Опаленные пеплом небеса

      Школа гудела. Гудела, как улей, переполненный назойливыми пчелами, в котором до одного рокового мгновения все соты были выстроены так ровно, что даже смотреть было больно, а сейчас они вдруг опасливо покосились из-за ненароком засунутой туда руки. А может, это были всего лишь мысли в голове Вики Уокер, которая практически бежала по запутанным, но уже выученным наизусть, коридорам. Учительская мантия в этот раз мешалась особенно сильно, сковывало каждое движение и заставляла проклинать длинные тяжелые полы.       У нее едва хватало сил не натыкаться на учеников. Сознание мутнело от кружившейся в нем мысли. Каждая секунда казалась чертовой вечностью. Самым страшным словом в жизни Вики. Ее проклятие, то, что заполнило каждый день до этого. Выкованная собственными руками и превратившаяся с тень, стоящую за плечом умелым и внезапно подобравшимся кукловодом, привязавшего прочные нити к самым потаенным уголкам почти мертвой души…       Вики встречается с этими взглядами. Сочувственные, брезгующие, даже те, в которых плескается неподдельная издевка. Она никогда не пользовалась здесь уважением. Место под солнцем в этом мире давным-давно заняла другая Уокер, сидящая сейчас в Цитадели и уже носящая имя второго Шепфы. Та, которая смогла оставить в прошлом все чувства, превратиться в холодную и неприступную крепость, за стенами которой осталась и ее дочь. Нелепая тень, совершившая миллион ошибок, за которые расплатиться нельзя будет даже в Небытии…       Слепые стены. Гобелены и лепнины. Ненавистная бесчувственная пудра, забивающая глаза и вызывающая теперь еще большее раздражение. Изображающя превосходство ангелов, милосердие Шепфа, выставляющая мнимые пороки. Ежедневно напоминающая о чудовищной несправедливости, прожигающая насквозь своим безличием и наигронностью. Пустой пепел, который ради собственный амбиций умело запускается в глаза и уши, обезличивая всякое, что осмеливается нарушать эти границы. Правда любых существ и немой закон, напоминающий личного палача.       Вики помнит. Помнит то, из-за чего появились эти картины. Бахвальство, вывешенное ангелами после самой страшной точки в ее жизни. Лживые твари, обагрившие вместе с Создателем небеса алой кровью ее друзей и отнявшее самое дорогое. То, что казалось, никогда не вернется… ***       Голова раскалывалась. Создавалось такое чувство, будто по ней пару раз ударили здоровенным молотом, сильно повредив содержимое. Перед глазами, открыть которые стоило нечеловеческих усилий, мельтишили размытые пятна, никак не хотевшие склалываться во что-то четкое и очевидное. Губы, казалось, ссохлись намертво и хрип, расцарапавший горло своими когтями, показался Вики совершенно чужим…       Она не чувствовала свое тело. Вокруг существовала лишь какая-то душная теплота, обволакивающая, как плотная оболочка. Неожиданно в нос ударил сильный гнилой запах, напрочь выбивший хоть какое-то осознание действительности. К удивлению, пелена тут же рассеилась, оставив после себя совершенно белые стены и уже знакомое помещение. Лазарет…       — Серафим Ребекка, она очнулась, — известили прямо над ухом, и Вики, слегка повернув голову и помощившись от хруста в шее, поняла, что над ней стоит целительница. Присмотревшись, Уокер поняла, что лижит вовсе не в общем коридоре, а в какой-то отдельной маленькой комнате, почему-то напомнившей… клетку. В голове все спуталось, абсудрность и нелепость происхоящего прерватилась в сумбур, из которого сейчас Вики не могла вытянуть ничего стоящего. И в этот момент она увидела… ее.       Ребекка стояла в дверях. Живая и невредимая, в таких же девственно белых одеждах, как каждая вещь в этой чертовой комнате. Столкнувишсь с непроницаемым взглядом серых глаз, Вики поняла. Случилось что-то старшное. Слишком бесстрастным и прямым он был, будто острие меча, занесенное над шеей провинившегося преступника. Жестом приказав целительнице выйти, мать быстро подошла к койке и удостоверившись, что Вики видит и даже что-то понимает, довольно кивнула.       — Что… — начала было Вики, попытавшись подняться. Ей внезапно стало страшно, внутренности слиплись от накатившего на них чувства, сжались в тугой противный комок. Здесь было не так абсолютно все, начиная от равномерного тиканья часов, эхом отдавашемся в гудящей от напряжения голове и заканчивая немым спокойствием матери. Это походило на нелепый цирк, на что-то ненастоящее вроде наскоро разыгранного спектакля, в котором актеры во время перерыва так быстро меняли декорации, что забыли добавить чего-то важного и правдоподобного.       — А ты ничего не помнишь? — с наигранным удивлением перебила ее Ребекка. Идеально выверенный голос столкнулся с неозвученным вопросом, оставив после себя лишь разрезанный равнодушием воздух. Оно налипало на веки, проникало куда-то внутри, оставляя после себя табун противных мурашек, обращало воспоминания в соленый песок, утекающий сквозь пальцы, когда Вики так отчаянно пыталась поймать хоть какой-то смысл.       — Хотя это неудивительно… — холодно продолжила Ребекка. — Тебя оглушило силой. Возможно, пострадала память. Я могла бы приказать дать лекарство для восстановление, но боюсь, можешь не выдержать, твое тело оказалось слишком слабым. Чтобы не дать ритуалу воплотиться до конца, Ему пришлось прибегнуть к крайним мерам. Отнимая то, что тебе не принадлежало, но уже успело начать сращиваться с тобой, пришлось пожертвовать и твоей... репродуктивной функцией. Мне жаль.       — Как... — рассеянно прошептала Вики, чувствуя себя рыбой, которую большой волной выбросило на берег, и теперь ей оставалось только глупо хлопать глазами да в немом удивлении открывать рот. Жалость от матери звучала, как смертный приговор. Пустое слово, выговаривашееся лишь для поддержания внешнего лоска... — И сколько… я была тут?..       — Достаточно, чтобы остаться в стороне от того, что могло бы повредить твоей репутации еще больше, — отрезала Ребекка. — На Небесах восстановилось равновесие. Относительное, разумеется. Шепфа вмешался в ритуал Фенцио, — тут на ее лицо набежала тень, но Ребекка быстро взяла себя в руки. Как всегда. Оставила за спиной банальные человеческие чувства. Даже сейчас не позволила себе хотя бы на минуту стать слабой, подтвердив, что теплые руки и мягкая колыбельная, но ночи остались в прошлом.       — Предатель мертв. Маль и Бонт снова разделены, Он позаботился о том, чтобы на этот раз никто… — Вики словно окатило леядной водой. Такого презрения — едкого, граничащего с практически осязаемой физически ненавистью, она не могла представить даже в самом страшном сне. — Никто не узнал об их местоположении. Милосердие часто приносит много проблем, думаю, ты меня понимаешь. И не задавай вопросов, — добавила Ребекка, когда Вики снова открыла рот. — Ответов ты на этот раз не получишь. Тема закрыта.       Холодно. Так, как будто выговаривается наизусть заученный сценарий. Вики зажмурилась от невыносимой головной боли — в нее будто внезапно вхлынула каждая утерянная в безвременье минута. Не было сейчас напротив нее беспокойства, не было ничего, кроме холодного волнения за собственную репутацию. Все чувства пропали, испарились, превратив когда-то в родного человека в незнакомому механическую куклу, слепо подчиняющегося убийце с самыми чистыми руками.       Он наблюдал за тем, как убивали друг друга его собственные дети. Позволил пролиться каплям совершенно невинной крови, соизволил вмешаться в происходящее только почувствовав угрозу уже для себя. Никакого ему не было дело ни до Бонта, ни до Маля — лишь желание сохранить власть. Остаться благоговенным шепотом на губах всякого бессмертного. Что уж ему до Сэми, Ади, не выдержевашего смерть возлюбленного и зарезавшегося на их же кровати, до Мими, которая пытаясь отстоять отобранные беззконием права, отправилась в Небытие на руках Дино, до Бонта... Таких лиц в этой веренице спокойного отбора были миллионы.       Вики молчала. Молчала, как будто огонь, опаливший сейчас каждый сантиметр бушующих от несправедливости небес, спалил в этот момент и ее саму. Это место не отличалось от Земли своей гнилью, коей на некоторых особенно темных страницах было в разы больше. Плакать сил не было, боль внутри сейчас оставляла лишь безграничное опустощение, заставляла чувствовать себя маленьким насекомым, которое село прямо в пасть плотоядному растению, прилипло к его челюстям, и сейчас ждало лишь только одного, безучастно и запредельно спокойно, окутанное четким осознанием неизбежного, наблюдая за тем, на его поглощает темнота…       Пусто. Слишком много свалилось на нее за этото короткий срок. Картинки сменились с бешенной сокростью, бессмертные, которые давали надежду на что-то светлое, ушли так быстро, как и появились. Будто и не было затейливых игр перед плачущими статуями, будто смех, шутки, счастливые улыбки довльных друзей остались где-то вдалеке. Все это великолепие выключили одним щелчком холодных расчестливых пальцев. Отделило на прсловутое «до» и «после», не дав даже почувствовать первое и заставив утонуть от внезапное лавины второго.       Все казалось абсолютно нереальным. Мозг до сих пор отказвался адекватно воспринимать происходящее, верить в то, что все закончилось так глупо и просто. Что рассказы о вечной жизни, о разумном могществе и избитое «все по справедливости» оказались ложью. Фальшивым билетом в новую и возможно счастливую жизнь, на котором уже заранее стояла печать предопределения.       Обычно такие ставятся на заводских игрушках, которые конвейр бездумно выпускает из-под своего механизма — сразу понятно, куда она отправится и для чего на самом деле предзначена. Обычно те же красивые куклы редко украшают собой полки, чаще они попадают в крайне дурные руки и оказываются выпотрошены до самого основания. И наверное, не только внешне…       Планы были выстроены давно, места и роли распределились тогда же. Пусть даже все, отчаянно желая верить в счастливый финал и веря распущенным байкам, думали, что знают и чужое место, и свое, что непременно должно было оказаться под солнцем. Не хотели видеть того, чего сами презирали и сторонились, довели ситуацию до точки, когда это самое солнце своими лучами выжгло каждого, кто неосознанно к нему приблизился и оставило после себя лишь кучки серого пепла…       Вики осталась в стороне. Странная игра судьбы выбросила ее на задворки, не позволив разделсть с друзьями и другими точно такими же бессмертными то, чего так же не заслуживала. Не позволила быть первой, не позволила остаться и последней, выкинула где-то между адом и раем, снова показав собственную никчемность. Так — очередная пешка, которую выбросило за пределы доски, которая из-за какого-то невероного для нее движения оказалась даже не в груде таких же поломанных.       — Неужели все-таки молчишь? — холодно осведомилась Ребекка, задавая совершенно ненужный вопрос. Насмехаясь, лениво пробежавшись по лицу дочери взглядом, полным теперь каким-то странным торжеством, в котором Вики как будто кожей почувствовала недосказанность. Что же…       Внезапно тело прошиб ледяной пот. Она узнала, узнала это взгляд. Видела его в глазах Сатаны, когда тот хладнокровно сворачивал ей шею, наслаждаясь тем, как в его могущесвтенных силках трепыхается как бы невзначай и нечаянно пойманная пташка — ради чего-то, схожего с забавой. Когда была найдена самая больная точка, к которой враги обычно подбираются медленно и убивают напрочь и окончательно. Именно так готовится всегда самый тяжелый удар, который уж в этот момент боишься даже представлять.       — Нет! — сорвалось с губ прежде, чем Вики успела подумать. Ладони судорожно потянулись отбросить тяжелое одяело, как будто сейчас это могло помочь. Столкнувшись сейчас с вершиной огромного айсберга лжи и грязи, она и позабыла, что под темной толщией воды могут скрываться ее тайны, которые она так старалась под ней же уберечь.       Он не мог. Не мог тоже оказаться в искалеченной вереницей. Почему-то прокрутившееся в голове обещание перед началом легендарной битвой вселяло уверенность прежде. Детскую, слепую и ту, что обычно цеплятся за душу, предостерегает от сводящих с ума мыслей, но живет, как оказалось, очень недолго. Глупая-глупая Уокер, не сопоставившая сразу все пазлы, самозабвенно выслушивающая совершенно пустые теперь слова, поддавшаяся иным и бесполезным вопросам.       — Что с Люцифером?! — выплюнула она, чувствуя, как внутри при этих словах что-то рухнуло вниз. Лавина первого шока и дребезжащая внутри головная боль снесли ее с ног, заставив упустить самую важную ниточку. Злость на саму себя захлестунла Вики, неожиданно захотелось плюнуть в лицо женщине, что сейчас двольно улыбалась, будто приесла ей самую приятную новость на свете.       — Он не мог умереть!.. — чтобы хоть как-то закрыть повисшую паузу, добавила Вики, стискивая проклятое и будто прибитое к матрса гвоздями, одеяло. Может, это выглядело глупо. Может, самонадеенно и снова по-детски, отказываясь вопринимать мир в его настощих красках. Но что-то внутри давало надежду, не позволяло отвести взгляд и опустить подбородок. В бездонной тишине, тонкой проволокой протянувшейся сейчас над двумя фигурами гремели обломки счастья, веры в то самое прекрасное далеко, оставленные в ненормальном порыве горячие поцелуи: всё, что сейчас рисковало тоже оказаться за чертой. Дыже дышать было сложнее. Наверное, это пепел медленной догоравшей веры поднимался внутри Вики, чтобы убить еще и надежду.       — Раз сдох его папаша, почему бы и ему не отправиться туда же? — прищурясь, спросила Ребекка, добавляя к общей картинки еще и нотки скучающего наигранного любопытства. — Я убила Сатану. Люцифер… Он пробовал повести за собой армию. Жалкое было зрелище, — ее губы искривились в усмешке.       — Угробил кучу демонов. Пустые смерти от глупости одного мальчика, которому нужна была игрушка. Трон.       — Он принадлежит ему по праву… — зло выдохнула Вики. Слишком долго, упиваясь собственным превосходством, наказывая лишь за то, что она выбрала другой путь.       — Если бы в мире все определялось кровью, им управляли бы дураки, — идет в ответ констатация вроде бы очевидной вещи. — Совет Цитадели принял решение наказать его. С одобрения Шепфа он будет на время заточен в башню. А время… — тут Ребекка наконец сдвинулась с места и сделав шаг вперед, наклонилась к Вики. — Понятие растяжимое. Управлять Адом тоже будут из Цитадели. Теперь это делать гораздо проще. Из сильных демонов остался только Мамон, однако за ним пойдут не все, слишком велико… потрясение. И не вздумай вмешиваться в эти дела, — неожиданно добавила она. — Странно, что ты не спросила, зачем я тебе все это говорю. Но надеюсь, держать язык за зубами тебе хватит.       — Это не имеет значения… — тихо прошептала Вики, зарываясь в волосы пальцами. Хотелось закричать. Из безнадежно разодранной души медленно высачивалась кровь, обагряющая внутренности запахом гнили и сырости. Запахи неизбежной боли. Утраты, лихорадки и упорного отрицания.       Реальности.       — Ошибаешься. Я хотела убедиться, что ты действительно на меня не похожа. Слишком много тебе эмоций, Вики. Не умеешь выбирать дорогу, ввязываешься в необдуманные авантюры. В лучшем случае, станешь простым школьным учителем, и то мне придется об этом позаботиться.       — В лучшем случае я доживу до завтра, — выдавливая из себя истеричный смешок, ответила Вики, поднимая голову. — Знаешь, а ты права. К счастью, я совершенно на тебя не похожа... ***       Она действительно оказалась права. В тот день прозвучало слишком много истины, которая оказалась неоспоримой даже самим временем. Время вообще единственное, что позволило Вики продеражаться хотя бы до окончания школы.       Сначала ей не верилось. Просто не хотелось это делать. Не хотелось признавать тот факт, что судьба снова над надругалась. Отобрала все, к чему успела привязаться, подарила одиночество, отныне преследовавшее неотступно и вечно. Снова щелчок, переключение кадров. Когда Вики вылетала из комнаты прямо в пекло, за спиной были друзья. Было обещание того, кому она доверяла безоговорочно, кто за непозволительно короткий срок сумел врасти в душу не хуже сорняка, навсегда оставив внутри свои следы.       Она любила. Безумно, впервые и до дрожи, которая пробегала каждый раз по коже, когда пересекаилсь их взгляды. Сначала это все напоминало странную игру, однако правила в ней каким-то необъяснимым образом менялись не только самодовольным демоном. Прежде чистое небо невинного флирта и банального необъяснимого противостояния двух едких язвиетльных и мало кем любимых личностей медленно, но уверенно и сильнее с каждым днем затягивалось тучами чего-то необратимого. Того, к чему неосозанно и даже с какой-то маниакальной решительностью толкали себя оба, периодечки подступая к грани непозволительно близко.       Внутри будто что-то переворачивалось. Ломалось, как щепка, которая не смогла справиться с бурным течением, но самозабвенно в него окунулась, понадеявшись лишь на благосклонность бурлящего потока. Вики понимала, что любая новая фраза, ненавязчивое движение и вальяжное, уже привычное перебрасывание колкостями, а потом что-то неожиданное вроде гор или произошедщего на вечеринке меняло ее неотвратимо. Впитывалось в кожу и становилось личным наркотиком, от которого излечиться более было просто невозможно.       А потом все рухнуло. Только-только Вики обрела надежду. Только-только они оба сделали шаг настречу чему-то новому, реальность сыграла шутку, от которой почернело не только в глазах. Небеса действительно опалились пеплом их любви, превратив каждый день Вики в бесконечный круг какого-то непонятного жестокого механизма.       Одиночество стало спутником. Зная об ее участии в истории с ритуалом, Вики сторонились. Их отношения с Люцифером тоже не могли остаться незаметными — в этом месте всегда были чьи-то глаза и уши. Может, она сразу как-то дала понять, что ей не нужно их участие. Может, каким-то образом снова подсуетилась Ребекка, дав всем как-то понять, чтобы Вики не окружали заботой или просто поддержкой — может, посчитала, что таким образом еще более превратит ее неудачную копию. Это не заботило.       Да и вообще после той разрухи слишком много ран приходилось зализывать каждому бессмертному — многие оказались просто не готовы к такой действительности, куда им тут было до Люцифера, чье имя отныне было лишь отголоском пустой ошибки. Запуганные и зашуганные демоны теперь лишь безвольно подчинялись приказам, не желая более менять порядок — платить большим, чем то, что уже оказалось выброшенным впустую, никто не хотел. Злились, ненавидели, даже вызывали на крылатые бои, но молчали. Формально Адом управлял Мамон, но после смерти единственной дочери, как поговаривали, прежде сильный демон почти полностью потерял рассудок. Руководила всем верхушка Цитадели, а истории о некопокорном сыне Сатаны и попытке возвращения главного врага Шепфы медленно порастали травой забвения.       Вики не представляла, какого ему. Он оступился гораздо сильнее ее, стал лишь жертвой спланированного другими стечения обстоятельств. Чувство вины от того, что из неподготовки и слабости в тот момент ее не было рядом висело над душой, добавляя к общему вороху проблем еще одну тяжкую ношу. Вики горела заживо, постепенно учась несколько отодвигаться от пламени, но в конце концов всегда оставалась наедине со своими страхами, с одиночеством и пустотой. Съедаемая собственными демонами, она дейсвительно сходила с ума, первое время жила мыслями о Люццифере, засыпала — видела его, и просыпаясь, хотелось выть от бессиля.       Его ведь просто не было. Не было даже его голоса. Вики помнила каждый их поцелуй, каждое касание. Часто вечерами, когда школа погружалась в тяжелый сон, она пробиралась на крышу. Он любил летать. Незадолго то страшного дня она узнала, что он часто прилетал на крышу — заметила как-то его огромную фигуру с крыльями, которые даже в темноте отливали болезненным красным. Теперь Вики понимала, почему — в полете воздух становился тем, что вытесняло каждую дурную мысль. Позволяло хотя бы енадолго почувствовать себя хозяйкой жизни и ощущений, управлять процессом, а не сидеть со связанными руками.       Там, в высоте, когда за спиной тихо свистели крылья, можно было хоронить каждые свой страх и сомнение. Только там можно было делать то, что хотелось, ведь теперь в окружении ненавистных обизличенных фигур даже думать о чем-то сокровенном было… Предательством.       Она запретила себе плакать. Запретила ощущать нытье сердца, буквально прожигающего меня изнутри. Разум знал, что другого пути уже не будет, это стало невозможным. Можно было повторить путь Ади или просто медленно сойти с ума, но это ничего бы не изменило. Но слишком сильна была вера. Да и обнаружилось все же одно сходство с матерью. Вики Уокер умела ждать…       Научилась притворяться и скрывать боль. Научилась тоже прятать что-то настоящее за холодной маской, которую в последнее время снимать становилось все труднее. Все ее естество принадлажело только одному бессмертному, единственным избавлением от муки могло бы стать только одно — превратить любить. А уж тут их пути с Ребеккой тоже расходились.       Не могла себе позволить. Летели года. И небесные, и земные. С каждым новым десятком выполненных заданий прибавлялось ненавязчивых морщин, исчезала прежняя мягкость в лице. Вики ждала. Жадно ловила каждый слух о нем. Восхищалась доходившей информацией — он, говорили, вел себя «поразительно разумно — как-то удалось подслушать разговор молоденьких серафимов. Шанс был. Призрачный, но тот, за который можно было ухватиться не руками. Сердцем.       Когда прошли экзамены, вариант уходить из школы отпадал автоматически. Так она могла быть в курсе, в Цитадели же все теперь оказалось под наблюдением Ребекки, здесь же каким-то перессудам или уже ненавязчивым беседам с ученикам не могло помешать ничто. Да и со стороны все выглядело так, что устроило бы и мать, пусть для статуса дочери такой важной персоны профессия школьного учителя могла показать слишком «простой». И когда школу взорвало известие о том, что «того самого бунтаря» выпускают на свободу под пристальным наблюдением, Вики вдруг почувствовала такую слабость, что сейчас, когда она всходила на крышу, у нее дрожали и ноги.       Казалось, что она спит. Ожидание внезапно кончилось, как будто в ее жизни снова переключили кадры. Она сама теперь не понимала, как оказалась на крыше. Ее просто притянуло сюда прежде, чем в мозг успели забраться самые грязные мысли. Здесь все это время хранилась ее душа. Здесь она должна была либо умереть окончательно, либо…       Вики стояла спиной к краю — пара метром, достаточно для того, чтобы сзади оказалась мужская фигура. Все же предполагать очевидную реальность она научилась. Шанс был. Слишком много раз она оказывалась на колени или в грязи неоправдавшихся ожиданий, чтобы такие мысли превратились в немешающих жить призраков. Сейчас ее будто отрезало от всего мира. Время застыло, превратившись в самого главного врага для того, кто ждал целую вечность.       Шелест крыльев. Звук, от которого сразу засосало под ложечкой. Вики зажмуривается. В момент, когда пауза растекается по открытому пространству, ей кажется, что она уже летит куда-то вниз. Молчание в ответ не может расцениваться адекватно, когда накрывает с голов й и кается, что если не сейчас, то струйки ожидания, которое сейчас крошилось на зубах усиленно пытаясь найти в себе хоть какой-то смысл, грозили превратиться в водопад, снесущий обоих.       Она поворачивается. Медленно, все еще не веря в то, что дождалась. Как впервые рассматривает его лицо, с горечью отмечая каждый кровоподтек, каждый шрам, сталкиваясь в глазах напротив с точно таким же океаном боли. Они оба изменились. Оба оказались выпотрешнными, оказались охотниками, которые попали в одну и ту же ловушку. Оба сейчас стоят на краю, не в силах сделать навстречу друг другу один маленький шаг. Хочется что-то сказать. Прикоснуться к нему, прижаться явсем своим телом, залечить каждый излом и показать, что не забыла. Но почему-то сил на это не хватает…       Вики сглатывает горький ком. По телу перекатывалась странная усталость, перемешанная с еще более странным облегчением. Словно сейчас, когда она решилась наконец пошевелиться, сделать хоть что-то, вниз ухнуло все плохое, оставив с ними сейчас только то, к чему оба так долго шли. Высокое напряжение прожигает каждую клеточку тела. Все, что внутри, будто вырывается на поверхность. Его губы двигаются, проговаривая что-то так тихо вкрадчиво, что можно сравнить лишь с самым сладостным на свете дурманом, проникающим в мозг.       — Я скучал…       Всего два слова, несколько ничтожных букв, а сердце подпырыгнуло, задохнувшись в собственном ритме, затрепхывашись в накатившей волне собственного облегчения и ощущения безграничного, ненормального счастья. После заныло под ребрали, перекатилось звенящим словом в уши, отразилось в наполненных впервые за столько лет влагой, глазах; ударилось о стенки сознания, воплотилось в хриплом шепоте на внезапно пересохших губах:       — Я тоже…       И больше ничего не было. Препарированный ожиданием воздух медленно наполнялся чем-то теплым и своим, вытесняющим из души все скопившееся за долгие годы. Ни боли, ни страха, ни накопившегося и подступающего к самому горлу пепла, который мешал дышать и причинял боль каждую минуту. Только они вдвоем. Такие, какие есть. В одно мгновение сорвавшиеся друг к другу, едва с губ сорвались единственные в обоих сердцах слова.       Люцифер окутал ее. Уткнулся носом в шею, окутал столь желанной тьмой. Руки Вики беспордочно блуждали по его телу, с невероятной нежностью поглаживая каждый шрам, каждую клеточку на коже, впитавшей в себя запах клубники и душу самой Вики.       Они жадно, неотрывно смотрят друг на друга в молчании несколько мгновений, грозящих рассыпаться на частички и разнестись вокруг дуновениями ласкового ветра. Такого же, как его взгляд сейчас — жгучий и цепкий, зализывающий каждый израненный поклятой пустотой, сантимерт. Исключительно для нее. Это чувство слабости перед ним сейчас показлось самой сладостной наградой. Она могла пытаться уничтожить эту чертову зависимость по нему, могла превратиться в массу, могла предать, как его сосбвтенный отец. Могла. Может, даже и пыталась, когда приходилось совсем туго. Но не получилось.       И улыбаясь, глотая покатившуюся по щекам влагу, Вики слепо и будто в первый раз, тянется к его губам. Медленно, закрыв глаза так, чтобы всей обратиться в тонкую струну, за которую на этот раз будет дергать только тот, кто ее создал. Чтобы ощущать его дыхание, захлебываться в этих минутах, которые теперь превращаются в личный рай. «Заслуженный, — нагловато проскакивает в мыслых и вырывается наружу солеными каплями. Музыкой искалеченнного сердца, которому наконец досталось его лекарство.       Этому порыву хотелось доверять безговорочно. Хотелось закусить его губы так, чтобы вместе с кровью вытекли наружу все горечи и страдания. Нелепое и сумбурное черодование нежных поцелуев и резких движений пальцев, ласкающих его темные волосы. Глупостью и нелепым стечением обстоятельств кажется все то, что привело сейчас к этой грани. Безумием кажется его запах, ощущение рядом, мгновение захлестывает целиком, касания его языка возобновляются с неистовой силой.       — Прости…       Его хриплый шепот становится единой мылью в голове, рискующей превратиться в еще одну неконтролируемую стихию. Вики знает, как ему больно. Вики знает, что он думал об этом. Что внутри у него гораздо больше шрамов, чем на истощенных татуированных руках. Думал и сейчас, прижимая к себе ее так, что еще немного — и треснули бы ребра. Думал, проводя большим пальцем по мокрой щеке, собирая остатки слез. Думал, выводя на ее шее узор, повторяя изгиб самого тяжелого для него слова, личного барьера, который перешагивался сейчас.       — Пожалуйста…       Вики кивает. Жмурится, как маленький ребенок, увидевший лучи большого необъятного солнца. Она давно простила. Давно отпустила его чудовищную ошибку, потому что слишком много совершила сама. Он нужен ей. Нужен был всегда, чтобы обрести покой и залечить израненную душу, чтобы дышать полной грудью, чтобы зиящуая дыра внутри заросла под каплями бальзама одного лишь присутствия. Он здесь. Рядом. Ее воздух. Ее смысл. И переплетая их пальцы, неустанно шепча банальные до невозможности слова, делая с ним шаг в сторону, она знает, что это дорога приведет к чему-то новому…       Ведь пепел имеет свойство рассеиваться ветром от сильных крыльев…