Гребаные розы

Один не разберет, чем пахнут розы, Другой из горьких трав добудет мед, Кому-то мелочь дашь, навек запомнит, Кому-то жизнь отдашь, а он и не поймет… — Омар Хайям.       Камилла лежит в ванне; Камилле блядски плохо — довольно частое явление в повседневной жизни. Ей всегда плохо, всегда одиноко. Всегда нужно курить. Нет, уже и сигареты не помогают. Не помогает алкоголь. И вообще, откровенно говоря, надежда на такие сомнительны аддикции — обманка.       Кто придумал этих соулмейтов? Вот её ещё тот козёл. Знает, что у него где-то родственная душа, и радостно трахается с другой…       Фыркает, злясь на свою эгоистичность. Конечно, всё ей вынь и положь: и славу, и любовь, и здоровую ментальную систему.       Если кто-то слышит пение своей половинки, то Камилла блюёт любимыми цветами родственной души. Даже тут судьба подколоть умудрилась. Розы лезут изнутри каждый раз, когда её соулмейт состоит в отношениях с кем-то другим. Был один маленький нюанс: розы лезут после встречи с человеком.       Камилла всегда считала, что ей к херам собачьими не нужен никто. Зачем любовь и отношения, пока всё здорово и прекрасна. Не надо ни от кого зависеть, не надо страдать и жить с мыслью, что твоя родственная душа никогда не полюбит тебя.       Камилла была эгоисткой.       До вчерашнего дня. Недавно судьба решила снова пошутить: ей посчастливилось узнать, кто послан в её жизнь свыше.       Был самый обыкновенный лондонский день. Пасмурно. Холодно. Серое небо заволокло тучами, дождь то лил, то не лил, так и не поймёшь, в чем на улицу высунуться. На выставке современного искусства, как и всегда, собралось целое море меценатов и прочих, кто считал, что и кошельки что-то значат.       Значат. Очень значат. Просто гордые художники никогда не признают материальных ценностей.       Пестрая одежда посетителей контрастировала с бесцветной погодой Туманного Альбиона. В тот день и картина Камиллы выставлялась на мероприятии. Она ходила между гостями, улыбалась знакомым, принимала похвалу за свою работу, сдерживалась, когда кто-то излишне откровенно «нализывал» ей зад.       Было тошно. Ей в целом-то — начхать на этих лицемеров. Только бы платили хорошо.       Отлучилась в курительную комнату, нужно было немного унять раздражение. Если не секс, то что-то покрепче и погорше. На языке оседал дым с примесью ментола. Глаза скучающе шарились по стене напротив — тошно. Тошно. Плохо. Одиноко. И денег много, и слава есть, и дом шикарный. Только, вот, всё равно мерзко. Друзья говорят, что она с жиру бесится. Возможно.       Выбрасывает в резком жесте окурок, смазано ведет пятерней сквозь волосы и уверенно возвращается в приторно-яркую залу. Ей ещё предстояло показать свою картину одному очень доебистому разборчивому человеку, который может одобрить и отрекламировать, а может и забраковать её работу. Уверенная, готовая к борьбе, вдруг замирает. Туманный взгляд потухших глаз привлёк мужчина, стоявший рядом с весьма удачной работой. Рядом с её работой. Портрет, выполненный в стиле абстракционизма, замалеванный однотонными цветами. И лишь маленькая деталь выделялось пестро и натурально на фоне общей массы. Это серо-голубые глаза. Именно эти глаза теперь смотрели на Камиллу, стоящую рядом со своей работой. Его глаза.       — Нравится работа? — небрежно бросает, заправляя за ухо прядь темных, густых волос.       — Да, весьма недурно.       Недурно — фыркает в мыслях. Она на эту картину потратила уйму времени и пучок нервов. Недурно. Но… что-то в образе псевдо-критика-интеллектуала напрягает и привлекает.       — Недурно? — художница переспрашиваеь, отрывая взгляд от действительно гипнотизирующих глаз незнакомца.       — Весьма. Это ваша работа? — какой сообразительный.       — Угадали! Камилла, — девушка протянула руку скоре машинально.       Большая, горячая, шершавая мужская ладонь сжимает в крепком жесте пальчики, а по телу проносится дрожь.       — Стивен… — от этого в душе что-то кольнуло. Прямо так кольнуло, будто сердце собралось разрываться на части. Неужели, это так, что ли, чувствуются родственные души. — Занимательная идея. Что она олицетворяет?       — Безумие и смерть… — спокойно отвечает художница. — Лицо искажает гримаса ужаса и сумасшествия, а глаза спокойны, как у покойника.       Хочется курить и нервно чесать кожу рук — дурная привычка от стресса. Он что-то говорит, кивает, но не так, как другие в этом зале. Искренне. Приятно. Задумавшись над одним из его вопросов, Камилла не заметила, как к ним плавно, грациозно подошла, очевидно, спутница внезапного зрителя её картины. Художница не из тех, кто бесстыдно пялит на чужие отношения, но почему-то именно сейчас загляделась: незнакомка нежно обняла Стивена за плечи и поцеловала его в щёку. Сладко. Приторно. Аж на зубах хрустит.       — Кристин Палмер, это Камилла, — мужчина так же нежно поцеловал ее в губы. Голый сахар. — Автор картины.       — Камилла Леон… Рада знакомству, — внутри всё мерзко так сжимается, ухает вниз и вянет. Улыбается так неестественно.       Живот внезапно неприятно обжигает. Тело пронзает острая боль, растущая всё сильнее и сильнее. Чувство тошноты появилось так же внезапно, как этот гребаный Стивен. Извиняется, совсем небрежно, с ноткой безразличия. Правильно, зачем быть вежливой — она же блядская звезда искусства с комплексом бога и самооценкой до небес. Камилла быстрым шагом летит в туалет, прижимая к губам руку, смазывая помаду. К черту.       Вовремя… Изо рта полились, хоть им не свойственно, розы. Они царапали горло, десна, язык. Розы перемешались с кровью и слезами боли, неверия. От ненависти к судьбе солёные слёзы лились на поцарапанные уголки рта и щеки, заставляя кровоточившие ранки щипать. Поток роз прекратился, но слёзы продолжали лить водопадом. Девушка посмотрела на себя. Жалкое зрелище. Неужели он и вправду ее соулмейт? Почему именно она должна из-за него страдать и блевать розами?! Как же это романтично. Блевать красными цветами, когда твои внутренности истекают кровью от их острых шипов.       — Putain de roses… — бормочет Камилла, отмывая кровь и потекшую туш.       Возвращается в зал. Снова улыбается всем приветливо и лаского. Греет их лучами своей славы, пусть наслаждаются, пусть верят, что её душа — черная. Она находит глазами двух влюблённых, все ещё стоящих у её картины. И это мерзкое чувство нарастает с новой силой.       — Прошу прощение за своё исчезновение. Может, кофе? — она широко улыбается. Улыбается так, как учила её мама. Даже когда ужасно больно и хочется вскрыть себе вены, надо улыбаться, чтобы никто ничего не узнал.       Как удачно, её личные палачи соглашаются. Зачем она себя снова мучает? Возможно, надеется показать себя лучшей, идеальной, совершенной, чтобы ебаная родственная душенька любила-любила её.       Кристин Палмер. На зубах сахаром. Такая красивая. Боже, как такая, как Камилла, могла подумать, что сможет переплюнуть ее красоту. Низкорослая, темные волосы небрежно заколоты на затылке в сраныйстранный недопучок. Да вся Леон странная! А Кристин… Она — просто вдохновение и муза во плоти. Идеально подходящая этому мужчине.       — Кофе с коньяком, — делает заказ Камилла, исподтишка наблюдая за соулмейтом и его спутницей.       Они сидят… так близко; смотрят друг на друга… так нежно. Художница чувствует себя лишней. Чувствует себя мразью за надежду отбить свою судьбу. На фоне всех противоречивых чувств снова просыпается желание нарисовать новую картину. Девушку, насквозь проросшую кустами роз, по которым стекает кровь. А сверху счастливых мразей.       — Вы прекрасно смотритесь, — дайте ей Оскар. Леон снова лжёт. Искусно лжёт.       — О? Правда? Благодарю! — радостно восклицает Палмер и целует Стивена.       — Да, я бы даже сделала ваш портрет… — снова врёт и даже не краснеет. Она бы лучше выцарапала себе глаза кисточками. Чувствуется привкус железа на языке. Чувствуется вкус крови во рту.       Как удачно приходит сообщение от… да начхать, от кого. Камилла с «сожалением» подрывается и мямлит, что ей надо бежать. Бежать подальше от своего соулмейта, который улыбается ей и целует Кристин. Снова эта тянущая, ноющая боль внизу живота. Художница быстро уходит. Уходит с выставки. А хотелось бы из жизни. Едет домой в привычной серости. Серая Темза, мрачный Тауэр, грустные улицы — всё это пронеслось мимо. Вся, блять, жизнь у нее, оказывается, мимо. Вот и дом. Кирпичный, мрачный. Такой же, как и настроение. Леон открывает бутылку вина. Самое терпкое — Таннат. Красное. Лучший урожай две тысячи пятнадцатого года. Рвотный позыв прошёл. Остаётся только напиться и уснуть, пока может. Пока вообще хоть что-то может.       Сидит на холодном кафеле. Уже час не прекращается этот поток красных чертовых роз. Они не прекращают лезть, и кажется, что цветы растут внутри, пуская корни и побеги в органы. Новый рвотный позыв. Камилла уже не плачет. Нечем. Она лишь наклоняется ближе к полу и снова выплевывает розы. Одну за другой… Шипы царапают кожу. На стеблях цветков очень больно сидеть. Впереди стоит мольберт. Такой белый. Такой чистый. Художница берет вино и кисточкой разбрызгивает его по поверхности. Она берет красную краску и окунает туда руку. Ладонью Камилла делает пару неаккуратных мазков, а потом, будто выпуская внутренних психов, со всей силы стукает испачканным кулаком, оставляя странный недокруг. Леон закуривает. За этот день она выкурила столько сигарет, сколько никогда не выкуривала даже за месяц. Остатки вина летят на белый холст. Это будет безумие красных оттенков. Девушка берет и припечатывает один бутон розы где-то справа в углу. Красный. На ум приходит цитаты из книги: «Бог не дает человеку испытания, которые тот не способен вынести. За счастье нужно платить, чем оно дороже достается, тем большим будет».       Какое нахрен счастье?! Видимо… Камилла исключение. Ведь она даже рядом не стоит с этой Палмер.       Вспоминается новая цитата: «Человек, который с депрессией родился, с ней живет, от нее и умрет, вернее, давно умер, существует только оболочка».       Такая прелесть — прям интеллектуальное пробуждение.       Да, теперь ещё недели две будет длиться эта депрессия. Никаких картин. Полная пустота. А вдруг… Вдруг Камилла уже мертва? Снова рвотный позыв. Девушка выплюнула розу. Внутри всё сильнее и сильнее жжёт. Будто что-то изнутри ее разрывает. А самое страшное — ее разрывает мысль о том, что она никогда не сможет быть вместе с ним. Будет до конца своих дней блевать розами. Чувство безысходности поглощает полностью и Леон кричит в унисон рок-группе, играющей в наушниках. Внутри всё так же распирает что-то…       — Putain de roses… — шепчет девушка.       На полу лежит бездыханное тело Камиллы. На запястье видна тонкая ниточка крови, тонкая лента красного цвета точь в точь, как розы, которых здесь больше, чем песка в пустыне.       Тут же стоит мольберт с законченной картиной. «Красный — цвет боли…» — подписана работа. Сегодня же все газеты будут кричать о смерти известной молодой художницы, найденной в ванной комнате в куче роз, крови, вина. Сигаретный дым стоит туманом в комнате. Такому туману позавидует сам Лондон…