Осколки моего сознания

      Раз.       Меня окружает беспросветная тьма. Шторы задернуты намертво, но мне всё ещё мало. Если б могла — приколотила бы их к стене, чтобы не пропускали ни единого лучика света в маленькое помещение, что уже сложно назвать чьей-то комнатой. По углам этой каморки разбросаны банки от энергетиков, которые я с недавнего времени пью чуть ли не литрами, заменяя ими воду. Из шкафа валится одежда кучками, которыми я и толкаю её на деревянные полки. А на фоне, как ни в чём не бывало, идёт один из серии фильмов «Голодные игры». Возможно, это первая часть «Сойки-Пересмешницы», хоть мне и всё равно, ведь я уже давно перестала разбирать, что крутит этот зомби-ящик почти ежедневно.       Два.       Выпускаю из лёгких облако сигаретного дыма, с упоением наблюдая, как он окутывает собой всю комнату и то множество различных предметов, находящихся в ней. Чувствую, как он начинает пропитывать мою одежду, въедается под кожу и оставляет внутри меня следы своего пребывания.       Поворачиваю голову и вижу несколько окурков, которые скинула на пол, а после ловлю себя на мысли, что сигарета, зажатая меж тонких пальцев, является уже седьмой скуренной мною за несколько часов. Давай, Уокер, угробь свои лёгкие.       Три.       В тысячный раз проверяю телефон на наличие такого необходимого мне сейчас сообщения от Бенджи. Но не увидев ровным счётом ничего, бросаю мобильник рядом с собой на кровать и делаю приличную затяжку, закашливаясь. Спустя несколько не долгих минут, успокоив саднящее от кашля горло, тушу сигарету о пепельницу и оставляю её в стеклянной баночке, после складывая руки в замок на животе, устремляя пустой взгляд в белёсый потолок.       Такой образ жизни преследует меня примерно после моего пробуждения в больничной палате. Подключённой к аппаратам, что поддерживали мою жизнь всё то время, пока я была в лучшем месте, рядом с теми, кого любила всем своим сердцем.       Резко открываю глаза и лихорадочно начинаю осматриваться, не понимая, где оказалась и как сюда попала. Белый цвет стен и потолка бьёт по глазам и отправляет почти что в нокаут, заставляя жмуриться, и мне машинально хочется прикрыть лицо рукой, да только вот стоит мне попытаться поднять её, чувствую острую боль в районе локтя и вены. Перевожу на неё тревожный, перепуганный взгляд, замечая иглу и тонкую прозрачную трубку, удаляющуюся ввысь, прямо к медицинской стойке, и более не пытаюсь даже шевелить рукой.       Несколько секунд, в течение которых я пыталась понять, где, как и почему оказалась в больничной палате, протянулись, кажется, невероятно медленно, а туманная дымка, что встала передо мной непробиваемой стеной, начала исчезать. Я будто была в каком-то вакууме, из-под купола которого вдруг послышался знакомый звонкий голос, нотки удивления и радости в котором не говорили мне толком ни о чём конкретном, ведь я даже расслышать нормально ничего не смогла.       — Вики! Господи, ты очнулась! — донеслось-таки до слуха.       Подождите, что значит «очнулась»?       Начинаю судорожно оглядываться и наконец вижу отца, что несётся к койке, как ураган Катрина к ближайшим людским поселениям. А за ним быстрым шагом ко мне направляется мужчина в белом халате, и мне не нужно долго думать, чтобы понять, что это врач, который наблюдал за мной и моим состоянием.       А дальше я вновь не различаю ни одного слова, что мне пытается донести отец или незнакомый мужчина, укутанная в туман резкого осознания, снизошедшего на меня.       Всё, что со мной произошло — лишь игры подсознания.       В уголках глаз скапливаются слёзы, и я начинаю кричать. А дальше пустота и тьма.       Снова прокручиваю в голове этот злосчастный день, который проклинаю ежедневно, ежечасно и ежеминутно, думая лишь о том, что лучше было бы сдохнуть, нежели очнуться и окунуться в земную жизнь. Она захлестнула меня слишком быстро и резко, но главное — безжалостно. Я не успела понять, в какой момент она перестала щадить меня и начала окунать головой в ледяные реалии настоящего. А реальность была такова: я на Земле. Снова.       В компании ненавистных мне людей, что делают вид, будто им интересна я и моя жизнь, моё физическое и моральное состояние. Меня не выдержал даже родной отец, чего же вы втираете байки о том, насколько я вам дорога?       На мне снова тысяча и одна обязанность, но это, конечно, если жить по «правилам» и не терять смысл пребывания на этом свете. Ну и если у тебя отсутствует полнейшее безразличие к собственной жизни. А мне просто повезло, потому что я собрала целую грядку таких пунктов внутри себя. Совершенно плевать на всё.       Правда, плевать мне было не всегда.       Упав на колени, захлёбываюсь в собственных слезах, в очередной раз разрывая свою душу на мельчайшие клочки, что, похоже, никогда не смогут вновь собраться воедино.       Кричу до срыва голосовых связок, пока солёные дорожки бегут по моим щекам нескончаемым потоком.       Разбиваю руки в кровь, когда кулачками бешено колочу о пол, словно пытаясь заглушить чувства физической болью. Ни черта это не помогает. Больно всё так же.       — Это всё было всплеском твоего подсознания. Просто сон-просто сон-просто сон, — повторяю уже вторую минуту, пытаюсь донести до самой себя, одновременно покачиваясь вперёд-назад, в руках сжимая подушку до побеления костяшек. — Их не существует, Вики. Ни Мими, ни Ади, ни Сэми. И Люцифера тоже нет.       Вдох-выдох.       Яростно кидаю подушку в стену, вкладывая в это действие всю свою разбитую душу, сопровождая оглушительным криком, от которого, кажется, стены содрогаются.       — Их нет, — шепчу в полубреду. — Просто живи дальше, — легко сказать «живи дальше». Но так же легко воплотить это тогда, когда вся твоя жизнь осталась там? В твоём гребаном сне. Когда нынешняя реальность чужда и противна; когда тошнит от одной только мысли о следующем дне; в конце концов, когда единственной мыслью об освобождении из этой клетки становится та самая, что призывает залезть в петлю и затянуть верёвку потуже.       Нужна ли вообще такая жизнь?       Вдруг телефон отзывается трелью, а я со скоростью света поднимаю его с одеяла и беру в руки. Наконец получаю долгожданное сообщение и подрываюсь с места, торопясь попасть в прихожую, дабы встретить Бенджи.       Меньше чем за минуту преодолеваю расстояние от своей комнаты до входа в дом, тут же открываю дверь, приглашая приятеля войти.       — Я у тебя не задержусь, — отмечает парень, проходя и закрывая за собой массивную дверь.       — Не поверишь, но меня это даже не огорчает, — правдиво отвечаю я, склонив голову. — Принёс? — не удостоив меня ответа, Бенджи начинает копаться во внутренних карманах куртки, что-то недовольно бурча при этом под нос. Спустя несколько мгновений достаёт небольшого размера пакетик и протягивает его мне. Но только я тянусь забрать его, как он тут же выдёргивает его из моих рук.       — Во-первых, деньги, — начал он, на что я лишь закатила глаза, но взяв с тумбочки несколько помятых купюр, отдала их ему. На лице парня растянулась довольная улыбка и он кивнул своим мыслям, убирая деньги в карман.       — А во-вторых?       — А во-вторых, не переборщи, как в прошлый раз. Я по воле случая решил к тебе зайти, а ты при смерти в коридоре валяешься.       Я, снова закатив глаза, лишь ворчливо фыркнула.       — Ну, а где мне ещё брать постоянных клиентов, если ты коньки отбросишь? — усмехнулся Бенджи. — Вот и я не знаю. Ладно, я пошёл. Звони если что, — подмигнув, он вышел из дома, провожаемый моим безразличным взглядом в его слегка ссутулившуюся спину.       Сидя за кухонным столом, бездумно рассматривая гарнитур и ожидая того момента, когда меня вновь «накроет», я, сама того не хотя, начала думать о том, в какую же все-таки бездну ежедневно скатывается моя жизнь.       Серьёзно, в кого ты превратилась, Вики? В конченую наркоманку и алкоголичку, с поставленным ещё месяц назад диагнозом «депрессия». В то время, как другие только начинают жить в свои 22 года, я лишь гублю себя, свой организм и свой разум, одновременно с этим являясь человеком, который принимает наркоту, чтобы ловить галлюцинации, которые являют мне собой любимого дьявола во всей его красе.       Я скучаю по нему.       Скучаю по его прикосновениям и тёплым словам, что были сказаны в моей адрес; скучаю по его упрямству и импульсивности; скучаю по нахальным шуточкам, что так для него привычны; скучаю по страстной натуре моего Люцифера.       — Не поверишь, тоже скучаю по тебе, Уокер, — раздаётся неподалёку от меня родной голос, а я нелепо улыбаюсь, как дурочка, и поднимаю взгляд на него, стоящего у столешницы и скрестившего руки на крепкой груди. На лице его играет ухмылка, которая свела меня с ума ещё с первой встречи. Вижу его и кровь в жилах стынет.       — Привет, — поднимаюсь с места и подхожу к нему ближе, а эта дурацкая улыбка не сходит с моего лица. Словно я вижу его впервые за несколько лет, а не за пару дней.       — Ты обещала, что больше не возьмёшь эту дрянь даже в руки, — осуждает. Смотрит на меня, въедаясь взором красных зениц под кожу, обжигая своим недовольством. Вижу, как напрягаются мышцы его спины и как очертания лица принимают более четкий вид. А я лишь стою перед ним, как вкопанная, не зная, что могу и должна ответить. Мне вновь отшибло разум, ведь видеть его перед собой — это всё, что нужно мне на протяжении уже долгого времени.       Люцифер — мой личный наркотик.       — Каждая новая доза всё больше приближает тебя к могиле, Уокер, — шепчет, наклонившись к моему уху. Горячим дыханием обжигает мою шею, по-собственнически уместив руки на талии, а я плавлюсь под его решительными действиями, наблюдая за ним исподлобья.       — Я не могу без тебя, — шепчу тихо-тихо, кладя руку ему на плечо и чувствуя тепло родного тела.       — Лжёшь, — тут же отвечает он, прикусив молочную кожу на шее, прижимая меня ближе к себе, а я, поджав губы, в очередной раз ведусь на его ласки, что срабатывают на меня похлеще, чем валерьяна на котов.       — Если бы врала, не стала бы упарываться до белой горячки почти что ежедневно, — возмущённо отвечаю я, а на Люцифера эти слова действуют бешено и он отталкивает меня от себя, глядя своим испепеляющим взглядом, уничтожая меня им и сжигая полностью, заставляя пеплом по воздуху развеяться.       Злится. Недоволен мной, моей выдержкой и моим образом жизни. Люцифер никогда не желал мне такой судьбы, всегда повторял, что что бы не случилось, я не должна от него зависеть, будто бы знал. Знал, что когда-то я снова проснусь на Земле в больничной палате. Вторил мне, что привязанность — самая настоящая слабость. Что впоследствии она начнёт убивать, резать самым остро заточенным клинком по всем чувствительным местам, будет издеваться над тобой похлеще, чем кто-либо и когда-либо в жизни. Всегда учил, что нельзя отдавать кому-то всю себя, поэтому отталкивал вечно, когда понимал, что между нами всё заходит слишком далеко.       А я никогда не понимала его этих слов. Думала, что это снова дьявольская гордость, которая не позволяет ему смотреть на кого-то, как на равного себе. Обижалась на него, игнорировала, не проявляла внимания в сторону его персоны. Никогда особо не считалась с его словами и смотрела на ситуацию не так, как видит её он. Потому что не понимала. Для меня это было сродни небылицы, детской сказки. А потом я начала проигрывать. Самой себе, жизни, судьбе и всему, что окружает меня. Партия эта была долгой, а продолжается она даже сейчас. И если сначала всё было не так уж и сложно, похоже более на увлечение, то после всё пошло кувырком. Играть мы стали не на жизнь, а на смерть, и я не успела заметить, как оказалась в клетке собственных же желаний и чувств. Я влюбилась по уши, была готова пожертвовать всем и вся ради Люцифера, а теперь я жертвую собой. Ежедневно. Всё больше и больше загоняю себя в оковы зависимости, не могу и дня прожить без него, а следовательно и без новой дозы. Он недоволен мной, и я его понимаю, ведь на месте дьявола уже давно бы сняла с себя три шкуры.       Смотрю на него виновато, жалостливо так, ведь и сама понимаю всё. Боюсь сильнее завести дьявола и подействовать на него, как на быка действует красный цвет.       — Ты обещала, что не станешь мне врать. Помнишь же?       Такое, Люцифер, забыть невозможно.       Целует меня — опьяняюще, сладостно, жадно. Сводит с ума одними только губами, одновременно пробирается руками под белоснежную блузку, проводя по рёбрам и талии обжигающими ладонями, а у меня замедляется дыхание и сердце словно несколько ударов пропускает.       — Люци...       — Замолчи, Уокер, — бросает на меня гневный взгляд, из которого будто огненные искры летят. Одним резким движением рвёт блузку, что обрамляет мое тело, а пуговицы с треском сыпятся на пол под мой сдавленный выдох. Склоняется предо мной, жадно припадая к шее пылкими губами, прикусывая иногда, на что получает тихие стоны в ответ.       Тянусь к воротнику его угольной рубашки, намереваясь расстегнуть несколько верхних пуговиц, но он перехватывает мои запястья, прижимая обе руки к изголовью кровати.       — Люцифер, мать твою, — шепчу, прикрыв глаза и изогнувшись в спине навстречу его ласкам, а после чувствую, как он болезненно мои запястья сжимает, и горячее дыхание ощущаю уже у уха.       — Не смей более мне врать, Уокер, — резко выпаливает он полушёпотом, прикусив мочку уха, а я приоткрываю рот в немом стоне, чувствуя, как мурашки покрывают меня с головы до ног.       — Это была мелочь... — отзываюсь, разрушая повисшую в комнате тишину, что наполнена также моим тяжёлым дыханием, мужской злостью и звенящей похотью. Градус повышается с каждой новой секундой, вдохнуть полной грудью становится всё труднее, а я, прикусив губу, смотрю на Люцифера, не в силах даже вспомнить то, на счёт чего ему соврала — настолько сильно он сводит меня с ума и выбивает последний дух, заставляя терять рассудок каждый раз, когда мы оказываемся наедине.       — Не смей. Мне. Врать, — произносит эти слова с заметной паузой, смакуя каждое на языке. — Поняла?       — Поняла, — твержу я спустя полминуты молчания, после чего Люцифер впивается в мои губы требовательным и жадным поцелуем.       — Мы больше не сможем видеться, если я перестану, — перевожу взгляд на стол, замечая на нем пакетик с той дрянью, что я только что приняла, и вижу, что пустует он ровно наполовину. Отголоски сознания начинают подкидывать мне нравоучения Бенджи на счёт правильного расчета дозы и, вспомнив, что в прошлый раз была при смерти из-за четверти такого же по размерам пакетика, перевожу на Люцифера испуганный до ужаса взгляд, а он стоит предо мной, спокойный такой. Не переживает ни о чем, а на дне красных омутов не плещется даже крупицы волнения.       — А я говорил, Вики, — склоняет голову вбок, наблюдая за тем, как я хватаюсь за край стола обеими руками, пытаясь удержать равновесие, ведь голова резко пошла кругом. Одновременно с этим пытаюсь дышать ровно и полной грудью, ибо каждый вдох стал даваться с невероятной тяжестью.       — Люцифер... — снова пытаюсь заглотить побольше воздуха, но в горле болезненно встаёт ком, мешая нормальному дыханию. — Помоги мне, — хрипло срывается с моих уст.       — Я — твоя галлюцинация, Вики. Я ничем не могу тебе помочь, — отзывается он, окинув меня безразличным взглядом.       Мир медленно погружается во тьму, веки неистово тяжелеют, а Люцифер пропадает из помещения, и более я его в комнате не вижу. Ноги становятся ватными и я падаю на паркетный пол, в агонии стараясь схватить хоть немного воздуха, пока саднящее горло отзывается хрипами, а я начинаю терять связь с внешним миром. Я погубила саму себя. Как и пророчил мне затуманенный наркотиками рассудок. Но это скорее станет моим освобождением, нежели концом, ведь я уже давно перестала видеть во всем смысл.