Часть 1

      Тихие звуки каплями опускались на барабанную перепонку, заставляя музыку перетекать с клавиш в голову. Мокрые окна дождевыми следами поблескивали в свете лампы. За фортепиано сидела девушка, нежно касаясь клавиш пальцами, она задумчиво играла спокойную, тягучую мелодию, казалось, что она плывет, волны мелодии несли сознание, очищая его от забот и пустых мыслей. Пальцы легко бегали по клавишам, но лицо пианистки было столь отрешенным, что создавалось впечатление, будто ее руки живут своей жизнью, не зависящей от нее самой. Через открытую форточку просачивались холодные потоки дождливой свежести, белая полупрозрачная штора чуть развевалась от легкого ветра. Немного приглушенный шелест дождя удачно гармонировал с тихой мелодией, делая ее как будто более глубокой и объемной.       В комнату внезапно вбежал мальчишка лет семи, похожий на уменьшенную копию пианистки, и замер около рояля. Потом отошел и сел за стол, начав рисовать. Девушка вернулась в реальность, ее взгляд стал более осмысленным. — Что рисуешь? — спросила она брата. — Хочу нарисовать то, что ты играешь. — Хочешь нарисовать как я играю? — Нет, то, что ты играешь. — Разве можно изобразить музыку? — Конечно. Все имеет свою форму: и мысли, и чувства, и слова. Почему бы и музыке не иметь форму? — Зачем ты все облекаешь в формы? Музыка свободна от всяких форм, и в этом ее прелесть! Она свободна, безупречна. Она окружает нас, обволакивает, летит куда-то, стелется по земле вместе с туманом, может быть и не быть одновременно. Разве стоит загонять каждое событие и явление в форму? — Я не ограничиваю, я лишь показываю, какими бы мы их видели, если бы могли. Да, музыка не ограничена. Но это не значит, что она не может принимать какие-либо формы. — Откуда тебе знать, как выглядела бы музыка? — А я и не знаю. Я только представляю. К тому же, я думаю, что каждый человек видел бы ее по-своему, — мальчик замолчал, полностью погрузившись в процесс рисования, а его сестра снова погрузилась в собственные мысли.       Дождь усилился, и теперь капли стучали в окна, взвыл ветер, и штора взметнулась белоснежной фатой, впуская в комнату вихри холодного воздуха и блестящие бусины капель. Воздушный поток ворвался в комнату, разметал волосы девушки, завертелся по полу отобранными у мальчика листами бумаги, зашуршал ими и вылетел в распахнутую дверь. Завывания стихии ничуть не мешали девушке продолжать играть, а мальчик, казалось, не обращал внимания на разбросанные бумажные листы.       Капли холодным крошевом попадали на все, до чего могли долететь: на лица людей, на пол, на стол, на подоконник… Штора металась пойманной птицей, ее отражения в оконном стекле и в лакированной крышке рояля метались вместе с ней. Это было похоже на стремительный танец балерины и на снежный вихрь, на пенные потоки морских волн.       Спустя несколько часов, когда дом уснул, убаюканный ливневой колыбельной, а гроза выдохлась и утихла, оставив лишь тихий шепот легкого дождя, в комнате царила тишина и тьма. Но если прокрасться в комнату и замереть в центре, рядом с роялем, лицом к окну, и наблюдать за стекающими по окнам каплям, не издавая ни звука, то можно услышать отголоски той нежной фортепианной мелодии, что навсегда отпечатались в стенах комнаты, застыли, как вода зимой, сохраняя свою идеально чистую неповторимую форму. Быть может, если бы тучи рассеялись на мгновение, и Луна залила бы комнату серебристым светом, можно было бы даже увидеть полупрозрачные, как фата, музыкальные грани, что тихо звенять от касания прохладного дуновения из незакрытой форточки.