Часть 1

Что-то мечется в ней, что-то не даёт покоя, что-то таится и одновременно хочет вырваться наружу, что-то неуправляемое и настоящее, что-то лживое и внеморальное. Это что-то — о нем трудно говорить, ведь постичь его слишком рискованно, а потому и невозможно. Ужас сменил все чувства — испуг поймал смелость и проглотил честь. Всё хорошее. Она всё ещё помнит. Там, в переходе, как её трясло, как смех переходил в отчаянные крики, не похожие на человеческие. Холод стен, которые, казалось, могли расколоться от её ударов будто лёд. Вздохи — громкие и частые, как заклинание в избавление от тяжёлой болезни. Вспоминать трудно — всё будто подёрнуто дымкой, голова начинает разрываться от боли. Они называли это тяжёлым металлом — то, что её соседи включали по вечерам. Она вспоминает о музыке за стеной, которая тоже заставляла её нервничать, от которой хотелось выть. И плачет. Ей больно, хотя её одарили равнодушием к боли. Одарили ничего не отняв. Это не избавление — это всего лишь то, что можно назвать новой формой страдания. Пустота поглотила всё здравое в её доме. Или их? Как долго его не было — месяцы, годы, несколько вечностей подряд? Как долго она не могла вспомнить на кого похож их сын? Как долго она пыталась найти его любимые черты в себе? Как часто прислушивалась к стуку сердца, напоминавшего стук низких каблуков о кафель? Как сильно ненавидела мысль о том, что никто не виноват? Она бы обвинила всех будь у неё лишь возможность. Письма он пишет так, словно ему просто нужно отписаться. Не волнуйся, всё стабильно, я в порядке, я скучаю, я люблю. Ничего не меняется. Слова повторяются. От них веет холодом обязательств. Почему же она, садясь каждый вечер за кухонный стол, исписывала десятки листов в поисках того самого письма, что заставит его почувствовать хоть что-то помимо стерильности, которой он отравлял её жизнь раз в неделю? Он сказал, что хранил их. Жаль, что он поверил в их искренность. Жаль, что его письма таинственно исчезли в уличном мусорном баке возле их дома. Жаль, что ей не жаль. Он старается. А она — проблема, которую нужно решить. Порочная истеричная проблема. Он кричит. Он узнал это, то, что длится чуть дольше, чем он до этого мог себе представить. Ей не хочется объяснять. Она помнит своего мужа спокойным и понимающим — это было до его отъезда, тогда, когда она при всём желании не могла дать поводов. Ей это нравилось, потому что их положение казалось вполне прочным, она бы и не подумала, что почва уйдёт из-под ног так быстро. Единственное, что она поняла за срок своего одиночества — нельзя надеяться слишком долго. И она не стала. Когда она слышит его гнев, она чувствует стыд. Они сидят в кафе — все вокруг точно услышали. Когда прислушивается к его словам дышать становится тяжелее. А он говорит — он говорит очень много, он пытается её задушить, он же видит, точно видит, что с каждым его вопросом она теряет возможность ответить не ранив. Теперь он знает чуть больше, чем ей хотелось бы. Он пугает её, кажется впервые в жизни. Будто его специально пропитали честностью, чтобы она знала какой лгуньей на самом деле является. Чтобы запомнила. Ей трудно притвориться, что она не читает его по одному лишь выражению глаз. Она точно знает, что он хочет её ударить. И он её бьёт — правда, спустя некоторое время. Пару дней или месяцев. Это ведь так на него похоже — пропадать на неопределённый срок. Он так хотел её увидеть и она больше чем уверена, что он и сам не знал зачем. Он сказал, что хочет вернуть её, но есть ли в этом какой-то смысл, если всё, что они могут делать вместе — это вопить и разочаровываться ещё больше. И он бьёт — уже зная, что пути назад не будет. Сначала немного неумело, даже смазано, но это в порядке вещей. Он смелеет с каждой секундой. Она не удивляется. Ей больно, но она знала что это когда-нибудь случится. В конце концов, это приносит ей что-то вроде удовлетворения. Ожидание горячим маревом окутало её на всё то время когда его не было рядом. Оно перекрывало ей обзор. Заставляло краснеть до корней волос при выходе из дома. Обжигало ядом. И так быстро рассеялось — ценой пары синяков и привкуса железа во рту. Если ложь заставила их так страдать, значит она заслужила. Он не знает об этом. Он жалеет о том, что сделал. Он пытается вновь стать таким, как был до того, как всё это случилось — спокойным и понимающим. Спокойствие пока совсем ему не даётся. Поэтому он рыдает, он умоляет её хотя бы помочь понять. Он перевязывает её шею после попытки объяснить наглядно. Он пытается не дышать ей в лицо, когда говорит о том, что всё будет так, как она хочет. Слова кончились. Она может только судорожно глотать воздух, слушая его тихие признания, которые так оторваны от её нынешней жизни, что их сложно не воспринимать как наивный лепет ребёнка. Как он не видит что ей стало только хуже? Но это её не раздражает. Они ступили на эту жабью тропу вместе — он тоже сходит с ума, если это можно так назвать. Осталось лишь узнать куда она их приведёт.