Часть 1

Лена поняла, что она в плену. Если не в снежном плену Швейцарии, то в плену у чувств к этому штандартенфюреру Томасу Шнайдеру. Она, не удержавшись, всё-таки распахнула дверь и сразу же кинулась в объятия к растерянному Шнайдеру. В этот момент она решила наплевать на все свои устои, на долг и честь и все прочее, и просто хотя бы один раз в жизни побыть счастливой. Мир совершил переворот — только что она стояла, прижавшись к его груди, а теперь оказалась прижатой спиной к двери. Закрыв за ними дверь, Томас стал целовать ее так, будто это последние минуты их жизни, и за ними вот-вот придут из СД и ГБ. Он был жаден, нетерпелив и напорист, но вместе с тем — нежен и весьма аккуратен. Лена отвечала на его поцелуи несмело и даже неумело, подрагивая в его руках. У неё кружилась голова от того, насколько все быстро и легко происходит. И это совершенно не ощущалось как измена родине. И пока ее голова ещё пыталась хоть как-то осознать происходящее, то руки вполне самовольно шарили по мужскому телу. Не страстно или властно, а осторожно, изучающе, чуть боязливо. Из-за того, что мужчина вжимал ее в дверь, Лена могла отчасти прочувствовать все то, что было у него скрыто под рубашкой и брюками; прочувствовать его чувства к ней. Подчинившись какому-то инстинкту, она опустила руку и несмело и невесомо провела ладонью по его паху. Шнайдер в ответ хрипло выдохнул ей в губы. Ухватив ее за лицо обеими руками, Шнайдер отстранился от неё, шумно вдохнув воздуха, облизнул губы и посмотрел ей в глаза. Глаза его потемнели, из фиалково-голубых стали цвета предгрозового неба или цвета моря во время шторма — они отражали тот же шторм эмоций и чувств, что сейчас бушевал внутри него самого. Лена прекрасно понимала, что сейчас и сама потонет в этом шторме. Отпустив ее лицо, но продолжая неотрывно глядеть ей в глаза, мужчина легко развязал слабый пояс ее халата и раздвинул его полы в стороны. Под ним был короткий пеньюар, из-под которого торчали совсем девичьи худые коленки и сверху на груди сквозь шелковую ткань просвечивались бусинки сосков. Шнайдер осторожно, будто по дорогой фарфоровой статуэтке, провёл по ним рукой, и девушка вздрогнула. Стоило ему подцепить лямку пеньюара, как Лена тут же ухватила его руку и прижала к плечу, не давая немцу сбросить ее. Она вспомнила, что под тонкой тканью скрываются некрасивые ссадины и уродливые фиолетово-синие синяки, и ей совершенно не хотелось предстать в таком виде перед Шнайдером. Щеки ее залил румянец, взгляд пришлось отвести в сторону, а самой девушке хотелось провалиться от стыда под землю. — Все в порядке, — прошептал он, наклонив своё лицо к ней, и потерся носом о ее щеку. Второй рукой он обхватил ее другую руку, поднял к своей груди, положил на край расстёгнутой рубашки и позволил скользнуть чуть глубже — туда, где под нательной хлопчато-бумажной майкой находились бинты, скрывающие его ранение. Порывисто вздохнув, Лена отдернула руку, опустив ее вниз, и посмотрела ему в глаза. Томас легко улыбался, все это время глядя на неё. Наконец она отпустила его руку, позволив продолжить то, что он начал. Через пару секунд пеньюар упал к ее ногам. Щеки девушки все ещё заливал стыдливый румянец, а дыхание сбивалось при каждом прикосновении немца. Лена никогда ещё не была так близка с мужчиной, а потому все жутко смущало ее, хоть она и понимала, что все это естественно. Томас держал ее за руки и медленно оглядывал с головы до ног, тщательно рассматривая каждый изгиб ее тела, каждую выпирающую косточку, каждый шрам, синяк или ссадину, скрытые под бинтами. Маленькая, хоть и похудевшая, но все равно с красивой фигурой, она казалась изящной и жалкой одновременно. Теперь Лена напоминала ему фарфоровую статуэтку ещё больше. Не удержавшись, он дотронулся кончиками пальцев ее впалого живота, невесомо провёл по рёбрам и коснулся груди. Грудь дернулась под его пальцами — Лена судорожно и порывисто вздохнула, — и затвердевший то ли от желания, то ли от холода сосок мазнул по подушечкам. Томас тихо и напряжённо выдохнул, когда грудь скользнула ему в ладонь, и он ощутил кожей биение ее сердца. Теперь он уже едва сдерживал себя. — Ты очень красивая, — честно признался он и тут же утянул девушку в поцелуй, не дав ей в очередной раз смутиться или возразить ему. Он почувствовал, как она задрожала в его руках. Лена же дрожала от переизбытка чувств. Она впервые стояла абсолютно голая перед мужчиной, тем более, перед мужчиной, который ей нравился. Впервые мужчина касался ее в самых интимных местах, и пальцы его нежно проходились по ее коже, пока он целовал ее, отчего у неё кружилась голова. Впервые где-то внутри неё разгоралось какое-то чувство, отчего сводило приятной истомой низ живота и подгибались колени. Если это и вправду была измена родине, то Лена ничуть об этом не жалела. Ради такого стоит и изменить, даже родине. И вместе со всеми этими чувствами первого раза ее душили стыд и смущение за собственную неловкость, за неумелость и за следы пыток. Где-то синяки были светло-синие, но местами уходили в темно-фиолетовый, где-то были ссадины и раны, а где-то — уже затянувшиеся шрамы, и ничто из этого не украшало девушку. И потому она просто не представляла, как человек может испытывать к ней влечение да и вообще любое другое чувство, кроме жалости? Что это за добрый самаритянин такой? Или же он как настоящий нацист испытывает наслаждение от страданий, боли и пыток? К тому же, сам немец был ещё одет, и из-за этого стоять голой перед ним Лене было неуютно. Хотя она прекрасно понимала, что она засмущается ещё больше, когда он тоже полностью разденется. Но всё-таки любопытство пересилило в ней стыдливость, и ее руки машинально начали потихоньку избавлять Шнайдера от одежды. Ей нравилось касаться его пальцами, ощущать, как под одеждой перекатываются мышцы, хотелось поскорее ощутить грубую, но все равно чуть бархатистую кожу, от которой шёл едва различимый запах лавровишневой воды, мускуса и мыла. Томас сам не понял, как они оказались в постели и когда он сам успел раздеться — Лена смогла лишить его одной рубашки, дальше ей смелости не хватило. Просто в какой-то момент он понял, что они оба голые, что он нависает над ней, что она лежит под ним, несмело раздвигая ноги и смущённо краснея, а он вот-вот готов взять ее. Но, взглянув в ее глаза, Томас почему-то замедлился, провёл ладонью по волосам, успокаивая, а затем мягко поцеловал. Он осторожничал, не желая случайно причинить ей боль, случайно задеть ее раны. Он позволил ей тихо пискнуть прямо ему в губы, когда он мучительно медленно вошёл в неё. Ноги ее сомкнулись вокруг его торса, вся она напряглась, а ногти ее с силой вгрызлись ему в предплечья и спину. Шнайдер принялся целовать ее, пытаясь отвлечь и расслабить, потому что понимал, что остановить себя не сможет, даже если захочет. Он двигался в размеренном темпе, не спеша, давая и ей привыкнуть, и самому себе насладиться моментом. В комнате было немного прохладно, а внутри неё — выносимо горячо, и Томас с силой сжимал зубы от этой разницы температур, от которой у него почти темнело в глазах. Лена же тихо постанывала, пока он двигался внутри неё. Ощущение чего-то чужого, инородного в собственном нутре было для неё непривычным, но вместе с тем приятным. Промежность чуть-чуть саднило от растягивающего ее члена, но этот дискомфорт почти полностью заглушался ощущениями от его размеренных движений, от чувства заполненности. Девушке нравилось, как соприкасаются их тела, как кожа трется о кожу, нравилось смотреть на подтянутое тело немца с красивыми подкаченными мышцами, чувствовать его пресс. Ещё ей нравилось смотреть на него, на то, что он с ней делал — наслаждалось не только ее тело, получающее ласки, но и даже глаза. Вот только она жутко стеснялась его — стоило ей один раз взглянуть чуть пониже его живота, увидеть полоску темных волосков и напряжённый член, как щеки ее залила краска. Поэтому Лена не отводила взгляд от его глаз. Держать себя навесу над ней Томасу было чертовски тяжело, руки уже порядком устали и слабо подрагивали при каждом толчке. Боялся он и что снова откроется рана — хоть она и была им собственноручно зашита, но на такое усилие крепость нитей явно не была рассчитана. Тем не менее, он держался из последних сил, потому что помнил о ее сломанных рёбрах, о всех ссадинах на ее теле, что ему никак нельзя ложиться на неё, хоть и очень хотелось. Девушка довольно-таки громко застонала, и он тут же заткнул ее рот поцелуем — ещё не хватало, чтобы Агата услышала это. Понятное дело, она и так обо всем догадается, но хотелось бы обойтись без подробностей. А потому он решил, что впредь им надо вести себя нарочито тихо — ни одного лишнего и громкого стона, ни одного стука ножек кровати об пол или скрипа, ничего такого, что могло бы их выдать перед Агатой. Но если Шнайдер, благодаря долгой военной муштре, мог себя сдерживать и почти полностью скрывать свои эмоции, заставить себя двигаться аккуратнее и бесшумнее, то Лена, впервые отдавшаяся подобным чувствам, не могла и не хотела. Она дрожала под ним, ерзала, сжималась вся, голова ее металась по подушке, ногти царапали все, до чего могли дотянуться, рот готов был в любую секунду раскрыться в сладком крике или стоне… Ей было слишком хорошо, и она с трудом могла контролировать себя. Единственное, о чем она не забывала — это русский. Хоть ее и захватили невероятные ощущения, но за тем, что ненароком срывается с ее языка, она следила тщательно. Любовь любовью, но выдать себя ему она не могла, хоть и была близка к этому. Близка настолько, насколько она была близка к оргазму. Шнайдер дернулся в ней, и Лена ощутила, как приятной истомой свело низ живота и внутреннюю сторону бедра, как слабой судорогой свело пальцы на ногах, как на мгновение перехватило дыхание, а затем зажмурила глаза и вздрогнула под ним, тонко простонав ему в губы. Томас почувствовал, как она сжалась вокруг него, спазмируя, как приоткрыла губы, позволив ему скользнуть языком внутрь, как чуть-чуть выгнулась в пояснице и как с силой вонзилась ногтями в его плечи. Ощущения захватили его с головой настолько, что в глазах потемнело, а в ушах зашумела пульсирующая по венам кровь, что он потерял на мгновение контроль над собой. Слишком сильно и глубоко вошёл внутрь нее так, что грохнули ножки кровати об пол, вскрикнул и понял, что достиг оргазма. Вдруг Лена почувствовала, как он замер и вздрогнул всем телом, рвано выдохнув и уткнувшись носом в изгиб ее шеи. Лена ощущала его пульсирующий член внутри себя. Тяжело дыша, немец несколько секунд провёл без движения, приходя в себя. Она же в этот момент почувствовала, как тепло растекается внутри нее, а пальцы на ногах сводит приятной судорогой. Томас улыбнулся ей, нежно поцеловал и медленно вышел из неё, и девушка почувствовала, как по внутренней стороне бедра медленно потекло что-то липкое и тёплое, а внутри образовалась какая-то непривычная пустота. Шнайдер лёг рядом с ней, подгреб ее поближе к себе, уложив боком, и накрыл их обоих одеялом. Приобнял ее одной рукой, закрыл глаза и стал слушать, как бьются их сердца — быстро, почти в унисон. За окном продолжал падать снег, который уже засыпал все дороги непроходимыми сугробами. Томас с Леной теперь точно находились в плену — как в снежном, так и в плену чувств к друг другу.