Часть 2

      Очнувшись, Сашка сразу понимает, что в больнице. Этот запах, эти звуки, эту атмосферу она не спутает ни с чем. В прошлый раз их визит сюда был просто отвратительный. По телу каждый раз пробегают мурашки, когда она представляет бледного, плачущего Всеволода Алексеевича на узкой больничной койке. Всеволод Алексеевич! Глаза резко распахиваются. Она же обещала вернуться через час, а теперь, наверное, уже… Когда взгляд фокусируется на окне, Сашке хочется выть.       — А, вот вы и проснулись, Александра Николаена! — доносится шутливо-радостный возглас из дверного проёма.       Армен. Значит, интуиция не обманула, она и правда в «Утюжке». Сашка вскакивает, вернее, старается вскочить, потому что тело слушается плохо.       — Давно я здесь? — стонет она с бессильной злобой в голосе.       — Утром привезли. Не надо нервничать. Всё не так страшно. Жить будешь.       — Где мой… Где Всеволод Алексеевич? — переварив полученную скудную информацию, спрашивает Сашка. Краем сознания понимает, что спрашивать бесполезно, откуда Армену знать, где сейчас сокровище.       Но он неожиданно отвечает:       — Здесь он. Буквально в соседнем отделении. В пульмонологии.       — Что?! — Попытки сесть всё-таки увенчались успехом. — Астма? Чёрт! Когда его привезли? Сейчас же отведи меня к нему!       — Ну, ну… — Заведующий поднимает руки. — Всё с твоим дедушкой в порядке. И никуда ты не пойдёшь. У тебя шок. Даже если я разрешу, не пойдёшь.       Армен указывает на одеяло. Сашка со злостью откидывает его и видит перевязанную ногу. Все чувства, отступившие в гневе, разом обрушиваются на неё.       — Не перелом, слава богу, но ходить нормально ещё долго не сможешь. Ты вообще легко отделалась. Если бы этот парень на мотоцикле вовремя не свернул…       — Плевать мне на парня! — Сашку слегка потряхивает. — К нему, немедленно! Знаешь же, что не отступлюсь.       Армен тяжело вздыхает и прислоняется к стене у входа. Сашка кидает на него испепеляющий взгляд, но он не двигается с места.       — Никуда ты, дура, не пойдёшь. Ночь на дворе, — медленно, почти по слогам произносит заведующий. — Главный принцип медицины — не навреди. А я и так уже, кажись, навредил.       Как же он достал, моралист хренов! Если бы не слабость, Сашка давно бы всех тут переубивала. А в мозг стремительно начинают поступать отклики от больного тела. Её бьёт сильная дрожь. Боль из призрачной превращается в почти нестерпимую.       — Сейчас вколю тебе ещё обезболивающего, и будешь спать. Всё. Точка, — доносится совсем близко голос Армена.       В руках у него шприц. И уже созревший в голове Сашки план, как вопреки всему добраться до больного сокровища, рассыпается в прах.

***

      Утром её будит вошедшая с подносом медсестра. Но направляется она не к ней, а к бабке, лежащей у дальней стены. Сашка вчера её даже не заметила. Слышны их приглушённые голоса. Старуха, недружелюбно ворча, тычет пальцем в её, Сашкину, сторону. Видно, вчера ночью орала она всё-таки громко.       Сашка в ответ сверлит бабку недобрым взглядом и пробует приподняться, вчера это сделать было гораздо легче. Хотя, может, и правда виноват шок… Она осматривает себя. На руках кожа содрана, по бедру растёкся чёрный синяк, колено туго перетянуто. Да уж, красавица, ничего не скажешь.       К ней подходит медсестра. Первый Сашкин вопрос, конечно, о Туманове, но на него она получает только безразличное «не знаю». Потом обе молчат. Обработать ссадины, перебинтовать ногу, вколоть очередную дозу обезболивающего — всё молча. Сашка внутренне злится, стискивая зубы, шипит от боли.       Заговаривают только, когда в палату вваливаются Армен со Всеволодом Алексеевичем. Заведующий поддерживает Туманова под руку. Он бледный, осунувшийся, в больничной пижаме и резиновых тапочках на босу ногу. Руки заметно подрагивают. Пронзительный взгляд голубовато-прозрачных глаз сразу зацепляется за Сашку. Так что у неё всё внутри сжимается, а к горлу подступает ком.       — К тебе твой Ромео, — улыбается Армен, но под потемневшим тумановским взглядом быстро сникает. — Недолго. Анна Львовна, прошу со мной. Настя, помоги.       Их оставляют одних.       — Доброе утро, Всеволод Алексеевич, — почему-то шёпотом говорит Сашка. — Как себя чувствуете?       Всеволод Алексеевич опускается на стул рядом с кроватью, осторожно берёт её руку. Ну, прямо сцена из мелодрамы! Недостаёт только пронзительной музыки и скорбящих родственников на заднем плане. Сашка силится выдавить из себя улыбку.       — Доброе… Живой, и на том спасибо, — тоже тихо говорит Туманов. — Ну, девочка, не уберёг я тебя.       — Чего?! Глупости какие! — протестует она. — Вы-то в чём виноваты, Всеволод Алексеевич! Я сама не смотрела, куда иду. И вообще, не надо обо мне. Как вы, что вы? Причину вашего здесь появления мне вчера уже худо-бедно разъяснили, но всё же…       Сашка заглядывает ему в глаза. Выражение у них сейчас абсолютно собачье, и сам он весь какой-то пришибленный. Видно, приступ был по-настоящему жестокий. Сама она, надо думать, сейчас не лучше, но вид его трогает до глубины души.       Туманов в задумчивости кивает и, наклонившись, целует Сашку в лоб. Потом проводит рукой по плечу.       — Не больно?       — Нет.       Так они сидят, полуобнявшись.       — Надо будет послать кого-нибудь к нам за вещами, — говорит Всеволод Алексеевич. — А дверь в дом я, кажется, не закрыл.       — Да ну их, Всеволод Алексеевич. Вы не думайте, что я тут надолго, — отвечает она, стараясь поплотнее к нему прижаться и при этом не побеспокоить ушибленную ногу. — Пару дней отлежусь, и домой.       — Тебе надо лечиться…       Сашка едва удерживается, чтобы не ляпнуть, что ему вообще-то тоже нужно лечиться, а больница в его случае — место не самое для этого подходящее. В это время Туманов прислоняется затылком к холодной стене. Лицо страшно бледное и по оттенку схожее с зелёной больничной стеной, на которую опирается. Хорошо, что сидит, иначе бы его точно повело.       — Так. Вы сегодня вообще что-нибудь ели? — спрашивает она. Глюкометра у них, конечно, нет. Хотя по нему и так понятно, что не ел, а сразу к ней ломанулся. Низкий сахар — не самое страшное, что с ним случалось, но всё равно неприятно. Дома проблема бы решилась за считанные секунды, обычно достаточно сунуть ему что-нибудь сладкое, если сам не возьмёт, и порядок, а здесь Сашка абсолютно беспомощна. И они оба зависят от расторопности здешнего персонала, который пока что на призыв никак не откликается.       — Ну, вот. Ничего страшного. Сейчас помогут. Чаю хотите? С молоком, как вы любите, да? Всеволод Алексеевич!       — А, что? Да, с молоком…       Реакция, как и всегда в таком случае, у него запаздывает. Теперь Сашкин черёд хватать его за руку. Господи, ну что они там возятся?! Сама она, здоровая, уже бы управилась. Сашку бесит эта вынужденная беспомощность. Наконец появляется медсестра. Туманова кое-как приводят в чувство.       Когда он, сонный и окончательно ослабевший, лежит на соседней койке, у Сашки звонит телефон. Затем следует долгое объяснение с Тоней, уверения, что всё нормально, что не нужно никуда ехать и никого спасать. Оказывается, она успела взять билет до Прибрежного. В другое время Сашка бы обрадовалась возможности повидаться, но теперь вдруг понимает, что отчаянно не хочет никого видеть. Никого, кроме её сокровища.       — Нет, Саш, ты точно потянешь?       — А когда не тянула? Хоть раз было такое? И не драматизируй ты, я в полном порядке, а он… — Сашка понижает голос. — Он — стабильно. Если что, позвоню, призову, извинюсь. Тонь, да я скорее себе наврежу, чем ему.       — Этого я и боюсь, — вздыхает Тонечка. — Ладно, убедила. Если что, звони и призывай, даже можешь не извиняться.