдвинула брови. Неловко переступила с ноги на ногу, по-прежнему держась на расстоянии в пару шагов. И эта ее неуверенность, эта идиотская пугливость… Слава Салазару, они принесли облегчение — своей несуразной убогостью вытолкнули все лишнее.       — Кажется, я… я не совсем понимаю…       — Да брось, Грейнджер, все ты понимаешь, — негромко засмеялся он, расслабив руки: оказывается, раньше они были сжаты в кулаки. — Мы оба в курсе, чем ты привыкла заниматься, думая обо мне. Подглядывая за мной.       Уточнил, чтобы наверняка.       Чтобы увидеть, поднапрячь глаза и в тусклом свете оставшегося «на воле» фонаря все-таки увидеть, как ее щеки нальются красным. Чтобы по тоненькому протяжному звуку, который обязательно вырвется у нее на вдохе, убедиться, что она вспомнила.       Вспомнила тот единственный раз, когда он за малым не поймал ее с поличным — с пальчиками, трудящимися под юбкой, — не успел просто. Увидел в окне отражение завороженно распахнутых глаз, неряшливую копну волос и какого-то черта застыл, точно каменная горгулья: не двигался, пока вода не затекла в глаза, в уши, в рот. А когда, отплевавшись наконец, повернулся — все, у двери уже было пусто.       — Хватит! — Грейнджер разразилась громким шепотом, еще сильнее вцепившись в юбку и покачнувшись на месте. — Я не собираюсь отвечать на эту… эту пошлость!       — Забавно, ведь я не говорил, чем именно ты привыкла заниматься, думая обо мне. — он прищурился и…       Да — ее лицо моментально стало пунцовым.       Существовало ли подтверждение лучше? Вряд ли, и заигравшая на губах усмешка была с ним солидарна. И пусть внутренний голос зудел под кожей, рычал: «Чему-ты-блять-радуешься?!» — похеру.       Слишком давно это случайное — делала она? или нет? — трепыхалось на задворках сознания, как назойливый комар.       Которого надо прихлопнуть, иначе…       Грейнджер вдруг дернулась вбок, и его захлестнул гнев. Что? Серьезно? Она стала такой слабачкой, что уже не выдерживает?       Но нет — эта больная не сбежала. Прижалась спиной к стене слева от него и отчеканила:       — Вовсе. Не обязательно. Произносить что-то. Вслух, чтобы я понимала, какие грязные вещи ты имеешь в виду!       Эх, ненадолго хватило ее решимости: короткие рваные вдохи между словами, полукрик в конце. Драко опять засмеялся, искоса наблюдая за тем, как мелко трясутся ее плечи.       Ты проиграла, Грейнджер, признай. Ты всегда мне проигрываешь.       И тут она, будто подслушав его мысли, выдала:       — Ты изменился здесь. В худшую сторону, хотя я… Честно, не думала, что это возможно.       Разочарованный смешок — и ярость забурлила в нем, обжигая.       — Пусть тот конченный, который впервые назвал тебя умной, захлебнется в своем пиздеже.       Она нервно фыркнула, и это только подстегнуло дальнейшие слова:       — Здесь тебе не ебаный «Зонко», Грейнджер, чтобы я вел себя, как тебе нравится. И чтоб ты знала, я вообще не должен тебе нравиться.       Охнула, будто он дал ей кулаком под дых. Черт. В его жизни больше не было ни одной идиотки, которая устраивала бы такую драму из очевидных вещей.       — А я не должна больше продолжать этот бессмысленный разговор, — отрезала она.       Да какого…       Какого хера Грейнджер вдруг осмелела? Драко, щурясь, вгрызся в нее глазами, чтобы понять этот гребаный феномен, и…       Вот же маленькая сучка. Она просто не смотрела на него. Старательно пялилась куда-то в темноту коридора и лишь потому — иначе и быть не могло — выдавливала свою гордость по капле.       Секунда — и он уже на ногах. Еще секунда — и расстояния между ними почти нет.       — А теперь давай, Грейнджер, попробуй сказать то же самое, глядя мне в глаза.       Она все еще отворачивалась, и Драко видел, как трепыхается та самая жилка у нее на шее.       — Что, так не можешь?       — Пропусти меня, я… — впилась зубами в нижнюю губу, опять — как же это охуенно! — заикаясь. — Я хочу уйти.       Стоило почуять ее неуверенность, ее страх, и Драко расслабился, как по щелчку пальцев. Ухмыльнулся. Легко оперся руками на стену по бокам от ее головы, вынуждая повернуться.       Затравленный взгляд карих глаз был умиротворяющим бальзамом, не иначе.       — Ну нет, Грейнджер, — в голосе звучала вкрадчивая угроза. — Ты все еще не рассказала, как ты скучала по мне.       У нее на щеках задрожали длинные тени ресниц, а рот приоткрылся. Беззвучно.       Да-а. Вот так. Правильно.       Нерешительные вдохи и выдохи — ее предел, когда он рядом. И она должна вбить это в свою лохматую голову.       — Хорошо, я задам наводящий вопрос, — Драко смаковал каждое слово, небрежно постукивая пальцами по холодному камню. — Ты думаешь обо мне, когда выбираешь белье? Какой-нибудь безвкусный лифчик. Мечтаешь, чтобы я увидел тебя в нем?       Взгляд непроизвольно спустился к ее груди, и девчонка среагировала молниеносно: вцепилась ладонями в щуплые плечи, прикрываясь.       Поздно — он успел заметить. И заодно вспомнил кое-что, поразившее его еще в Хогвартсе.       Наклонился чуть ближе.       — Точно, ты же не носишь лифчики, — издевательски громко прошептал он, наблюдая за тем, как ее брови изумленно ползут вверх.       О, представь себе, я видел. Как и вся школа. Сотню гребаных раз.       — Стыдишься этого? Раз прикрылась. Хочешь быть хорошей девочкой?       Здравый смысл валялся где-то в отключке, надравшись свободы, как огденского.       Но так похуй на это. Так похуй, ведь…       — У тебя не получится, Грейнджер. Для хорошей девочки у тебя слишком торчат соски.       Драко хотел пунцовые щеки и тоненький всхлип, а дождался неотрывного ошарашенного взгляда. А то, что случилось дальше, вышибло мозги напрочь.       Маленькая сучка закусила нижнюю губу и медленно — блядски ме-е-едленно — отпустила. По-прежнему тараща на него округлившиеся глаза — чертов контраст.       Ей это нравится? Она совсем больная?       Рассмеяться бы сейчас от облегчения: как, мол, хорошо, что его не накрыло, как Грейнджер. Как. Хорошо.       Было бы, если бы его правда не накрыло. Если бы член так сильно не выпирал сквозь штаны.       «ОЧНИСЬ!» — бушевал внутренний голос. Орал. Чуть ли не плакал: «Ну пожалуйста, блять, пожалуйста, это же Грейнджер!»       Это же Грейнджер.       Грейнджер.       — Опусти руки.       Снаружи, бесспорно, звучало как приказ. Без тени сомнений в том, что она послушается. Но внутри — и он не мог из себя это вытравить — слова колебались на грани просьбы: «Я окончательно ебнулся и хочу посмотреть еще. Покажи мне. По-ка-жи».       Буквально жизненно необходимо верить, что ее ладошки сейчас скользнули вниз по тонкой блузке, подчиняясь, а не делая одолжение — не в издевку над тем, что он так давно не видел женской груди, что может считаться почти-гребаным-девственником.       И все же — эта помешанная столько лет облизывала глазами каждый сантиметр его лица. Усердно. Внимательно. Скрупулезно, будто пальчиком скользила по строчкам учебника. Она могла научиться распознавать мельчайшие изменения в мимике, даже те, которых он сам не чувствует, и это внезапно так раздражает, так выводит из себя, что…       Она убирает руки, и голова выключается.       Маленькая, часто вздымающаяся грудь, скрытая легкой тканью, приковывает внимание: он физически не может оторваться, не может не пялиться на бесстыдно стоящие соски.       Ладонь сама тянется — он сопротивляется, честно. До боли стискивает зубы и…       Сжимает ее, мягкую, упругую. Да-а… Блять. Ощущает, как у Грейнджер мечется под кожей сердце — бешеный ритм. Нервничает? Нет, серьезно — она-блять-зашла-сюда, в Азкабан, в его гребаную камеру, без гребаного лифчика и теперь нервничает?       Она… Она фееричная идиотка просто.       Но рука обводит очертания груди и надавливает. Пальцы легко, играя, задевают твердую горошину соска, и все, что теперь бьется о стенки черепа, — вопрос: это правда так возбуждает? Его до-одурения-мерзкие словечки, его прикосновения с подтекстом «Ни на что не рассчитывай, это я… так. Скоро пройдет» — это заставляет Грейнджер едва заметно податься навстречу его ладони?       — Тебе нравится? — звенящий шепот оглушает.       — Что?       Не верится, девчонка только что украла его фразу. Его, блять, фразу. Как будто насмехается над его слабостью, над тем, как его пальцы отчаянно комкают блузку, потому что два года не притрагивались ни к чему мало-мальски похожему на женское тело.       Пошла ты, Грейнджер!       Он закусывает изнутри губы, чтобы не зарычать. Делает над собой усилие и пытается отдернуть руку, но…       Холодная ладошка накрывает ее и настойчиво прижимает обратно.       Драко поднимает глаза и сталкивается с ошалелым взглядом Грейнджер. Кажется, она сама не соображает, что творит, потому что воздух мелко и часто вырывается сквозь ее приоткрытый рот…       Который внезапно чертовски манит. Салазар… Хочется медленно провести языком по нижней губе и укусить. Так сильно, чтобы Грейнджер сдавленно пискнула. Чтобы она проиграла. Чтобы раз и навсегда запомнила, кому здесь позволено задавать вопросы.       Их лица постепенно сближаются, будто чья-то уверенная рука ложится ему на затылок и толкает к ней. Рваное дыхание Грейнджер опаляет губы…       «НЕ СМЕЙ!» — взрывается в голове, и он как будто просыпается.       Удар — лоб с размаху встречается со стеной. Еще раз. Еще. Кожу противно царапают шершавые выступы, но Драко плевать. Это отрезвляет, это дает осознать, что он за малым не совершил.       Помнится, когда-то он кричал, что за неделю не проблюется, если впустит к себе в рот ее грязный язык. И что стало? Почему его рука все еще сжимается у Грейнджер на груди, почему он не отпустит? Почему его самого не отпустит?       — Если… Если ты не хочешь… — слабый шелест возле уха.       — С ума сошла, Грейнджер?! — болезненное рычание совершенно не похоже на то, как он должен с ней говорить. — Конечно, я не хочу, какого черта ты думаешь, что это может быть иначе?!       — Так отпусти.       До него сперва не доходит. «Сама отпусти меня, я не могу больше пачкаться в твоей грязи» — щекочет гортань, почти выскакивает наружу, но… Блять. Он по-прежнему буквально комкает ее грудь в ладони, как испорченный пергамент. Он должен отпустить. Должен-должен-должен…       Он отрывается от стены — отпускает. И тут же, резко дернув Грейнджер за плечо, разворачивает ее к себе спиной. Теперь обе руки — у нее на груди, и это единственное, что существует в моменте.       Это и ощущение твердых возбужденных сосков под ладонями.       — Врешь, — шипит он ей в волосы, практически вдавливая в себя тощее тело. — Думаешь, я не чувствую, как ты хочешь?       — Я не… — Грейнджер задыхается и сглатывает. — Не хочу так. Так грязно, Малфой, я так не…       Бессвязный лепет, на который она срывается, прошибает позвоночник дрожью, будто поток горячей воды после холода. Густая тягучая свобода забивается в ноздри, в глотку и словно давит на грудь, но это ощущение — на грани с болью — невообразимо. Экстаз. Чистый кайф оттого, насколько неумело Грейнджер отнекивается, хотя — он знает, чувствует, он уверен — хочет его до нестерпимой пульсации внизу живота.       Она продолжает слабо, так, что и сама явно себе не верит, шептать: «Не так, не здесь… не грязно», и он не выдерживает — тихо смеется:       — Ты говоришь мне о грязи, правда?       Она втягивает в себя воздух, трепещет в его руках, но все еще не пытается убежать. Не отталкивает его, наоборот — сводит ноги. И он точно знает, когда девчонки так делают.       — Тогда почему ты течешь? — издевка.       Грейнджер замирает. От стыда и испуга, он уверен, и это приятно, но… недостаточно. Внутри кипит желание ткнуть ее в собственное вранье, так, чтобы не смогла больше шептать лживые «отпусти» и «я не хочу».       Она пялится на него, как помешанная, не отрываясь, еще с первого курса. Конечно, она хочет. Драко не сомневается ни секунды.       Ухмыляется в выдох, и без колебаний опускается по ее телу ниже: прощупывает пальцами ребра, талию, выпирающие тазовые косточки. Сминает юбку, и Грейнджер вдруг откидывает голову ему на плечо.       Внутренний голос мгновенно заходится гомерическим, театральным хохотом: «Ну давай, расскажи еще, как тебе не нравится, как ты не хочешь… Сука. Если сможешь при этом не застонать».       Драко ведет рукой вверх по тонким колготкам, и его передергивает от неожиданного «порвать бы их к черту». Он кривится. Нет. Просто — нет. Нельзя, чтобы Грейнджер хоть на миг допустила, что он здесь съехал с катушек, что дико соскучился по полноценной разрядке и не может больше держать себя в руках…       Пальцы внезапно натыкаются на кружево. А дальше — только обнаженная кожа.       И все злое, все саркастичное, что подрагивало в груди с момента, как надзиратель произнес ее фамилию, выходит с пораженным смешком:       — Готовилась к нашей встрече?       — Ч-что? — Грейнджер жмется к его плечу и, кажется, едва осознает происходящее.       Непослушные волосы щекочут челюсть, но раздражение витает где-то на задворках сознания — всего лишь блеклый фон. Настоящее сосредоточено на кончиках пальцев, застывших на границе ажура и голых бедер, покрытых мурашками.       Указательный палец поддевает тугую резинку, небрежно скользит по коже.       — Или чулки теперь новая форма для экскурсий в Азкабан?       Стоит произнести это, и запястье прорезает боль — острые ногти впиваются неожиданно глубоко, тянут вверх, заставляют выпустить резинку чулка. Драко невольно морщится, шипит, но не успевает даже выругаться: Грейнджер отдергивает руку как ошпаренная.       Очередное доказательство — ни черта она не соображает.       — Это всего лишь… о-одежда, — чуть ли не выстанывает Грейнджер, когда он в отместку жестче выкручивает сосок у нее на правой груди.       — Всего лишь одежда шлюхи?       Она судорожно хватает ртом воздух и сводит ноги сильнее — плотно зажимает его руку между бедер.       «Бля-я-ять…» — Драко едва не воет.       Злость и жажда накрывают волнами, гребаным цунами: с каждой секундой все сложнее не захлебнуться. Не сдохнуть прямо здесь от отвращения к себе, от осознания того, как он хочет.       Как же. Он. Хочет.       И Грейнджер не лучше. Ебаный Мерлин, он даже не коснулся белья, но уже чувствует влагу на внутренней стороне ее бедер. Как много — черт, да ты издеваешься надо мной… — как сильно и много она течет.       Если он не окажется внутри нее в ближайшую… минуту? — что-то точно разорвется к херам от напряжения, от бешеной, просто бешеной, мать его, пульсации: либо виски, либо, блять, яйца.       Девчонка словно догадывается: слегка расставляет ноги, дает возможность подняться выше. Скользнуть пальцами по мокрой, насквозь мокрой ткани и надавить. Стиснуть зубы от ненормальной потребности быть в ней, вдохнуть тонкий вскрик над ухом.       Она всего лишь слегка расставляет ноги, а самоконтроль будто взрывается тройным «Конфринго».       — Ты так хочешь… Чувствуешь, как ты врала?       Быстрые круговые движения, каждое вырывает у нее почти беззвучный стон.       — Чувствуешь? — Драко нажимает сильнее.       Грейнджер начинает метаться по его плечу: бездумно вертит головой, пытается укусить в шею, в челюсть. Она горячо дышит — зубы лишь немного прихватывают кожу. Черт, да от комариного укуса ощущений больше, но это…       Это так по-настоящему.       А дальше — момент из разряда «утром в голове не останется ни одной детали». Потому что Драко как будто пьяный. Как будто вдрызг — свободой и жарким шепотом, которым Грейнджер зовет его по имени.       «Чувствую… Хочу… Пожалуйста».       Все умещается в едва слышном «Драко».       И он…       Должен пополам согнуться от мерзости, но почему-то лихорадочно стягивает вниз по худым ногам полоску белья, оставляя болтаться где-то в районе коленок. Должен рассмеяться — она и правда на нем помешалась, раз готова на все, — но почему-то усилием отрывается от маленькой трепещущей груди, рвано дышит и сдерживает предвкушающий стон.       Должен захлебнуться в отвращении, но быстро приспускает штаны вместе с трусами и смыкает пальцы на твёрдом подрагивающем от желания члене.       Черт, да он должен хотя бы растянуть удовольствие от унижения Грейнджер, но вместо этого трясущейся рукой давит ей на поясницу, отрывисто бросает: «Нагнись» — и еле успевает сглотнуть «Пожалуйста».       Плевать, это все ничего — просто у него давно не было.       Резко задирает ее юбку до талии и позволяет себе всего секунду — ты же не хочешь кончить в штаны, сраный ублюдок? — разглядывать небольшую округлую задницу.       Шлепок и приглушенный вскрик. Драко даже не замечает, как это вышло.       Еще шлепок — ягодицы маленькой сучки вздрагивают так, что он зависает на пару мгновений. Уходит куда-то. Тонет. Понятия-не-имеет что с ним. Будто в трансе сжимает мягкую плоть.       Отчасти приходит в себя, когда Грейнджер прогибается сильнее, упираясь в стену локтями.       Ждет? Да ладно.       Ждет, чтобы он трахнул ее. Раскрывается перед ним все сильнее. Хочет… Салазар, она такая больная. Правда.       А он не помогает ей ни хера, слишком занят. С нажимом проводит по члену ладонью и, держась за головку, подается бедрами вперед.       Грейнджер задерживает дыхание на вдохе.       Нет. Не дождешься. Не сейчас.       Сначала он размазывает каждое ее лживое «я не хочу» по ее же промежности.       — Почувствуй, как ты врала, сука.       Невнятный всхлип — она дергается, едва не вжимается в стену. Салазар… Идиотка. Думает, что сейчас, когда член аж блестит от ее смазки, эта жалкая попытка отстраниться может кого-то убедить?       Драко усмехается и буквально всаживает пальцы свободной руки ей в кожу — останавливает.       Место, блять. Место.       А с первым толчком в нее тело прошибает крупная дрожь.       Нутро скручивает жгутом от долгожданного удовольствия, от вспыхнувших в памяти с первым — их общим — стоном движений: почти выскользнуть из нее и сразу — резко, глубоко, до острого, как укол иглы, вскрика — войти.       Наслаждаясь, прикрыть глаза. Зарычать и толкнуться снова. Сдавить ее, точно игрушку, в руках, наверняка оставляя синяки на ягодицах, на торчащих тазовых косточках…       Честно, так похуй.       Он в огне — в агонии — и сгорает с каждым движением. Теряется в хаотичных быстрых шлепках о тело Грейнджер, в том, как она — о ебаный Мерлин! — сжимает его член: мокрая, узенькая, ее так тяжело растягивать… Но при этом она так сладко-протяжно всхлипывает, что буквально вынуждает его быть грубым. Входить еще глубже.       А что, если он первый?       Глупо, но Драко замедляется, едва эта мысль проскакивает в голове. Он никогда не трахал девственниц, чтобы определить наверняка и… Черт. Блять. Нет. Это уже слишком. Будто какое-то обещание, которого он даже не давал.       Грейнджер вдруг подается бедрами назад и сама насаживается на член. Тонко вскрикивает.       При каждом размеренном — пока что — толчке у него на бедрах остается ее влага. И ни единого намека на боль.       Движения опять становятся жестче, быстрее, яростней.       Но лихорадочное «мне нужно… срочно… в нее… так нужно» отступает. Драко заполняет ее до конца, но его больше не трясет — он громко прерывисто выдыхает и опирается рукой на холодный камень возле ее побелевших от давления на поверхность пальцев.       Не касается даже кончика мизинца.       Еще пара жестких толчков к ней — и ритм выравнивается. Драко запрокидывает голову и крепко жмурится. Улавливает краем уха оживленный гул дальше по коридору и…       Честно, так похуй.       Отбрасывает это — растворяется в том, как жарко и туго быть внутри нее. Как она выгибается навстречу, как пытается двигаться в такт. Да-а… Блять. Удовольствие — чертово цунами, и его сшибает волнами, накрывает, захлестывает… Вот-вот… Почти…       Твою мать… Если она сделает этот круг бедрами еще хоть раз…       — Стой, — он надавливает Грейнджер на поясницу, вынуждая замереть.       Вдо-о-ох. Выдох.       Короткая передышка не способствует выдержке: ощущения только усиливаются. Обостряются, становятся ярче, точно кто-то подсвечивает их Люмосом. Стенки влагалища слабо сокращаются, даже когда он просто находится внутри, и понимание — Грейнджер достаточно лишь знать, что он в ней, чтобы дрожать от кайфа, — будто зверь, выпустивший когти, проносится по позвоночнику сонмом мурашек.       Медленный толчок — и Драко рычит сквозь зубы. Едва сдерживается, чтобы не ускорить темп.       Думай о Гойле. Думай о Гойле. Думай о ебаном Гойле!       Пытается максимально — на грани своих возможностей — оттянуть финал. Еще не время. Пока не почувствует горячую пульсацию вокруг члена, пока Грейнджер не сожмет его аж до боли, — он не закончит с ней. Пока она не начнет выстанывать его имя так громко, чтобы услышал весь Азкабан, — ни за что.       И есть лишь один способ быстрее подвести ее к краю. Унижение.       Сейчас кажется, что он не просто подозревал — знал это. Как простейшую из истин, как то, что магия существует. Всегда знал.       Артикуляция еле дается, будто губы наливаются свинцом каждым выдавленным из горла:       — Так ты себе…       Толчок.       — Это…       Еще раз — жестче.       — Представляла?       Он входит резко и до конца. Почти выскальзывает — и снова. Как же охуенно… Черт… Заполняет ее полностью, и если протяжный чуть слышный вскрик, который вырывается у нее при этом, — не «Да-а-а» с придыханием, как в полубреду, то…       Вышибите ему нахер мозги. Кто угодно.       Потому что мало, по-прежнему дико мало этого ее «Да-а-а». Оно, блять, слишком тихое. От него не рвутся барабанные перепонки у тех ублюдков, что сейчас наверняка высунулись сквозь прутья решетки, сально ухмыляясь и щурясь, чтобы разглядеть в темноте хоть что-то. Хоть позу, чтобы потом, пока руки не заболят, дрочить на это.       На то, как он трахает Грейнджер. В промозглой камере посреди Азкабана.       — Прямо… так? — одной рукой он грубо насаживает девчонку на себя. — Так… представляла?       «М-м-м… да» в ответ — согласное, блаженное — подобно Адскому пламени сметает все то трезвое, все то здоровое, что еще колебалось в Драко. Разум — лишь копоть на стенках черепа. Мозг — бесполезное серое вещество, бессмысленная пульсация:       Умоляй меня. Громче.       Хочу, чтобы ты задрожала от оргазма, чертова сука.       Чтобы ты потом ползала на коленях и умоляла трахнуть тебя еще.       Он хватает ее за горло инстинктивно: раньше, чем осознает. Сжимает руку, и та-самая-жилка на разгоряченной шее бешено стучит прямо в пальцы. Это будоражит больше, чем он когда-либо себе представлял. Больше, чем когда-либо мог представить.       Затравленно рычит, поднимает Грейнджер к себе, ближе — теперь он мелко и часто двигается внутри нее. Со злостью выплевывает куда-то в волосы:       — Хорошо тебе, блять? Хорошо?       — Б-боже… — стонет, пытаясь вдохнуть.       — Хочешь кончить? — он сдавливает руку на горле, не прекращая толчки.       — Д-да…       — Громче, блять, — раздражение и приказ.       Мышцы живота поджимаются оттого, как он нуждается в этом. В том, как Грейнджер заскулит от кайфа. В том, как она попросит позволить. Он чуть ослабляет хватку вокруг тонкой шеи и…       — Черт возьми, да там точно кто-то ебется!       По ушам вдруг бьет чужой возбужденный возглас, и первые звуки ее ответа — громкого, надрывного, как надо — зависают эхом в воздухе.       — В какой-то из последних камер! Слышите?       Неясно: то ли Грейнджер сама осекается, то ли дело в двух пальцах, которые он машинально погружает ей в рот. Молчи.       — Будь тихой, — задевая губами мочку уха.       В знак согласия Грейнджер плотно смыкает губы вокруг его пальцев и… Черт. Проходится по ним до фаланги, так влажно, так тепло… Почти как двигаться внутри нее, и это с оглушительным треском срывает крышу.       Ладонь так резко падает со стены, что Драко морщится: наверняка свез кожу. Но гадкое ощущение пропадает за секунду, стоит только нащупать в полутьме упругую задницу и сжать так крепко, что Грейнджер впивается зубами в пальцы другой руки. В пальцы, которыми он буквально — да… черт возьми, да-а… — трахает ее рот.       Вводит между раскрытых — мокрых от слюны — губ глубоко и жестко, в такт быстрым грубым толчкам внутри нее. Он на грани — на ебаной грани, — а эта сука с каждым движением все безудержней, все сильнее сжимает его член, как будто хочет навсегда оставить в себе или — бля-я-ять! — переломить пополам…       Она становится узкой до боли. До сладкой давящей боли. До закатывающихся глаз и плотно сомкнутых губ, потому что у него почти вырывается надсадный стон. А потом… потом вдруг — член обволакивает влага. Ох, твою же… черт, она такая горячая… Такая неожиданно горячая, что Драко содрогается всем телом и…       Вот блять. Он моментально выскальзывает из Грейнджер и… Да. Черт. Больше не может сдерживаться. Ладонь вся в вязкой сперме, и он спускает остатки девчонке на ягодицы, судорожно пытаясь не стонать.       Кажется, получается.       Кажется, он испачкал ей юбку.       Грейнджер со звуком раскрыла губы — он в последний раз провел по ним дрожащими пальцами и рассеянно отступил на шаг. Натянул штаны. Отрешенно — едва отдавая себе отчет — вытер мокрую от слюны руку о грубую ткань. Другой — прошелся по решетке и, по сути, только размазал все по тыльной стороне ладони, мешая с ржавчиной.       Это так же липко и грязно, как осознавать, что сейчас произошло.       Как задранная до пояса юбка и блестящая на бедрах влага. Как узкая темная дорожка, петляющая вниз по ажурному чулку. Как жалкая полоска белья, упавшего к тонким щиколоткам.       Рвано дыша, Грейнджер прислонилась щекой к холодному камню, и налипшие на кожу спутавшиеся волосы никак не давали разобрать выражение ее лица. Вот и хорошо. Хо-ро-шо. Он не смог бы выдержать еще и дурацкое счастье в раскрасневшихся щеках и горящих глазах глупой девчонки, которая наверняка думала, что все ее влажные «мечты» только что стали явью.       Острые лопатки часто вздымались, натягивая блузку, и это бесило. Хотелось прямо-таки взять чертову дуру за шкирку, рвануть наверх и выкинуть прочь из камеры. Чтобы даже одеться не успела. Чтобы ничего не успела придумать.       Хотелось, да. Но вопреки этому он усмехнулся.       — Понравилось, Грейнджер?       Сам не зная почему. И громко, Салазар, слишком громко.       Даже не заметил сразу, идиот, что заключенные на уровне затихли. Однозначно надеясь на продолжение. Однозначно разогревая руки, чтобы весь следующий месяц, если не год, передергивать на тихие-тонкие-протяжные стоны Грейнджер.       Но все, что Драко мог предложить этим ублюдкам, — обломаться, потому что в ответ на вопрос ему от нее достались сбивчивое дыхание и ти-ши-на. Будто всем вокруг и ему в первую очередь назло.       — Понравилось? Говори, — с нажимом продолжил он.       Когда она опять промолчала, та невероятно охуенная свобода, что поселилась в нем с первыми неловкими заиканиями помешанной на нем девчонки, сковала горло спазмом, раздраженно застучала в висках:       Черта с два, Грейнджер. Нравится, когда тебя трахают, — отвечай, когда задают вопрос.       Шагнул вперед, сам одернул ее юбку. Развернул к себе за плечо и замер, будто его с размаху огрели бладжером по затылку.       В уголках карих глаз скопились слезы. И свобода внутри на секунду заткнулась — перегнул, пережестил, — но потом…       Невыразимое счастье, распластанное у Грейнджер по всему лицу.       — Твой первый оргазм? — откровенное удивление, минимум насмешки.       Она кивнула, и рот моментально расплылся в широкой ухмылке. Чистая победа без примеси унижения: да, он пару минут назад трахнул грязнокровку, и что? Он лишь указал ей место. Дал понять, насколько она больная сука, раз смогла кончить только с ним.       — Еще хочешь? — хмыкнул он.       — Се… — дыхание у нее ожидаемо сбилось. — Сейчас?       Сейчас?       Он едва не расхохотался. Ненасытная. Свихнувшаяся на нем. Да просто ненормальная, если просит еще. Просит здесь. У решетки камеры Азкабана, когда все вокруг только этого и ждут, затаив дыхание.       А на самом деле — пожалуйста. Сколько угодно. У него два года не было — он готов держать ее здесь вечность. И Грейнджер останется, стоит только попросить, он уверен. Даже больше, чем в собственном имени. Ради него она готова на все.       Абсолютно.       Но, черт возьми, он-то не хочет быть здесь больше ни секунды из этой вечности.       И вдруг — голову прострелила мысль. Совершенно безумная, почти как идея сигануть с высоты в сотню лиг и посмотреть, что же случится дальше.       — Нет, Грейнджер, не сейчас.       Обычно саркастичный тон стал вкрадчивым. Искушающим.       — В следующий раз я хочу сделать это на кровати.