«Вы еще не поняли, с кем связались».

— Рыбка моя золотая, — вопросил Роман, озадаченно подперев ладонью подбородок, — и чего-йто мы опять наклюкиваемся? Жданов долго и тяжело выдохнул и уткнулся лбом в стол. — Я у следователя был. На этот раз мы перешли все границы, Малиновский. — Понятно. — кивнул он безразлично, и поднявшись со стула, обошел кабинет по кругу, — Смотри. Во-первых, она была пьяна, а это тоже учитывается. Во-вторых, генетическую экспертизу не делала, так что с нас взятки гладки. Ну и в-третьих, ты с Кирой разговаривал? — Причем здесь Кира? — не отрывая головы от стола, рыкнул Жданов и грохнул кулаком по столу, — Она была невинна. Ты хоть понимаешь, что мы натворили? — Смею напомнить, — возмущенно гаркнул Роман, — что до Милко я в одном месте тоже был невинен! Что-то мою задницу ты так не оплакивал, когда к нему в постель меня подкладывал! — А я тебе смею напомнить, — взорвался Андрей, вскочив с места, — что вы оба были не против! И эту идиотскую игру со святым карточным долгом тоже ты, идиот, затеял! — Прекрасно, то есть я теперь виноват. Я теперь идиот. Я! — прыснул Роман злобным смехом, — Это я тебя заставлял ее силой брать? — Нет. — ответил он упавшим голосом, и сделав крупный глоток виски, рухнул обратно в кресло. — Ну и успокойся тогда. — махнул рукой Роман, — А с Кирой поговори, может она тебе алиби даст. Сам понимаешь, если эта история в прессу просочится, оправдательный приговор для репутации ЗимаЛетто будет филькиной грамотой. — Да в гробу я их видал. — ответил Андрей, немного успокоившись. — В гробу и белых тапочках. И ЗимаЛетто, и алиби. И вас с Кирой в придачу. — Опять двадцать пять, — поморщился Роман и язвительно усмехнулся, — ну сходи к ней с цветами, предложи руку и сердце, может простит. — Какой же ты все-таки циник, друг мой. — грустно вздохнул Андрей и положил голову на руки, — Самое поганое, что мы-то отмажемся, дело вряд ли даже до суда дойдет, спасибо папочке. А девчонке жить с этим, ты понимаешь или нет, Малиновский?! — Нет, не понимаю, — хмыкнул Роман насмешливо, — ты хочешь, чтобы я тебя пожалел из-за того, что нас не посадят что-ли?

Под таким напором она задыхалась и не успевала переводить дыхание. Каждый раз, когда она не выдерживала и срывалась на рвотный рефлекс, по щеке прилетала тяжелая, обидная пощечина. Движения были острыми и грубыми, Малиновский абсолютно не церемонился: цепко и больно держал за хвост и быстрыми толчками пихал ей в глотку скользкую, соленую плоть. Из уголков ее рта на обнаженную грудь стекали две густые, вязкие нити слюны. Ослабевшая от страха, она обмякала и опускалась вниз, но всякий раз болезненный рывок за волосы возвращал ее в исходную позицию. — Твою мать! — раздраженно прошипел Роман и дернул ее за волосы наверх, заставляя встать на ноги, — Что ж ты такая неумёха — то? Уж во время минета у меня еще ни разу не падал. Иди сюда. Он схватил ее за запястье. — На, потрогай, что ты с ним сделала. Дернув ее за руку, он силой прижал ее ладошку к паху. — Давай руками работай, красавица, раз ртом не получается. — Малиновский, заканчивай. — раздался голос Жданова со стороны, — Хватит ей уже. Новый рывок за волосы, заставивший ее сделать шаг вперед. — Тебе разве не нравится? — Нравится. — ответила она с сильной одышкой. — Громче говори, — резко приказал Малиновский, — тебе нравится или не нравится то, что я с тобой делаю? — Нравится. — взвыла она из последних сил. — Понятно. Значит так, Ромео, — сказал Жданов устало, — я это слушать не собираюсь. Наиграешься — привезешь мне ключи от квартиры, я к Кире поехал. Только в порядок ее не забудь привести. Отмыть, отстирать и денег дать столько, сколько попросит. — Палыч, — окликнул он и схватив Катерину за костяшки пальцев, потряс ее рукой в воздухе, — в таких случаях еще ногти стригут и под ногтями все вычищают. — Детективов насмотрелся? Маникюрный набор в тумбочке. — И это… У тебя спринцовка есть? — В аптечке посмотри. Через пару минут входная дверь захлопнулась.

— А потом? — лицо Зорькина было белее снега. — Я попросилась в туалет. — тихо продолжала Катя, — Одну ошибку этот урод совершил. Он не стал меня караулить у двери. — она глубоко вздохнула, прикрыв глаза, — Я тогда прошмыгнула на кухню, забрала свои вещи и выбежала из квартиры. — Голышом что-ли? Пушкарева только кивнула, и закрыв лицо ладонями, мелко затряслась. Еще ни разу в жизни Зорькин не испытывал такой прожигающей внутренности ненависти. Он порывисто обнял ее, прижавшись щекой к макушке и впервые за последние двадцать лет заплакал. Тихо, почти беззвучно. — Булочек хочешь? — спросил он, смахивая слезы с лица. — Московских? — Ага. — Очень. — Ну тогда иди чайник ставь, а я туда и обратно. У разных людей гнев проявляется по-разному. Некоторые, легкие на подъем, остывают так же быстро, как и вспыхивают. Таких легко обидеть, и еще проще получить их прощение. Куда сложнее обидеть тихого человека, но страшно. Еще страшнее — обидеть и не знать об этом. Таким был Николай Зорькин. Честно говоря, до сегодняшнего дня он вообще считал, что обидеть его в принципе невозможно. Мол, конфликты, если они и есть, решаемы, а от всяческой людской подлости лучше и вовсе отмахиваться, как от назойливой мухи и отсекать подальше. Сегодня все было по-другому. Твердой походкой он шел в пекарню за любимыми Катиными булочками, а в голове крутилась только одна мысль: «Вы, сука, еще не поняли, с кем связались».