Часть 1

в следующий раз слова рида о том, что коннор не человек и никогда им не будет, звучали не то как напоминание, не то как просьба. всё было так: андроид и человек сцепились по пьяни и испортили никому ничего. опять столкнулись в пустом коридоре. гэвин спросил, почему коннор такой и ведёт себя так, ну, то есть, вы понимаете, так. как? как придурок. как нашкодивший ребёнок, который пытается скрыть преступление и вести себя естественно. как подросток, который впервые попробовал травку и старается не подавать виду, что его размазало. как человек, который наступил в говно в публичном месте, но притворяется, что ничего не произошло. то есть, как придурок? да. гэвин злится; коннор терпит и объясняет, что только учится быть человеком, поэтому в качестве примера для подражания использует самых разных людей с самыми разными характерами; гэвин злится. кричит, толкает в грудь, прижимает к стене, трясёт за плечи, снова ругается. гэвин не понимает, как можно научиться быть мудаком, ведь он мудак, ну, с самого рождения. он считал, что невозможно научиться быть человеком, ведь, ну, яндекс станция, какой бы смешной и умной она ни была, не человек. коннор не человек тоже, ему и не нужно было, но он почему-то хотел. дурак. пара неловких слов, и вот детектив сидит на конноре, коннор лежит на полу, и фактически оба трезвы; наверное. метафорически человек опьянён своей ненавистью, андроид — свободой. гэвин бьёт со всей силы костяшками правой руки по идеальному лицу, левой рукой держит чужие волосы; коннор сначала пытается как-то отбиваться, не причиняя особого вреда человеку, но всё-таки случайно задевает локтём чужой нос. гэвин кричит, что пиноккио всё-таки не человек. так с чего бы андроиду стать человеком? гэвин кричит, что недостаточно просто выглядеть и говорить, как человек. гэвин кричит, что недостаточно просто притворяться. гэвин кричит, что ему надоели сказки. (гэвин не истеричка и не неуравновешенный, просто его злит, когда он что-то не понимает и когда вещи работают не так, как они должны.) коннор молчит. смотрит глазами, полными сожаления, ну, знаете, будто ему на самом деле жаль, будто это он виноват. не сопротивляется. (коннору засунули ёбаный суперкомпьютер в башку, но не научили, что чувства и мысли человека нельзя вычислить по формуле. теперь ему придётся научиться этому самому) гэвин останавливается, убирает руки от чужого лица, вытирает маленькую тоненькую струйку крови со своего, потирает переносицу и шипит совсем как змея: — если ты такой дохуя человек, почему ты не дашь мне сдачи? тебе меня жалко? боишься за репутацию? или твоя программа тебе не позволяет? ради кого ты стараешься? у коннора лицо такое, будто он сейчас расплачется. будто он натворил что-то, за что от родителей по шапке прилетит стопудов, будто впервые накурился и не может не думать о классной девочке из старшей школы, которая ему нравится, будто в первый раз надел новенькие белые эирфорсы и сразу же наступил в дерьмо. дерьмо, думает гэвин; продолжает свою тираду, скорее более уставшим голосом, нежели злобным: — человек, нормальный человек, не стал бы такое терпеть. почему ты терпишь? давай, врежь мне, сломай нос, сломай ребро, сломай руку! давай же! точно, ты ведь не человек. коннор что-то тихо бормочет, отводит взгляд, потом снова смотрит прямо в глаза напротив: — я не хочу… — да схуяли?! коннор приподнимается, тянет руки к чужому лицу, обхватывает чужие щёки и слегка прикасается губами к чужим губам. у коннора всё лицо заляпано синим тириумом, красной кровью, на скулах проявляется белый пластик. у коннора на виске не то дискотека, не то авария, не то дискотека авария. он медленно моргает, снова думает, какой он дурак. самый глупый андроид на диком западе. рид смотрит с напускным отвращением, хотя скорее с непониманием и страхом, рукавом вытирает рот. встаёт на ноги, пинает ботинком андроида, говорит что-то типо «чтоб ты сдох» и уходит. не оборачивается. коннор продолжает лежать на грязном полу в коридоре опустевшего департамента полиции детройта. на следующий день они оба не появляются на работе. когда гэвин приходит, его от одной мысли о том дне тошнит. его выворачивает в туалете, от запаха крепкого кофе кружится голова. кто-то замечает, что детектив выглядит болезненно. ну, то есть, не очень; ну, то есть, дерьмово. этим кем-то оказывается коннор. гэвин напоминает, что это его лицо. напоминает, что оно таким было и будет всегда. и, главное, напоминает, что случается, когда надоедливые андроиды лезут не в своё блядское дело, помнишь, о чём я, коннор? тебе же не отшибло к хуям память? коннор извиняется, отводит взгляд, ещё раз извиняется, говорит, что это недоразумение больше не повторится. гэвин думает, что недоразумение — то, что коннор вообще увидел свет. гэвин хочет злиться, но не может заставить себя лишний раз встать с кресла. просто бездумно смотрит в экран терминала, кое-как клацая пальцами по клавиатуре. иногда напоминает себе, что набор букв должен что-то значить, закрывает глаза, глубоко дышит, открывает глаза. ничего не меняется. хочет кричать, удаётся только обрывисто вдохнуть. он будто не спал последние несколько лет, но на самом деле — только последние несколько дней. время тянется ну просто невыносимо, так, что на стену лезть хочется. кто же знал, что всё будет так? в школе гэвину не говорили, что безостановочное терзание себя мыслями, сомнениями, страхами будет отнимать столько сил. в университете гэвина не предупреждали, что сойти с ума будет так просто, а понять причину своего безумства — почти невозможно. где в середине рабочего дня рид уходит в архив и, присев в пыльном углу в окружении коробок, засыпает на полчаса, или час, или сколько времени занимает, ну, время. просыпается от вибрации телефона — спам рассылка. хочет разбить мобильник о стену; убирает его в задний карман джинсов, предварительно отключив, и идёт досыпать рабочий день на рабочем месте. чушь какая-то, если честно. расклеился как девчонка из-за ебалы с этим андроидом. думает, может, попросить перевода в другой город, округ, штат. думает, может, найти новую работу. думает, может, пора перестать думать всякую хуйню. распихивает стопки бумажек, кладёт голову на сложенные на столе руки. на секунду позволяет себе мысль о том, что, если вдруг появится очевидный знак, что, ну, пора что-то менять, он, типо, ну, воспримет это как призыв к действию. ничего, ну, не появляется. рука легко приглаживает растрепавшиеся волосы, скользит вниз, нежно касается щеки, гладит, проводит пальцем по отросшей щетине. тихо вздыхает. не моргает. гэвин не открывает глаза, не шевелится, не дышит учащённо; лежит, как лежал, не хмурится даже. — придурок, ты знаешь, что я не сплю? — извини. руку не убирает. — в моё время тостеры не всегда могли справиться со своей основной задачей — жарить хлеб. неужели человечеству потребовалось так мало времени, чтобы наделить андроидов душой? хочется плакать. хочется кричать. хочется зажмуриться посильнее и мечтать, чтобы это был лишь сон. ничего из этого не происходит. хочется засмеяться. все отчаянно молчат. — просто дай мне шанс. — удиви меня. гэвин кладёт руку на чужую ладонь и прижимает покрепче к своей щеке. честно, он в жизни не увидит ничего ярче, чем улыбка андроида в тот момент, когда ему разрешили быть живым.