Часть 1

Мюриэл Стейси знает много слов. Длинных и коротких. Хороших и плохих. Сухих и трогательных. Ее память — иллюстративный словарь. Его содержимое — строго-точное, но не скучно-пыльное, как старая книга, забытая всеми в библиотеке. Напротив, слова в ее памяти играют разными оттенками красок и эмоций, в придачу приятно ассоциируются с интересными предметами, яркими явлениями или... особенными людьми. И хотя многие из слов с пометкой «родные» принадлежат уже мёртвому человеку, она слышит их живой тембр, словно они вечная часть ее настоящего. Осязаемая лишь ею изнутри сокровищница воспоминаний, пылко охраняемая ее чутким сердцем. Право, только Гилберт Блайт знал, как непреднамеренно резко можно ворваться туда без ключа. Не просто юноша — разведчик чужих душ и кузнец слова. Что за самородок. «Мисс Стейси — воистину талантливая учительница. Она принесла в нашу школу свет науки!» — этот мальчик заступался за нее, как полный достоинства и благородства мужчина. Как воин чести и справедливости. Как… Ее муж. «Мюриэл, попомни мое слово. Тебя будут любить многие. Ведь ты несёшь с собою свет науки». Эти слова... Мюриэл Стейси знала, что никто не казнит ее хуже, чем собственная память.  — Мисс Стейси, вы в порядке? Может, отменим дополнительные занятия? — лучистые и полные переживания глаза Гилберта Блайта со всей искренностью заглядывают в ее душу. И вырывают ее из недр воспоминаний в пыльный пустой класс. Она и не заметила, когда Блайт так непринужденно и заботливо подхватил ее за руку.  — Нет, — натянуто улыбается Мюриэел. — Нет повода для беспокойства. Просто… Кое-что вспомнила. *** Ручка Гилберта бодро и скоро шуршит по бумаге. Через открытое окно классной комнаты льется светом жизни наступающая весна, лаская плечо Блайта теплотой нынче приветливого солнечного света. Мюриэл отрывается от книги, и ее взгляд задерживается на его темной, как глубокая зимняя ночь, вьющейся шевелюре. Когда она встретила Майкла, ему было почти семнадцать. Прямо как сейчас Гилберту. И уже оба в этом возрасте они обладали такой внушительной внутренней силой, что воистину казались старше своих лет; среди сверстников были самым ярким примером, и оба лишь, скажем честно, теряли среди них свое время понапрасну. Блайт подымает голову, о чем-то крепко и вдохновленно задумавшись. Его резвый живой ум быстро соображает, как донести свою идею Мюриэл:   — Не кажется ли вам, что микробиом кишечника так досконально не изучен, что может таить в себе новые ключи к болезням, к которым его отношение, на первый взгляд, приписать казалось бы абсурдным? Мисс Стейси гордится им — Блайт определенно достоин Сорбонны.   — Конечно, может быть и такое, — кивает она в ответ, — но если произнесешь такое публично, тебя сочтут излишне… — слова замирают на языке, а перед ее глазами постает Майкл с кипой бумаг в толпе смеющихся профессоров. Больно. В ее словаре памяти слово «наука» и «невежество» можно встретить по соседству.   — Вольнодумным?   — Если сказать мягко, — грустно улыбается она, но Блайт не теряет огня вдохновения.  — Не так важно, что думают окружающие. Правда — в истине. И если правда в моих мыслях, то я это докажу. Его глаза, как темные и горячие угли костра, разгораются уверенным огнем надежд и будущих свершений. Мюриэл становится дурно. Она не может сдержать поток нахлынувших чувств и… содрогается в плаче.   — Мисс Стейси! — Блайт резко подкидывается с места, шумно задевая парту, и замирает перед ее столом лишь на секунду. Борьба между субординацией рассудка и сердечным человеческим сочувствием. Решает послать к черту. И бережно обнимает своими руками ее ладонь. — Я вас чем-то обидел? — его брови такие эмоционально живые выгибаются дугой в искреннем непонимающем раскаянье. Мисс Стейси кажется ему женщиной полной достоинства. Слишком яркой и — при всей прочности стержня ее личности — хрупко-идейной для этого пресного места. Он уверен, что должен убедить ее отправиться с ним в Торонто, преподавать там. Но едва ли сейчас подходящий момент, если он довел ее до слез.   — Гилберт, просто ты… — всхлипывает: «Как он», — замечательный человек. Блайт чувствует, как где-то глубоко внутри него разливается тепло от ее похвалы. От человека, словами которого он действительно дорожил, и чье мнение для него являлось самым авторитетным во всей округе. Весенний ветер, ворвавшийся в комнату, наполняет его внутренней силой для предстоящих перемен. Сейчас или никогда.   — Мисс Стейси, отправляйтесь со мной в Торонто. Вы должны преподавать там, а не растрачивать свой талант здесь, в глуши. Там вы найдете более преданные вам умы. Глаза и губы Мюриэл распахиваются в едва скрываемом трепетном удивлении. Гилберт только сейчас вспоминает, что все это время держит ее за руку, и правила приличия черство приказывают ему отступить, но. Он становится перед ней на одно колено по-рыцарски, при этом заботливо не выпуская ее руку из своей.  — Мне жаль, что умер ваш муж. Я уверен, он был прекрасным человеком, и с ним вы меньше обращали внимания на всех этих, — и его брови хмурятся в гневе от несправедливости. Он уже знавал это чувство раньше. Когда впервые встретил Энн. Мечтатели и идеалисты ломаются, если долго противостоят в одиночку, даже если они храбрее самой Жанны д'Арк, а уж пыла у этих двух дам — Гилберт уверен — не меньше, но истина в том, что таким людям нужен кто-то, кто появится среди бросающей в них камни толпы, рассечет весь мрак мечом правды и напомнит, что они не сумасшедшие, и тем более, не одни. Гилберт видит в мисс Стейси повзрослевшую Энн. Мюриэл видит в Блайте юного Майкла. Он не знает что делает, когда тянется к ней. Она считает, что спятила, когда наклоняется к нему, и их лица сокращают дистанцию уже давно перешедшую грани учительница — ученик. Блайт решает. Правильно — это то, что они чувствуют друг к другу, поднимается рывком и нежно целует ее. Ярко, волнующе, обнимая своей ладонью ее лицо, вложив в поцелуй всю нежность, о которой только могла мечтать женщина, перечитавшая стопки пылких романов. И тут в комнату с громким стуком дамских башмачков врывается Энн. Она выдергивает его с фантазий в холодную реальность: Блайт стоит на одном колене напротив мисс Стейси. И ее глаза, наполненные слезами, растерянно и смущенно смотрят куда-то в пол. Хорошо, что эта сцена была лишь плодом его фантазии. Или нет?… Чушь. Он бы не поступил так не подобающе для воспитанного молодого человеку. Не поступил. Но почему… так тоскливо? Блайт тактично откашливается и выпрямляется во весь рост. Его мозги активно работают над удачной фразой для ответа, но эта девчонка всегда успевает его обскакать:   — Извините! — Энн выглядит резко опечаленной. — Кажется, я должна зайти попозже, — и как ветер, бросается из школы вон. Гилберт чувствует, что должен все объяснить, но…  — Я ей объясню, но сперва закончим урок, — учительница и ученик сдержанно кивают друг другу, и Блайт садится обратно за парту. Гилберт берется за ручку и пишет несвязные между собой слова, а его сердце разрывается из-за гнетущего чувства разрывающей его на части тоски. Блайт не может определить, что его терзает больше: сбежавшая опечаленная Энн или невозможность уличить момент, когда реальность перетекла в его фантазию? Ведь не может же быть, чтобы они действительно потянулись друг к другу? Эта прекрасная женщина… Нет. В любом случае, это бессмысленная трагедия. Слово «трагедия» Мюриэл Стейси не привыкать использовать как синоним к слову «любовь». Через десять минут урок будет окончен, и они разойдутся. Пройдут года, сменятся обстоятельства, Мюриэл Стейси не переедет в Торонто, а Гилберт Блайт женится на Энн: они никогда не вернутся к этому разговору вновь. И сочтут тому виной обычную страсть к образам. А тайно глубоко в себе навсегда сохранят саднящую мысль о жестокости цифр и нравов.