Часть 1

В то мгновение — тёмное, пугающее — я испытывала жгучее желание поставить тебя на место. Это и ужасало. Когда мы встретились впервые, я сразу обратила внимание на твои глаза: вопреки твоему самомнению, они обманут кого угодно — но не меня. Я ведь вижу, что ты пытаешься спрятать, беззаботно и ловко, словно веером, прикрываясь улыбкой — всё самое тёмное и мучительное предательски ясно отражается в твоём взгляде. Во мне же ты видишь незрелую девчонку с кристально чистой душой и искренними стремлениями. Временами я задаюсь вопросом: ты глуповат и не настолько уж проницателен, насколько хочешь таковым казаться, или просто дело в том, что именно это и привлекает тебя во мне? В то мгновение, тёмное и пугающее, я испытывала жгучее желание поставить тебя на место. Чуть позднее, к моему ужасу я осознала: прицеливаясь клинком в твоё сердце, ни о чём более значимом для меня самой и остальных я ни на секунду не задумалась. Перед сном я, словно в забытьи, поднимаю вверх руки и сжимаю их, представляя, что в них твоё горло. Меня так радует, так освобождает это ощущение: твоя жизнь в моих руках, и в моих же руках возможность прервать, оборвать, убить сразу всё: и тебя, и всё то, что гложет меня. Ты ведь сам давно перестал дорожить своей жизнью, верно? Так почему же каждый раз, когда я почти дотягиваюсь до тебя, мне не хватает духу… Я сразу почувствовала, что ты приближаешься. Что-то больно укололо меня в грудь и прижало к земле; я делаю вид, что продолжаю собирать цветы. Перед моими глазами появляется рука, аккуратно срывающая последний цветок. Твой запах сплетается со сладостью растений. Радость, дарованная оправдавшимися ожиданиями? Отнюдь. Прожигающее глаза раздражение и растущая в темнейших тайниках души злоба? И снова — неверно. Так все-таки — нежность и ликование? Я не знаю, не понимаю, я теряю способность в этом всём разобраться. Если бы моё чувство долга, мой идеализм, над которым ты насмехаешься, не мешали бы мне… ...я бы схватила тебя за руку, прижала её к земле и вонзила клинок промеж твоих рёбер. ...но если быть предельно честной — насколько человек вообще способен на это… ...я хочу чувствовать тепло этой руки и греть об него своё сердце. Я осознала это желание и набралась смелости признать его, когда что-то заставило меня поднять голову и столкнуться с твоим взглядом — в нём я нашла так сильно пугавшую меня правду. Глубокая синева, вопреки ожиданиям, отдавала не смертельным холодом и одиночеством, но живостью и подвижностью морской воды. Твои рыжие, неряшливые волосы горели под вечерним солнцем Ли Юэ теплом ранней осени. Оно согревало меня. Меня согревала твоя другая, обращённая ко мне и только ко мне улыбка. Одной этой перемены хватило, чтобы я начала во всём сомневаться. Ты обнаружил моё смятение и со свойственной тебе игривой нахальностью продолжил смущать меня. Но я уже не слышала, о чём ты говорил, когда наконец обратился ко мне — твоя улыбка сломала меня. Я ведь впервые вижу её… такой. Я поднялась и скрылась под сенью дерева, надеясь остудиться в вечерней прохладе, найти покой в шелесте листвы. Но куда уж там: я снова чувствую твой запах, укрывшийся в сладости цветов, которые ты осторожно — что необычайно несвойственно для тебя — вложил в мои руки. Одного этого прикосновения хватило, чтобы я начала во всём сомневаться. — Ты меня раздражаешь, — отчеканила я, стараясь звучать как можно резче. — Я знаю, одзё-тян, знаю, — тихо рассмеявшись, произнёс Тарталья, ожидая, когда я наконец посмотрю в его глаза. Он, как ни в чём не бывало, расслабленно прильнул спиной к дереву, касаясь моего плеча. Но я не спешу поднимать голову, явно опасаясь чего-то. Вглядываюсь в глазурные лилии, ловлю их тонкий аромат и всё равно слышу его — особенный. «Чего-то? Люмин, милая, будь, наконец, честна с собой» — горько усмехнулась я про себя. — Я ведь всё знаю. Последнюю фразу он произнёс так тихо, но чётко, что я лишь утвердилась в желании любой ценой избегать его глаз. Тарталья вдруг коснулся моей спины — это прикосновение обожгло меня — и схватил мой клинок. От неожиданности я резко повернулась в его сторону, мысленно обругав себя за беспечность. Тарталья же, изображая неподдельный интерес, всего-лишь — «пока что всего-лишь», подумалось мне, — изучал меч. — Занятная вещица. Даже забавно, что именно ей ты чуть не прикончила меня. Он звучал предельно беззаботно, без тени злой насмешки. И всё же я, услышав эти слова, ожидала, что меня обдаст лютым холодом, когда я взгляну на его лицо. Я даже выбросила букет и приготовилась к тому, чтобы рывком выхватить меч. Но Тарталья, натянуто улыбаясь, сам отдал его мне — хотя убирать свои руки с моих не спешил. — Ты сегодня какой-то странный, — вырвалось. Впрочем, мне стало легче. — Тебе кажется. Чайльд направил остриё клинка в свою грудь — туда, где находилось его съеденное тьмой сердце. Я сильнее сжала рукоять и мрачно вгляделась сначала туда, куда указывал клинок, затем — в его лицо. Он пронзал меня своими глазами — добрыми и пугающими — вернее, чем мог бы сделать это моим же мечом. — Не об этом ли ты задумалась, одзё-тян, когда перестала слушать меня? Как голос человека может звучать так нежно и холодно одновременно? «Я ведь всё знаю» — эхом отдалось в моей голове. Он отпустил мои руки и обнял меня — между нами осталось обжигающее кожу лезвие. — Мне нравится обнимать тебя, одзё-тян, — прошептал он, поправляя прядь моих волос, — но ты ведь знаешь, что мне нравится больше?