Часть 1

Юра простонал – то ли мысленно, то ли наяву – пытаясь понять, что его разбудило. Вместе с головной болью в эту же голову медленно, но настойчиво проникало что-то приятное. Кажется, запах сливочного масла, которое вот-вот растопится на сковороде. "Наверно, деда пирожки делает. Или блинчики", – память услужливо подсунула тёплые воспоминания, чтобы в них укутаться. Что-то уютное, славное, из детства, когда Юра просыпался утром, шлёпал босыми ногами на кухню, сонный, растрёпанный, чтобы усесться с ногами на табуретку и схватить первый, горячий, только-с-плиты блин руками и моментально измазаться и в масле, и в варенье сразу. Это были мгновения настоящего счастья: маленькая кухонька, солнечный свет сквозь заиндивевшие стёкла, деда в смешном фартуке и улыбкой под седыми усами. Никаких тренировок, никаких трагедий, только блины, сладкий чай и диснеевские мультики после обеда. "Ох, нет, это не деда", – головная боль обрела облик, подозрительно смахивающий на Фельцмана, и напомнила Юре, что ему уже не 7 лет, деда в Москве, а он, засранец такой, в Питере. И неизвестно чем занимался вчера, раз сейчас ему кажется, что он сдохнет. Юра постарался закрыть закрытые глаза ещё сильнее, но Фельцман не пропадал: стоял у плиты, на их с Лилией кухне (точнее, скорее на кухне Лилии, но её не было, к счастью, в Питере) и ворчал. Вчера он обнаружил Плисецкого заполночь в своём кабинете: тот решил взять тренера измором, доказывая, что уже готов заниматься у Якова, вместе со взрослыми. Теперь, утром, Фельцман сетовал на упёртых блондинов, которыми выложена его дорога к инфаркту, риторически вопрошал фотографию Лилии, за что ему это – фотография поднимала точёные брови и практически слышимо хмыкала – и жарил яичницу с сосисками. Мелкого Плисецкого Яков ночью увёз к себе, это было быстрее, чем колесить по городу, отвозя его домой. А теперь вот приходилось вспоминать навыки готовки: растущему организму чёрный крепкий кофе и сигарету не предложишь, надо чем-то накормить. Юра стремительно ел, слушая, что он, засранец такой, они все, гении малолетние засранцы, но знал – своего он в этот момент добился. И это наполняло его волшебным предвкушением чего-то нового, сказочного, его настоящего будущего. И будущих побед. "Яков, честно, я никогда не буду больше пить", – простонал Юра, натягивая одеяло на голову. Аппетитный запах масла проник вслед за ним, а на зажмуренных глазах появилось лицо Никифорова: "А я говорил тебе, Юрочка, не мешай шампанское с виски..." В то утро, кстати, Никифоров ничего не сказал. Юра проснулся от тонкого запаха чего-то необычного и через мгновение осознал: он не у себя дома, он... на диване. В какой-то пижонской хипстерской квартире. С очевидным, что это диван в гостиной Никифорова, пониманием пришла и память, а Юра решил, что лучше бы Никифоров кинул его где-то по дороге в Неву – всё, пиздец, пожил своё котёнок, харэ. Стыдно было так, что лучше бы он вчера напился и наблевал у Лилии в туалете. Но нет. Вчера он просто эпически, как последний мудак, посрался с Фельцманом. Точнее, Юра срался, а Фельцман просто, багровея лицом и темнее глазами слушал его ("малолетнего недоумка" – отвесил себе оплеуху Юра, накрываясь с головой одеялом), пока все остальные жались по краям арены. И, блин, главное, что Плисецкий понимал, что его несёт, знал, что надо заткнуться, но остановиться не мог. Ох, боже, какой хуйни же он наговорил Якову. Что теперь будет-то... – Всё будет хорошо, – раздался голос Никифорова где-то сверху. – Вылезай и встречай новый день в лицо, самурай. Пока Юра ковырял воздушный омлет с чем-то зелёным ("Это шпинат, Юра, ешь, тебе полезно"), который оказался на удивление вкусным ("Готовить – вообще полезное умение, Юрочка, особенно завтрак"), Никифоров был спасительно тактичен. В машине тоже. И только на мрачный взгляд Плицеского на арену, он, наконец, сказал: "Мы все совершаем ошибки, Юра. Это нормально. Некоторые люди способны принять не только чужие ошибки, но и свои. Как правило, они и становятся тренерами. Потому что на таких засранцев, как мы, нужно очень много терпения и понимания. Так что... Не ты у него первый, не ты последний. Просто постарайся не довести его до инфаркта, пожалуйста. Это будет большая потеря для фигурного катания." "Витя, блядь, что ж в тебе мудрости и говна-то поровну, кто мне подливал то самое шампанское-то, а?" – Юра перевернул подушку, утыкаясь лбом в спасительную прохладу наволочки. Итак, получается, что он – в Питере. Ему уже не 6 лет. И на кухне явно не деда, не Яков и даже, слава богу, не Никифоров... А если осмелеть достаточно, чтобы приоткрыть один глаз, то можно увидеть, что он у себя в квартире. А кто же тогда на кухне-то?! На полу прочертился тёплый желтоватый луч из залитого светом коридора. Затем исчез, но вместо него раздался негромкий голос: – Юра, ты спишь? – Мхмхммм... На кровать рядом мягко сели и холодные пальцы нащупали виски под спутанными волосами. – Оуммххмм... – Юра, я принёс тебе альказельцер, выпей. То, что где-то до третьего бокала было Юрой, восстало на кровати, прислонившись к тёплому плечу. – Вчера было очень плохо, а, Отабек? – Нет, Юр, всё было в порядке. Все напились, правда, но было очень весело. – А ты? – Ну я ж на мотоцикле, Юр, я не пил. Правда, домой мы поехали на такси, на мотоцикле тебе было бы неудобно. – Ох, но... – Но я его уже забрал, утром, заодно за продуктами съездил. – Мммм? – Приготовил шурпу, Юр. Отличное средство от похмелья. Хочешь? – Отабек, ты... – Юр, всё в порядке. Не каждый день заканчивается 2020. – А ты... – А я просто тебя люблю. И всегда буду рядом. Ну знаешь, в болезни и здравии... – Отабек... – Пойдём на кухню, съедим целебную шурпу. И позвоним по зуму Никифорову, посмотрим, на что он похож сегодня утром, а?