***

      Смотритель маяка был моим старым знакомым. Так случилось, что после того, как его сын не вернулся из моря, у него остались только я и бетонная махина, уходящая своим ярким лучом в пучину вод. Чтобы не сойти с ума пожилой мужчина часто засиживался там допоздна, всматриваясь в бесконечную синеву. Он будто пытался найти ответы, которых ему до конца дней так и не суждено было узнать.       Пару раз в неделю я приходила и готовила мистеру Блэквуду. Но истинной причиной являлось желание помочь ему пережить боль утраты. Да что лукавить, общество этого старика с таким же лисьим взглядом, как у его сына, спасало от беспроглядной и ставшей частью меня депрессии.       Три года прошло с того дня, как бездна поглотила Коди. Коди, моего возлюбленного и единственного ребенка смотрителя маяка. Обломки его шлюпа нашли далеко в океане, разбросанные на многие мили. Шторм не пощадил судно. Говорили, что у парня не было шансов. Его тело кануло в небытие, унося с собой часть меня. Я слишком сильно любила этого немного странного и улыбчивого мужчину. Той самой любовью, которая была присуща чаще юности, когда трепет души ещё не обтесался течением жизни и горечью потерь, чем тому возрасту, в котором я находилась. Даже в мои двадцать девять он смог воспламенить не самое эмоциональное сердце, но небеса забрали его. Слишком рано… Ему было тридцать два. Как много нашего ушло с тобой, Как много твоего осталось с нами.       В один из летних вечеров я снова зашла навестить старшего Блэквуда и приготовить что-нибудь на скорую руку, ведь июльская духота не способствовала приятному нахождению у плиты. По правде, у меня была к мужчине небольшая просьба, но я решила отложить её до конца вечера. Когда со стряпней было покончено, и она приятной тяжестью осела в наших желудках, старик прихватил две бутылки пива, и мы уютно уселись в кресла на веранде.       Тишину нарушил Блэквуд:       — Алёна, три года прошло. Как ты живёшь без него? — он солидно отпил из своей бутылки, глядя куда-то вдаль. Его тело было расслабленно, а мысли находились далеко отсюда. В прошлом, безвозвратно утерянном.       — Никак.       Что ещё я могла ему ответить? Что с момента переезда в Соединённые Штаты семь лет назад, его сын стал для меня лучшим событием, лучшим человеком из миллиона возможных. Что в лице Коди я обрела незаменимого друга и потрясающего любовника, что с ним моя душа успокоилась. И что с его уходом, я стала часто просыпаться, крича в подушку, потому что меня мучали кошмары. Что каждый раз во сне я видела, как бездыханное тело моего любимого мужчины уходило под воду. Что моя жизнь потеряла всякий смысл, и краски, которые ещё каких-то три года назад переливались на солнце, стали сплошь серыми… Я не могла разбить сердце старику ещё больше, чем это сделала жизнь, поэтому лучшим ответом было одно единственное слово, в котором уместились все мои чувства за последние годы.       — Если честно, мистер Блэквуд, я хотела поговорить с вами, — я повернула голову в его сторону, вздохнула и продолжила, — А ещё я хочу попросить у вас ключи от маяка. На завтра, — последние слова прозвучали слишком нервно, ведь завтра мог бы быть день рождения Коди, но, по иронии судьбы, он стал ещё и днём его гибели.       Мужчина наконец-то зашевелился, выныривая из собственного оцепенения.       — Ключи? Но зачем? — словно не понял тот, переспрашивая. Его лицо полоснуло удивление, переходящее в печаль.       К слову, со дня смерти Блэквуда младшего я ни на шаг не приближалась к сооружению. Меня тошнило от большой воды и всего, что было с ней связано. Хоть и жила я в Марблхеде вот уже пять с половиной лет, куда перебралась вслед за своим мужчиной из шумного Бостона. Местные жители этого прибрежного городка, кажется, пропитались солью океана. Я же всеми силами избегала любого контакта с заливом. Меньше всего мне нужен был лишний повод для воспоминаний, которые, по сути, были неотъемлемой частью меня.       Я помнила почти каждый день, проведенный вместе, каждую из сотен страстных и нежных ночей. Я помнила всё, включая тот злосчастный день, когда он не вернулся с тренировочного заплыва.       В реальность меня вернул скрип кресла старика, напоминая о том, что не ответила на его вопрос. И я продолжила:       — Хочу попрощаться с ним, — и, чтобы не передумать, заговорила быстрее, пытаясь обогнать свой страх. Слишком долгим был мой путь к решению, о котором планировала поведать отцу того, чьё сердце давно не билось. — Хочу попробовать жить дальше, — горло сковали подступающие слезы, я держалась изо всех сил. — Но мне нужно сказать в последний раз, что я люблю его, — мой голос дрогнул. — И всегда буду, — одна одинокая слеза без спроса скатилась по щеке, и я быстро утерла её ладонью.       Всегда воспитанный мистер Блэквуд сделал вид, что не заметил. Он лишь встал и со словами «сейчас принесу» скрылся в доме.       Я забрала невесомую связку и в знак благодарности, да просто по велению собственного сердца, обняла мужчину. И, лишь когда я выпустила его из своих объятий-капканов, он серьезно произнёс:       — Заходи иногда, — и уже смешливым тоном добавил, — Обещаю, что с твоей готовкой покончено. Прости старика, запамятовал, что рабство давно отменили, — он пытался шутить, скрывая тем самым грусть и осознание, что наша встреча была последней.       Я искренне улыбнулась сказанным словам, погладила его по старой морщинистой руке и, давя ком в горле, шепнула:       — Берегите себя. Ключи оставлю под металлической балкой.       А после отправилась обратно в свой пустой дом, намереваясь завтра вернуться к морю, впервые за три года. *** 6 июля.       Температура воздуха, если верить градуснику, ощутимо перевалила за отметку в тридцать градусов. Я так и не привыкла к шкале Фаренгейта и поэтому всегда мысленно переводила значения в родные Цельсии. Непривычная для данного региона жара отнимала силы. Старенький вентилятор работал на полную мощность, но, кажется, даже его возможности подходили к концу.       Весь выходной день я провела в полугоризонтальном положении, спасаясь лишь набегами на холодильник. Желание влить в себя весь кувшин освежающего лимонада упрямо боролось с полным от напитка желудком. Сил противостоять духоте не было, а совершать какие-либо действия — и подавно. Оставалось надеяться на синоптиков, твердящих о надвигающемся с океана циклоне, предвещающем понижение температуры и осадки. Иначе солнце на открытой площадке маяка, обещало сжечь меня до тла, превращая в горстку пепла.       Время приближалось к половине седьмого. До заката оставался примерно час. Достаточно, чтобы добраться до места и… попрощаться с любовью всей моей жизни.       Я вышла из дома в лёгком молочного цвета платье на бретелях. Тёмные волосы, которые Коди так любил, аккуратно лежали на плечах. Я потянула носом воздух. Погода, и правда, переменилась, синоптики не обманули. Духота спала, уступая место приятным колыханию воздуха. Пахло дождем. Но я знала, что успею до того момента, как землю укроет падающая с неба вода.       Добралась я быстро. Но стоило мне подойти ближе к каркасному строению, достать ключи и окинуть взглядом воду, которая начинала окрашиваться в оранжевые оттенки, как моё тело стало сотрясаться мелкой дрожью. Мне потребовалась вся сила воли, чтобы взять себя в руки, ведь пути назад не было. Сердце приняло решение.       Я отперла дверь и, преодолев немалое расстояние до верхнего этажа, вышла на открытый балкон. В лицо ударил, такой знакомый до боли, солёный запах океана. Его спокойная гладь утонула в насыщенных закатных цветах, воскрешая в памяти всё лучшее, что я испытала в этом городке рядом с моим мужчиной. Разыгравшийся ветер путал волосы, а по лицу бежали слезы. Горячие и такие долгожданные. Это были слезы боли и воспоминаний, счастья и неизгладимой потери, любви и освобождения. Я плакала долго и горько, отпуская всю печаль, что поедала меня изнутри все эти годы. И лишь когда дрожь в теле немного улеглась, я заговорила.       — Милый, я надеюсь, ты простишь меня, — каждое слово давалось с огромным трудом, царапало горло, лишая голоса. — Я пришла попрощаться. Мне нужно постараться жить дальше. Ради себя, ради воспоминаний о нас, что храню в сердце, — на этих словах я умолкла, переводя дыхание, желая сказать самое главное. — Я люблю тебя, Коди… И всегда буду, — новая, ещё более сильная, волна истерики захлестнула меня. Я практически выла от терзающей фантомной боли. Казалось, что в груди разверзлась дыра, которая больше никогда не затянется. Я плакала так яростно, что, не справившись с ощущениями, на какие-то секунды, по-видимому, отключилась.       Разбудил меня скрип ступеньки за дверью, которую я даже не удосужилась прикрыть. Я стояла, не шелохнувшись. Страха не было, ведь точно знала, кто находился за моей спиной. Я узнала его по запаху. Он всегда пах морем, моим личным морем, узнала по его размеренному дыханию и тёплым ладоням, которыми он очень аккуратно коснулся моих загорелых плеч. Его голос, словно успокоительное, растекался по телу, незримо лечил мою израненную душу.       — Я так скучал по тебе, родная, — еле слышно произнес любимый мужчина, зарываясь лицом в копну моих волос. Крепкие руки, по которым я так тосковала, опустились на талию и прижали покрепче к себе. В ту секунду мне казалось, что я задохнусь от его нежности и собственных чувств, давно отнятых у меня океаном.       Спустя минуты, мысленно благодаря всевышнего за ещё одну встречу, я нехотя выпуталась из объятий. Слишком хотела увидеть его снова. Коди отпустил меня, отступая на пол шага назад. Я повернулась. Он ни капли не изменился. Будто только вчера он поглощал завтрак перед заплывом на нашей общей кухне. Всё тот же лисий взгляд, всё та же красивая улыбка и каштановые, слегка непослушные, волосы, в которых играл ветер. Я прервала молчание, задавав вопрос:       — Ты простишь меня?       Он казался расслабленным и будто счастливым, а голос был размеренный и тихий:       — Мне не за что прощать тебя, любовь моя. Давно пора было меня отпустить, — он сделался серьезным. — Я так виноват перед тобой и отцом. Как он?       — О, мистер Блэквуд тот ещё обжора. Кормлю его пару раз в неделю, — пошутила я. — Он в порядке. Скучает только очень.       — Хорошо.       — Коди, тебе не было больно, когда… — я умолкла, не договорив. На что он, снова улыбаясь, отрицательно покрутил головой.       — Нет, боли не было, только темнота, а после… Ну, тебе рано знать об этом, твоё время не пришло, — он резким движением притянул меня к себе, снова зарываясь в волосы, со звуком втягивая носом мой запах. Его шепот раздался в районе уха. — Не волнуйся, Алёнушка, я обрёл покой, — моё имя он произнес, как и раньше, с сильным акцентом, который всегда вызывал во мне улыбку. Но слова, сказанные после, выбили почву из-под ног. Слишком отвыкла, слишком соскучилась. — Но я всё так же сильно люблю тебя. Больше жизни. Больше самой смерти, — Коди отстранился и заглянул в глаза, — Я отпускаю тебя, родная. Ты заслуживаешь счастья, — с этими словами на устах он поцеловал меня. Так, как никто не целовал никогда, кроме него в нашем далёком прошлом. Я думала, что моё сердце разорвется от давно забытого счастья. Я чувствовала его каждым участком кожи. Слегка обветренные губы, с жаром терзающие мои нежные. Крепко держащие за талию руки — сильные, родные. Его сердце, словно бьющееся в такт с моим. Все чувства были обострены до предела. Казалось, что я могу целовать его целую вечность, и мне всё равно будет мало. Но наше время подходило к концу, я чувствовала это нутром, поэтому, оторвавшись от его губ, просто уткнулась носом в ключицу, желая навсегда впитать в себя его запах, раствориться в нём.       Не знаю, как долго мы простояли так, обнявшись. Пытаясь надышаться друг другом, пропитаться теплом истосковавшихся тел и секундами, неумолимо заканчивающимися. Но пришло время, меня отвлек крик чаек. Нехотя я начала их рассматривать, а обернувшись, поняла: мой Коди исчез, словно его никогда там и не было. Он будто растворился в лучах закатного солнца.       Я снова осталась одна и, осознание того, что, наплакавшись, задремала больше, чем на секунду, нещадным катком проехалось по ещё недавно счастливому сердцу. Но слез больше не было, вдох за вдохом спазм, засевший где-то в груди, отпускал. Упрямая вера в то, что душа любимого нашла свой последний приют, давала мне новые силы и искреннее желание двигаться дальше.       В тот момент я поняла, что мне пора возвращаться. И, поравнявшись со входной дверью, которая по прежнему была открыта, заметила на полу небольшой букет цветов, растущих недалеко от маяка. Я никогда не спрашивала их названия, но Коди всегда срывал их для меня, когда мы иногда приходили сюда, чтобы встретить закат. И я точно знала, что их не было там раньше.       Я подняла цветы, и обоняние сразу уловило аромат. Ненавязчивый запах бутонов, смешанный с чем-то ещё, еле ощутимым. И лишь уткнувшись в букет носом, я поняла, что они пахли морем, моим светлоглазым морем.       Первые крупные капли упали на горячую землю, когда оставляла ключи под балкой, как и обещала старику. Я вернулась домой встречать непогоду и перемены, которые случились в день рождения Коди, в день его гибели, в день, когда я наконец-то переродилась. И только неизменный свет маяка, указывал дорогу заблудившимся в океане сердцам, давая им шанс на жизнь, на борьбу со стихией. Храни их Господь!