6. Логофет из подземелья

      Извлечение машины из гаража обратно на свет божий выжало из Ральфа последние капли спокойствия, накопленного за день. Оно улетучивалось гораздо быстрее, чем задерживалось. Но гнев ведь тоже грех, поэтому Ральфу стоило огромных усилий не поддаться ему. Вместо этого он, оставив машину на улице и вернув на своё законное место сигнализацию, направился в дом.       На его взгляд, гараж изнутри выглядел ужасно. Неужели Влад настолько пропил мозги, что не смог догадаться, что гаражом ни разу не пользовались? Или Владу, скорее всего показалось, что Ральф хочет взять его на слабо, вот и результат. А чего он ещё мог ожидать от такого, как Назаров? Влад иногда бывает удивительно целеустремлённым и твердолобым, но чаще всего тогда, когда не надо. Во всяком случае, Ральф решил больше не шутить с Назаровым настолько серьёзно, неизвестно, чем обернётся следующая подобная шутка. Да и вообще, как он ещё умудрялся тогда шутить, когда предполагал, что поход в лес должен был хоть как кончиться хреново. Всё-таки и у него мозг иногда даёт сбой. А это в его положении очень и очень плохо. Сейчас в его положении единственное, что нужно делать, так это только думать.       Но думать, как бы половчее облапошить Таранова, чтобы он даже не собирался их в чём-то подозревать, было очень сложно. К тому же, что весьма успешно подливало масла в огонь, у отца Ральфа к шефу полиции были собственные счёты. Породила их недавняя свистопляска с известной в криминальных и охранительных кругах мошенницей Веронией Денисовой, находившейся сейчас в тюрьме и по слухам имевшая сестру, местоположения которой никто не знал.       Но Ральфа заботила не безвестная сестра Веронии и даже не сам шеф полиции. Он мучительно и напряжённо раздумывал над тем вариантом событий, когда их с Владом, как возможных подозреваемых, пригласят в суд. Знакомых адвокатов у Аллена не было, да и откуда им быть, собственно. В прошлый раз неприятное дело с Тарановым удалось замять лишь собственными силами да и то пустив в ход всевозможные словесные фокусы, в том числе и божественный дар убеждения. Но сейчас ситуация выстраивалась сложная с перспективами далеко не жизнерадостными.       Влада, который оказался довольно-таки талантливым предателем и стукачом, Ральфу всё равно было жаль. Хоть такой человек и может бросить в любую минуту в опасной ситуации, Аллен из-за неизвестно откуда взявшегося чувства ответственности за ближнего своего не мог оставить Влада на произвол судьбы. Поэтому сейчас ему приходилось думать за двоих, к чему за прошлую свою обездоленную жизнь он не привык.       Оказавшись в коридоре и чуть не столкнувшись с Макаровым, зачем-то совершающим поход на кухню, Ральф почувствовал стремительно надвигающуюся беспричинную агрессию. Он старался не смотреть тому в глаза, попросту боясь наткнуться на неверие или даже тихую подозрительную ненависть. Евгений же, пересидев в отведённой ему комнате критический момент своей жизни, слегка успокоился. Но он всё равно ходил, шатаясь по сторонам, как сомнамбула, и являл собой зрелище довольно жалкое и неприятное. Вся его самоуверенность вмиг куда-то улетучилась, оставив вместо себя тоску и бессилие, а Ральф в свою очередь не собирался тратить своё бесценное внимание на это ходячее недоразумение.       Священнику оставалось только удивляться самому себе: и когда это он успел докатиться до такого, когда начал пускать себе в дом романтичных бизнесменов, которых и знает-то от силы один день. Такого вздора не случалось в самом начале даже с Владом. Однако Аллен тогда чрезмерно удивился, что его хочет склеить парень. Да к тому ещё и бизнесмен, у которого деньги торчали чуть ли не из ушей. К чести Ральфа, он не стал бежать, спотыкаясь, навстречу сомнительному счастью, а решил понаблюдать за фееричным молодым человеком со стороны. Всё-таки, когда в жизни кончается время забав и мечтаний, то бишь вступает в права неумолимый и заслуженный тридцатник, начинаешь смотреть на вещи степенно и адекватно, тем более любовные.       Впрочем, уже через месяц после знакомства Аллен сумел благополучно задвинуть на задний план то, что он священник, секс, в общем-то, грех, а Бог смотрит на него со своих небес и, возможно, с укором качает головой. Но Ральф в целом и не волновался, что за свои грехи может попасть в ад, по одной простой причине, — в том, что Рай и Ад не существуют, он был уверен настолько же, насколько в общеизвестном факте, что вода мокрая.       Однако это не мешало ему верить в Бога, как в своего собственного отца, но воспринимал он его исключительно, как вездесущую божественную сущность, способную пребывать как и в определённом месте, так и в душах каждого из людей. В искренних молитвах Ральф видел больше смысла, чем в отъявленном фанатизме, поэтому повёрнутых на благочестии верующих особо не жаловал. Аллен не имел каких-то собственных убеждений, куда именно попадают души умерших, но доктрина, плотно засевшая в логическом мышлении людей, будто все они улетают на небеса, повергала его в шок. Шизофренические заверения фанатиков, что люди после смерти попадают на небо, разгуливают там по облакам с арфами подмышкой и счастливо машут крылышками, были для Аллена минимум бредом больного горячкой. Не более чем к очень грустным шуткам он относил такие популярные выражения, вроде «все там будем», «Бог дал, Бог и взял» и «им всё-таки лучше, чем нам». К смерти Ральф относился спокойно, как к чему-то неизбежному, и совершенно точно знал, что не будет жалеть, наступи его час раньше, чем он ожидал, возможно, даже планировал. А ужаснее и страшнее всего на свете для Аллена была насильственная смерть.       Он и сам не знал, почему вспомнил именно про смерть, когда наблюдал за Евгением. Может быть, потому, что Макаров-младший активно продолжал выдавливать из себя ауру глубокого и неизбывного страдания, которое навалилось на него в единую минуту и словно придавило, пригвоздило к земле.       Под потолком горела одинокая лампочка в ореоле светло-жёлтого плафона. Ральф стоял около стола напротив Евгения и уже начинал подозревать, что тому сейчас необходим алкоголь. Много алкоголя. Это простое человеческое желание так явно читалось в серых печальных глазах, что Аллен действительно не поленился, сходил в закрома, оставляемые на всякий случай до лучших времён. Ральф слишком хорошо знал Влада, чтобы заранее не подготовиться к его набегам. Но сейчас его запасы пригодились для другого. Точно такого же несчастного другого.       Ральфу казалось, что он незаметно попал в какой-то замкнутый круг, который оглушил его и заставил подчиняться своим правилам, никому до поры не известным. Смерть Анны Назаровой не стала чем-то из ряда вон, но позорная кончина Яна Макарова насторожила священника. Какое-то внутреннее чутьё ему подсказывало, что эта смерть не последняя, по крайней мере, на его памяти. И не факт, что странный и хладнокровный убийца, которому понравилось выковыривать глаза, успокоится.       Вскоре Аллену надоело наблюдать за Евгением, самозабвенно поглощающим алкоголь. Но даже из этого неприглядного действия Ральф вынес кое-какие выводы. Теперь ему было ясно, что Макаров-младший жертва своих амбиций и любитель показать всем, какой он сильный и независимый. На деле же он оказался самым обыкновенным юношей, до конца не избавившимся от своих детских страхов.       Священник налил себе в стакан холодной воды и мрачно уставился на бизнесмена.       — Если есть вопросы, спрашивай сейчас.       Евгений оторвался от горлышка бутылки с дешёвым алкоголем, на вид выглядящим подозрительно, и невменяемо пожал плечами. В глазах его мелькнула затушенная недавно ненависть.       — Это чушь, — промямлил он. — Зачем ты рассказал мне? Ты же врёшь. Я всё равно узнаю, что ты врёшь. Пока я не увижу его своими собственными глазами, не надейся даже, что я тебе поверю.       — Я в этом не нуждаюсь, — холодно ответил Ральф. — Я не за этим сюда тебя привёл. Скоро ночь, а ты вполне мог бы переночевать в машине. Охрану ведь с собой приволок, чего сразу не сказал?       — Не хочу. Мне нужно отдохнуть и выспаться. Ещё мне надо… — он запнулся, замаскировал растерянность под кашель. — В общем, завтра я уже буду в Ессентуках.       — Пойдёшь к Таранову?       — Не обязательно к нему.       — Мне казалось, что твой брат был с ним в хороших отношениях.       — К сожалению, тебе не показалось, — наигранно вздохнул Макаров, тут же неожиданно возвращаясь к своей привычной манере разговора. — Знаешь, я всегда был в своей семье крайним. Брат проводил с Германом намного больше времени, чем со мной. Я тебе говорил, что я никого не люблю, но, правду говорят, в критические и переломные моменты люди показывают свою истинную суть. Не знаю, может быть, брат сейчас жив, а ты специально мне наврал с каким-то своим чрезвычайно злым умыслом. Мой брат никогда не был ангелом, но сейчас я чувствую себя чрезвычайно одиноким. Это, наверное, потому…       — Довольно с тебя вранья, — Аллен равнодушно махнул рукой и сел на табурет, так и не отпив из стакана. — Я за несколько лет столько лжи наслушался, что уже тошнит. И, поверь мне, врать священнику — это всё равно что смотреть в телескоп на солнце.       Евгений даже не смутился. Он ухмыльнулся и, наклонившись к Ральфу как можно ближе, злорадно и быстро зашептал:       — Мне здесь ни черта не надо. Но вот за брата тебя могут потрепать. И не дай бог, ты окажешься виноватым, Таранов сущий волк, всем это известно, он спустит с тебя три шкуры, и даже не посмотрит, что ты священник. Ещё у меня есть сомнения, настоящий ли ты священник? Уж больно подозрительно, что ты по своей воле отказался от всех моральных благ. Ты не похож на идиота.       — Что за бред сумасшедшего? — презрительно прокомментировал Ральф. — Ещё утром ты произвёл на меня приятное впечатление, но сейчас единственное, что я хочу, так это избавиться от тебя.       — Как трогательно, — Макаров допил остатки алкоголя из бутылки. — Ты, конечно, чудо. Но у меня к тебе нет никакой жалости, — он жёстко посмотрел в глаза напротив. — Куда ты спрятал труп?       Лицо Ральфа не изменилось. Он медленно потянулся к стакану.       — За кого ты меня принимаешь?       — Не надо мне в лицо плескать воду. Ты боишься Таранова.       Никакого результата Макаров со стороны Аллена не заимел и слегка сконфузился. Взгляд священника стал колючим и жестоким.       — Если бы ты вправду считал меня убийцей, то не сидел бы здесь.       Евгений предпочёл не отвечать на это, переведя тему совсем в другое русло.       — Твой друг, который Влад, меня заинтересовал. Конечно, с первого взгляда видно, что он тот ещё слизняк и прохвост. Но что-то в нём есть. Не зря же его звали к себе бывшие конкуренты. Кстати, год назад это ведь он чуть тебя в тюрьму не упрятал? Ну, не совсем он. Таранов был уверен, что ты умышленно скрываешь в своей… цитадели преступницу. Ты не удержался и вкусил запретный плод. И как оно?       Аллен встал и отвернулся к окну. А Макаров-то, мерзавец, давил на больное. Ральф до сих пор не мог спокойно думать о том, что случилось год назад. Поэтому он старался как можно реже вспоминать свои неудавшиеся отношения. Верония понимала его лучше любого другого человека. Ральф впервые нашёл родственную душу, и настолько его обезоружили и оглушили тогда, когда в церковь ворвался наряд полиции и увёл Денисову в карету с решёткой. Известие, что за укрывательство особо опасных преступников вполне можно угодить туда же, куда и Верония, заставило Ральфа срочно выкручиваться из ситуации.       То, что он поселил в своей церкви мошенницу, знал всего лишь один человек на свете. Волнение Влада, его коленная трясогузка при виде людей в погонах, не оставили Ральфу иных догадок. Веронию сдал, безусловно, Назаров. Ральфу понадобилось тогда несколько дней, чтобы прийти в себя после откровенного и неприкрытого предательства.       Аллен сжал кулаки в карманах, созерцая в приоткрытое окно клочок асфальта и тёмные верхушки рощи на фоне ночного звёздного неба. Потеря дорогого человека, за короткое время ставшего почти спасением от всего мира, до сих пор грызла его изнутри не прекращающейся тупой болью.       Евгений мстительно и удовлетворённо ухмыльнулся.       — Спрячь свои желваки куда подальше, — он, будто забыв о своём собственном несчастье, даже прихлопнул в ладоши. — Так-так-так, я нашёл у тебя слабое место. Теперь я догадался, что ты отлично знал, кого именно прячешь у себя под рясой, — он мерзко хихикнул. — Ой, а Герман-то как обрадуется, когда узнает. Тогда он точно с тебя не слезет.       — Всё сказал? — справившись с гневом, Ральф нарочито спокойно повернулся к Макарову. — А теперь уходи отсюда. Переночуешь, как я говорил, в машине. Ты мне надоел. Делать тебе больше здесь нечего.       Евгений сделал испуганные глаза.       — Так ведь моя охрана у рощи…       — Мне плевать. Не пьяный, дойдёшь.       — Я не могу уйти. Если я тебя разозлил, то прости, это вышло случайно.       — Я сказал, чтобы ты уходил. А ещё ты кое в чём не прав. Слизняк и прохвост не Влад, — Аллен улыбнулся снисходительно и неприятно, — а ты.       Макаров внезапно будто уменьшился, сцепил руки в замок и затравленно посмотрел на священника.       — Да с чего такие выводы? Мы знакомы всего день, а ты уже обзываться…       — Вот именно, что день. Ты не мой хороший знакомый и даже не друг, чтобы у меня был резон пускать тебя на ночёвку. Поэтому уходи. Где дверь, ты знаешь.       Евгений вскочил.       — Ральф, да ты что, а? Ну, в самом деле, ч-что на тебя нашло? Нормально же разговаривали.       — Наш разговор с самого начала невозможно было назвать нормальным. Уходи.       — Объясни мне, — бизнесмен схватил Ральфа за плечо, но тот брезгливо дёрнул им и отошёл.       — Сколько раз мне ещё повторить, чтобы ты ушёл? Ты выглядишь подозрительно, говоришь вообще сущий вздор, считаешь меня убийцей, да и с братом-то ты не в таких уж счастливых взаимоотношениях, раз ты не стал дальше про него расспрашивать. Да с таким, как ты, всякому будет не по себе оставаться в одном доме. Повторяю в пятый раз. У-хо-ди.       — А если не уйду?       — Значит, повторишь участь своей виолончели. Которой, кстати говоря, никогда и не существовало. Тут и река есть рядом.       Евгений обиженно поджал губы.       — Я уже успел пожалеть, что связался с тобой.       — Поверь, я полностью разделяю твои чувства. Самому бы себя никогда не знать.       — Ты не поменяешь своего решения?       — Какая буква тебе неясна в слове «уходи»?       — Вот тебе и хвалёная американская толерантность. Ты, кстати, хорошо говоришь по-русски.       — Было время попрактиковаться.       — Что, выгнали из гостеприимной Америки?       — Я не шутил про виолончель.       — Хорошо, я уйду. Сегодня. Можешь не волноваться.       Евгений вздохнул настолько тяжко, насколько был способен. Аллен лишь безразлично кивнул, пройдя мимо бизнесмена так близко, будто тот был пустым местом. Через минуту на втором этаже шаги затихли.       Макаров поморщился и стиснул зубы, боясь расплакаться, как последний сопливый ребёнок. Он сжал в руке полную бутылку с недорогим коньяком. Если только священник не врёт, то Ян… то его брат…       — Чёрт!       В последний момент Евгений удержал себя от того, чтобы в бешенстве не швырнуть бутылку с коньяком об пол. Пришлось бы потом всё убирать самому. Поэтому он мстительно открыл бутылку и перевернул её над раковиной. Наверное, не лучшая идея разбазаривать чужой алкоголь, но плевать.       Макаров проделал все те манипуляции и звуки, которыми обычно сопровождается любой уход человека из дома. Он прошёл несколько раз взад-вперёд по коридору, демонстративно щёлкнул выключателем на кухне, пошуршал своим пальто, надеясь, что Ральф наверху всё слышит, и хлопнул дверью, изобразив напоследок громкие шаги. Несколько минут ничего не происходило, но потом на втором этаже послышался звон чего-то с силой разбитого о пол и несколько нецензурных выражений, недостойных приличного человека и, тем более, священнослужителя. Евгений понимающе и насмешливо вытянул губы. У кого-то ещё, кроме него, был тяжёлый день. Вниз Ральф так и не спустился.       Он тихо прокрался обратно на кухню и сел в ожидании, пока ходьба наверху закончится, и можно будет спокойно сделать то, что собирался. Евгений только сейчас вспомнил о возможном синяке, который, скорее всего, должен появиться в ближайшее время из-за дурацкой инициативы священника. Удар виском о дерево должен был кончиться более плачевно, если бы Аллен не рассчитал силы, но гадёныш-то имеет понятие о мерах перевоспитания. Уж не работал ли он в каких-нибудь правоохранительных органах?       Макаров вытащил из морозилки первый попавшийся пакет и аккуратно приложил его к виску. Холод неприятно разлился по коже головы, но Евгений счёт нужным не обращать на это внимания.       Ну ничего, он ещё выполнит поручение так, что даже сам Таранов обзавидуется. Главная зацепка есть: ключ от церковного подвала Ральф таскал всегда с собой. Казалось бы, зачем, если там больше ничего нет, кроме зелёной картошки да глубоких ям с перерытой землёй, в которой лежали зимой овощи? Стоп… Ямы?       Евгений просидел на кухне у священника почти всю ночь, уже не замечая тягучего и терпкого запаха ладана, разлитого в воздухе по всему дому. Никаких сигналов от охраны не поступало, но его это никоим образом не настораживало. Главное, сделать всё как можно более конфиденциально и хорошо. Такое доверие со стороны шефа полиции указывало на прямые надежды, возлагаемые на Макарова, чему последний очень радовался. Но внезапная смерть брата сейчас засела невыносимым комком рыданий где-то под сердцем, поэтому Евгений как никогда был близок к нервному срыву. Он не знал, плакать ему или смеяться. Вроде бы впереди — в случае успеха — халявные финансовые средства, но вся его жизнь как-то в один момент померкла. А всё из-за этого дрянного священника, возомнившего себя неизвестно кем и заставившего его страдать по брату. Раз тот до сих пор не явился, значит, Аллен говорил правду.       Из окна уже виднелся девственно-малиновый рассвет, и он решил, что срочно надо действовать. Таранову о случившемся он успеет сообщить. Как только приедет обратно в Ессентуки, вот прям решительно сообщит, с глазу на глаз. И если только выяснится, что убийца священник, он не позволит сразу посадить его в тюрьму. Сначала он его задушит, собственноручно.       Макаров бросил взгляд на темнеющую в коридоре лестницу. Решимость смешалась в крови с алкоголем, и Евгения по наитию потянуло к тёмным ступенькам. Беспорядочно бросив на стол подтаявший пакет, он на ощупь, стараясь производить как можно меньше шума, провёл руками по каждой ступеньке с обратной стороны, убедился, что никаких крючков на них нет и повернул в сторону двери. В чёрном пальто кроме какого-то ножика, телефона и двух карамелек больше ничего не оказалось. Значит, остаётся одно.       Он задержал взгляд на часах, висящих на стене в коридоре, и ему почему-то вдруг захотелось остановиться, ничего не предпринимать, прочувствовать свою собственную жизнь, которую, как ему казалось, он уже знал вдоль и поперёк. Но что-то его всё равно смущало. Хотелось подумать о чём-то главном, истинном, и прекратить эту всю бессмысленную пляску среди интриг.       Но Макаров поспешно сбросил с себя наваждение, как мокрую одежду, и двинулся к своей сегодняшней цели. Ральф уже должен был спать, потому что всякий нормальный человек, даже если он священник, в такое время уже спит.       Евгений, крадучись, как вор, поднялся на второй этаж, следя за тем, чтобы ни одна ступенька не скрипнула, хотя буквально несколько часов назад исходил её вдоль и поперёк. Комната Ральфа была в самом конце узкого коридора, застеленного длинной бордовой дорожкой, поэтому его шагов было не слышно. Макарова била какая-то лихорадочная дрожь в предчувствии чего-то интригующего и, в какой-то степени, опасного, поэтому нервная и страдальческая ухмылка не сходила с его лица.       Не скрывая перед самим собой вмиг охватившего его трепета, Евгений взялся за ручку. Холодный металл слегка отрезвил, и Макаров толкнул ладонью дверь. Но та почему-то не поддалась, и его вот-вот готова была захлестнуть паника, что священник всё-таки заперся. Вскоре на полу обнаружился ковёр, тёмный и тяжелый. Евгений медленно открыл дверь, осторожно слушая её шуршание по плотно прилегающему ковру, и сделал первый неуверенный шаг в чужую комнату.       Отчётливо видный на фоне окна, за которым занимался рассвет, на кровати явно угадывался силуэт священника. Одеяло на его груди мерно вздымалось, и Макаров пару минут не отводил от спящего Ральфа глаз. Почему-то было странно видеть этого человека спящим. Впрочем, как уже успел понять Евгений, Алена особо не терзали какие-то предчувствия: он спал очень тихо, не производя никаких звуков. Вошедший долго прислушивался к окружающей его тишине, но так ничего и не услышал.       В комнате было темно, даже несмотря на свет из окна, поэтому приходилось ориентироваться по очертаниям предметов, чтобы что-нибудь ненароком не задеть. Евгений не составлял по пути плана, как именно будет красть у Ральфа ключ, но решимость не покидала его ни на секунду. Главное — сделать вначале самое сложное. У этих святош непонятно что творится в голове, так что Аллен вполне мог запихать ключ под подушку, чтобы уж наверняка.       С замиранием сердца Евгений подошёл к кровати, совершенно не заботясь о том, что ступает по ковру в пыльной обуви, но это его сейчас и не могло волновать. На беду Макарова, кровать оказалась двуспальной, и Ральф, не отказывая себе в удобствах, лежал прямо посередине. Белизна простыней, хорошо видимая даже при такой нехватке света, смутила Евгения, но он всё же опёрся коленом в край кровати. Тихо, на руках, он приблизился к ничего не подозревающему Ральфу.       Из окна падал мягкий, слегка голубоватый свет, единственной преградой для которого служили плотные синие шторы. Но даже при таком ничтожном освещении Макарову были видны черты лица священника и края белой подушки, под которой, возможно, и находился ключ, ради которого он жертвует своим моральным здоровьем. Но моральное здоровье, вообще-то, в любую минуту могло дать сбой.       Стоило Евгению коснуться подушки, как Ральф повернул голову прямо в его сторону. Сотни самых ужасных мыслей пронеслись в голове Макарова в ту минуту, но ни за одну из них он не имел желания цепляться и додумывать. Но одно было ясно предельно: что может подумать священник, если вдруг проснётся и увидит его в своей кровати. Объясняй ему потом, что ты не из «этих». Да, комичная ситуация бы получилась, если бы не была такой страшной.       Однако Ральф продолжал спать. Губы его приоткрылись, и он издал какой-то вопросительно-томный вздох. Евгений целую минуту ничего не делал, даже, казалось, не дышал, а потом нахмурился. Хоть Аллен и умудрился за один день посеять в Макарове ненависть к себе, тот его всё равно жалел. Наверное, ему снится какая-нибудь красивая девушка из прошлой жизни, ведь Ральф, как мужчина, хоть как должен был соскучиться по женской ласке. И чего он в своей Америке не остался?       Дыхание Ральфа почему-то сбилось, и он пробормотал во сне что-то невнятное, но Евгений и не вдавался в подробности. Он быстро, стараясь унять откуда-то взявшуюся дрожь в коленях, скользнул рукой под подушку. К его удивлению и разочарованию, там ничего не оказалось. Но следующая выходка Аллена заставила душу Макарова посетить пятки. Ральф схватил Евгения за руку, медленно выползающую из-под подушки, и перевернулся на левый бок.       Макаров от удивления и шока перестал дрожать, полностью покорившись своей невесёлой участи, и даже не попытался отнять свою руку. Он опустил голову и, замерев, как изваяние, ждал витиеватой нецензурной ругани. О том, что он с треском и шиком провалил задание, ему не хотелось даже думать.       Но ничего не произошло.       Евгений осмелился приоткрыть глаза, чувствуя, как ослабевает хватка Ральфа. Он подумал, что сегодня ему невероятно и как-то необычно везёт: Аллен не проснулся. Макаров осторожно высвободил своё запястье и слез с кровати, по пути задев небольшую тумбочку. Тумбочка покачнулась, звякнув внутри чем-то металлическим, но устояла, к великой радости Евгения. Но звук его заинтересовал. Он медленно провёл рукой по поверхности, ничего там не не нашёл, нащупал круглую ручку небольшого ящичка и с опаской потянул на себя. Ящичек, на удивление, выдвинулся бесшумно.       Не отводя глаз от спящего Ральфа, Евгений тихо скользнул ладонью внутрь. Напряжение уже давало о себе знать болезненной и навязчивой пульсацией где-то в горле, но в следующую минуту бизнесмен еле удержал себя от торжествующего возгласа. Пальцы наткнулись на что-то небольшое и холодное. Действительно, среди вороха каких-то бумаг, карточек, ручек, блокнотов и связки маленьких брелков был ключ. Несомненно, это он.       Старательно подавляя рвущиеся наружу гордость и радость, Евгений снова дал волю своей ненависти. Он с неприкрытой неприязнью торжествующе оглядел спящего Аллена. К его решимости прибавилась сладостная жажда мести и совсем уж безумная догадка, что священник мог держать его брата в подвале.       Возможно, даже уже мёртвого.       Макаров замахнулся на Ральфа, но вовремя вспомнил, что нельзя давать волю своим чувствам. Он мстительно вытащил наугад одну из бумаг, сунул её в карман, и захлопнул ящичек, не заботясь, что священник от резкого звука может проснуться.       Покидал комнату Макаров с чувством выполненного долга, прижимая ключ чуть ли не к сердцу, напряжение уже не давило на виски, и дышать можно было спокойно. Полдела сделано, половина пути пройдена. Может быть, ещё и не половина, но самое сложное, по крайней мере, сделано.       Сорвав с вешалки красное пальто и дипломат, Евгений вышел на улицу и вдохнул майский воздух с такой жадностью, будто не было сейчас в мире ничего этого важнее. Холодные вечерние ароматы, запах листьев, благоухание цветов на клумбах в саду, — всё необычно будоражило нервы. Этот короткий миг, в который он стряхнул с себя напряжение, показался ему таким ярким, что прежние жизненные интересы внезапно померкли. Почему-то именно сейчас он осознал жизнь такой — переменчивой, желанной, сладкой, насыщенной событиями. Ему теперь стало жаль самого себя. Хотелось плакать, кричать, бросить к чертям всю эту свистопляску с дурацким заданием.       Где-то далеко раздался вой настолько тоскливый, что у Евгения сердце сжалось само собой. Он торопливо, стараясь не смотреть на одинокие и разрозненные лучи солнца, несмело возвышающиеся над, по-прежнему тёмными, верхушками сосен и елей. Наверное, вой был всего лишь эхом, но Макаров неестественно для себя напрягся и пошёл быстрее. По правую руку плыли покосившиеся заборы, чьи-то забытые клумбы, обветшавшие, со слезшей краской, лавочки, редкие магазины, больше напоминающие старые ларьки, и только-только распускающиеся яблони, готовые через месяц-другой дать кислые и несъедобные плоды.       Евгений по пути, на быстром шагу, надел на себя узкое пальто. Он, больше для собственного спокойствия, чем для реальной конспирации, надел на голову помятую чёрную шляпу, извлечённую из дипломата, и серый короткий шарф. На дороге в такую рань ему, ожидаемо, никто не встретился, и это играло на руку новоиспечённому жулику.       Вдали показались маленькие главки церкви, и Евгений в предвкушении сжал небольшой ключ в своей руке посильнее. Дорога была ещё темна, когда солнце скользнуло по старым крышам, верхушкам кустарников и столбам, опутанным замысловатой паутиной проводов.       Всё вокруг просыпалось и пело, лишь одна душа Макарова-младшего как-то в одночасье стала увядать, прекратила свою восторженную песню свободе и замолчала, тревожно затаившись где-то под сердцем, самозабвенно отбивающим чечётку. Евгений, вопреки своим принципам, ссутулился, до боли сжал в руке ключ, чувствуя, что счастливо для него эта короткая история не закончится.       Ещё не успев толком начаться, рассвет засверкал всеми оттенками оранжевого и красного цветов, коснулся асфальтовой дороги, травы и одуванчиков, растущих на обочине, согревая и полностью прогоняя тягучую тьму. Макаров прикрылся левой рукой от назойливого солнца, и то, словно смутившись, что одиноко бредущий по дороге человек не разделяет его чувств, более того, сам ему не радуется, стыдливо спряталось за верхушку высокого дуба.       Мысли, одна другой страшней, разъедали Евгения изнутри, поражая разум, заставляя сердце боязливо трепетать. Тени становились короче, солнце снова назойливо выглянуло из-за деревьев и светило мягко и нежно, небо было почти безоблачным, лишь маленькие белые барашки медленно плыли где-то у самого горизонта.       Евгений старался больше никуда не смотреть, кроме как себе под ноги. Утреннее пробуждение окружающего мира ничуть его не трогало. Лишь на задворках сознания билась одинокая и хаотичная мысль, что он делает что-то неправильное и рискованное. С каждой минутой всё сильнее хотелось вернуться к Ральфу с повинной, что, мол, вот я, такой-сякой, украл у тебя ключ, потому что Таранов подозревает тебя в возможных противоправных действиях, дескать, помнит, что случилось в прошлом году, и поэтому поручил мне пошарить у тебя в церкви, авось что и найдётся.       Но это было самой идиотской глупостью, что только можно придумать. Во-первых, он провалит задание и его спишут со счетов, во-вторых, таким образом он прямо или косвенно подставит Таранова, который сам больше всего боялся одного: как бы некий священник Ральф Аллен не стал ему врагом, иначе плакала его карьера и награбленные честным путём финансы. И, в-третьих, задание имело свою собственную секретность, и именно поэтому Макаров совершал поход в церковь пешком, в тайне от своей собственной охраны, которая сейчас, скорее всего, сидит в машинах и кукует от скуки, раскладывая свой любимый пасьянс.       Макаров почему-то затрясшимися руками медленно толкнул незапертые двери внутрь. Отлично, раз священник не запирает церковь, даже в такой глухомани, то внутри, по крайней мере, снаружи, нет никакой дорогостоящей утвари. Догадки подтверждались. Всё самое интересное крылось в подвале. Внутри горело множество свечей, и выглядели они так, словно их только что зажгли, хотя никаких доказательств того, что монашки остались здесь, не было.       Несмело ступив на то же самое место, по которому он ещё так уверенно проходил утром в окружении секьюрити, Евгений слегка пошатнулся. Голова закружилась внезапно, и он автоматически, стараясь удержать равновесие, схватился за первую попавшуюся скамейку. Кажется, на этой самой скамейке сидел Ральф, отчего-то в первую их встречу впав в транс. Странный, очень странный священник.       В следующую минуту Евгения осенило: головокружение, скорее всего, могло случиться от обилия ладана, разлитого по воздуху в доме Аллена. Теперь понятно, почему он так быстро ушёл из кухни и стоял у открытого окна. Всё предусмотрел, поганец. Откуда Макарову знать, может быть, Ральф и знал, что, вопреки заверениям и ему назло, бизнесмен останется в доме.       Эта маленькая и, несомненно, глупая месть рассмешила Евгения, и он, перебарывая головокружение, которое по странному и необъяснимому наитию никак не трогало его в дороге, дошёл до самой лестницы, как вдруг на ней за высокой узкой дверью мелькнуло чёрно-белое пятно. Макаров помотал головой, взглянул туда же ещё раз, но ничего подобного не заметил. Но зато он услышал лёгкие шаги, которые могли принадлежать только ребёнку, потому что только дети передвигаются так тихо и быстро, будучи замеченными со своего наблюдательного поста.       Евгений взбежал по лестнице, уже по пути додумывая мысль, откуда здесь могли вообще взяться дети. Он добежал лишь до первого лестничного пролёта, как тут же, за ним, мелькнула чёрная ткань. От него кто-то старательно убегал, и с первого взгляда можно было понять, что это взрослый человек.       Макаров усмехнулся. Ну, раз это застенчивое существо хочет убегать, пусть убегает, он не будет преследовать его. В самом деле, не в догонялки же он пришёл сюда играть.       Головокружение тут же, на лестнице, снова дало о себе знать уже назойливой ноющей болью где-то в голове, и Евгений поспешно спустился вниз, держась за перила левой рукой, переложив дипломат в правую.       Дверь, замаскированная небрежно и не старательно, обнаружилась прямо под лестницей. Макаров отдёрнул тёмную плотную ткань, скрывающую толстую дубовую дверь, оббитую коваными железными прутьями. Замочная скважина находилась низко, и для удобства Евгению пришлось наклоняться, чтобы попасть ключом, куда надо, тем более, продвижение дела усложняло головокружение. Провозившись с вредной дверью несколько минут, он, наконец, вздохнул спокойно.       Темнота сначала смутила его, но в конце просторного «коридора» виднелся маленький пятачок света, и это слегка успокоило Макарова. Скорее всего, тот конец подвала был уже на заднем церковном дворе, под землей. Никаких намёков на электрический свет он внутри не нашёл и пришлось возвращаться обратно, чтобы взять один из канделябров, за сохранность которых священник тоже не особо заботился. Некоторые из них были красиво отделаны тонким слоем серебра, несколько свечек держали искусно вплетённые в основу позолоченные статуэтки, удобно помещающиеся в руке, кое-где виднелись прозрачные фигурки, водопадом свисающие от основания свечек. Желтый свет играл и переливался на великолепных жирандолях, украшенных мельчайшими деталями из хрусталя и стекла. Евгений поймал себя на любовании обыкновенными канделябрами, поэтому он поспешно снял со стены один из двойных подсвечников и двинулся обратно в подвал, покрепче сжав ручку дипломата.       Ни ужасных картин, написанных кровью, ни отрубленных частей тела, ни замаринованных в банках человеческих глаз, ни огромных крюков с трупами, подвешенными под потолком, Макаров, к своему удивлению, там не обнаружил. Самый обыкновенный подвал, ничем не отличающийся от других таких же церковных подвалов, в котором по ночам бывает очень холодно и жутко. Евгений чуть ли не с разочарованием вздохнул.       Он спустился по длинной каменной лестницы, держа прямо перед собой подсвечник, и двинулся дальше. Коридоры с довольно высокими потолками уходили сразу в две стороны. Евгений прошёл вперёд и почти сразу уткнулся в ровный ряд из нескольких сундуков, по виду старых и никем давно не используемых, над которыми было хаотично навешано на доски несколько ковров, прибитых по краям гвоздями. Макаров догадывался, что все они заперты, и что сейчас не только ключа к таким сундукам, но и даже подходящую отмычку, было не найти. Красное, зелёное, бордовое и позолоченное чёрное сукно давно выцвело, однако пыли на сундуках не было. Здесь явно угадывалась не безызвестная хозяйственная рука, которая не даст подвалу и всему в нём зарасти пылью и паутиной.       Макаров усмехнулся. Какой же всё-таки чистоплюй этот Ральф.       Евгению взбрело в голову посмотреть, что есть на потолке. Обычно, как показывали нередко в кино, большинство ловушек и всяких ужасающих приспособлений прячется именно там. Но ничего, кроме слепо мелькнувшего белого глаза светильника, на потолке не обнаружилось. Бизнесмен даже не стал искать выключатель, заранее зная, что это бесполезно.       Он свернул направо и пошёл вдоль каменных холодных стен, всё так же слегка опасливо вытянув перед собой подсвечник. Ничего интересного вокруг не наблюдалось, и Евгений вскоре заскучал. Когда по обоим сторонам стенки закончились и появился тупик, Макаров ещё раз поднял своё ничтожное освещение повыше. Пустые стены, холодные каменные блоки, всё выметено до чистоты, ни одного намёка на грязь или паутину.       Евгений повернулся и пошёл обратно.       В левом коридоре подвала оказалось маленькое не то окошко, не то своеобразный люк, сделанный прямо в потолке. Сквозь крест чёрной рамы лился свет, разделяясь ровно на четыре части и освещал небольшой клочок каменного пола. В этой стороне гулять оказалось интересней. В импровизированное окно без стёкол лился утренний чистый воздух, и свет среди непривычной темноты казался очень нужным и даже спасительным. Между сундуков поменьше стоял деревянный квадрат, добросовестно сколоченный и подходящий по размерам люка. Скорее всего, им закрывали окно на зиму, чтобы не было так холодно.       Слева по стене было вмуровано несколько крюков, держащих на себе несколько реек, к которым были намертво приколочены широкие полки, в которые кое-где были вбиты толстые гвозди. На полках не нашлось ничего, кроме пучков каких трав, от которых Евгений поспешно отшатнулся, пожелтевших и обветшавших старых книг, маленьких крестиков и иконок, охотничьих ножей в плотных чёрных чехлах, тонких палочек и крючков непонятного происхождения и нескольких мотков белой верёвки.       Для чего нужно последнее Евгений понял позже, когда прошёл дальше и увидел на полу несколько небольших рулонов пакли, плотно перевязанных верёвкой. Пакля покоилась не на самом каменном полу, а была аккуратно сложена пирамидкой на чистом клочке непрозрачной плёнки.       Макаров ещё раз подивился щепетильности священника и повернулся к другой каменной стороне. Около правой стены широкого коридора, неподалёку от клочка света, растёкшегося по полу, стояли садовые принадлежности. Немного дальше них возвышалось кривое строение из маленьких клеток, которые когда-то предназначались для птиц или мелких животных. Для чего нужны эти клетки священнослужителю, Евгений так и не понял. Более того, он удивился, почему бы Ральфу их просто не выкинуть.       В конце коридорчика оказался один длинный и незапертый сундук с плоской и широкой крышкой. На нём лежало две небольших подушки и стопка книг, в которых кое-где имелись закладки. На стене висел небольшой канделябр прямо поверх ткани, светлой и плотной, и Макаров недоверчиво потрогал её рукой, проверяя, нет ли за ней какого-нибудь потайного хода или, например, двери. Ничего подобного там не оказалось, и Евгений совсем уж расстроился.       Тогда ему в голову пришла гениальная идея: проверить, что может находиться за коврами, прибитыми к дощатой стене над сундуками. Неспроста ведь туда наколотили досок. Он тихо, словно опасаясь кого-то невидимого, снял шляпу и шарф, повесил дипломат на гвоздь и стащил с полки один из охотничьих ножей.       Первый, прибитый к стене, ковер на ощупь и на вид был самым обыкновенным ковром, какой только можно себе представить. А вот второй вызвал у бизнесмена подозрения. Третий был так же чист, как первый, поэтому Евгений с каким-то азартом, стал искать потайную дверь, которую проныра-Ральф мог умно замаскировать под ковром.       Макаров провёл рукой по шершавой поверхности предмета роскоши, и, в предвкушении даже заулыбавшись, принялся за нож. Но его застёжка оказалась настолько коварной, что отстёгиваться не пожелала даже тогда, когда Евгений дал ей понять, что очень этого хочет. Чехол сделан был добросовестно и, скорее всего, ещё в прошлом веке, так как не гнулся ни в какую сторону и держал рукоять ножа, как в железных тисках. Застёжка была такой большой, что сомнений не оставалось: скорее всего, она заржавела здесь от сырости, а Ральф, дурак такой, никак не следил за собственными ножами.       Бизнесмен кинул взгляд на часы: пол-шестого. Пора бы уже пошевеливаться, а то кто этого священника знает, может быть, он первым делом посещает свой любимый подвал. Вон, даже ложе себе на сундуке обустроил, книги какие-то приволок. Хотя что со священника взять, в который уже раз за день подумал Макаров, у всех ведь свои тараканы в голове.       Евгений плюнул на руки, поставил подсвечник на пол и, начиная уже раздражаться, пошёл в сторону садовых приспособлений за гвоздодёром. Тот оказался полностью металлическим и не таким уж лёгким, как представлял себе Макаров. Его руки, не привыкшие к тяжёлой работе, никак не могли правильно лечь на незамысловатое орудие. Он долго вертел его в руках, додумываясь до принципа его работы. Евгений с большим трудом отодвинул сундук, стоящий посередине, и принялся за гвозди. Вскоре он приловчился и, когда последний гвоздь был вынут из заскрипевшего дерева, удовлетворённо и со злорадством оглядел очертания маленькой двери. Про ковёр, небрежно кинутый на каменный пол, Евгений в следующую же секунду забыл.       Он просунул пальцы в зазор между досками и потянул на себя, уже и не надеясь, что нашёл что-то запретное и, несомненно, противоправное. Это так взволновало его душу, что ему даже не хватило сил восторжествовать, когда доски нехотя поддались, оказавшись весьма тяжелыми, и за ними оказался каменный низкий коридорчик.       Макаров поднял подсвечник и, нагнувшись, осветил такую же низкую тёмную дверь.       Наплевав на холод, исходящий от каменных стен, он сбросил с себя красное пальто, свернул и сунул его подмышку. Тут же в кармане чёрных брюк что-то зашуршало, и Евгений, внезапно вспомнив про стащенную бумагу из тумбочки Ральфа, решил не медлить. Он с некоторым недоумением развернул бумажку, которая оказалась написана на английском языке. Более того, это оказалось письмо, которое начиналось со слов «Dear Ralph». Макаров скользнул взглядом по числу, написанному в верхнем правом углу и удивился, что священник держит у себя письма столь давние. Внизу значилась скромная подпись «Vlad».       В который уже раз подивившись странностям Аллена, Евгений скомкал бумажку и кинул за спину. Взяв в руку канделябр, он на согнутых ногах двинулся вперёд. Привыкнув за день, что ему чрезвычайно везёт, Евгений без всякой задней мысли толкнул дверь вперёд. Он даже не удивился, когда и она поддалась, отворившись с негромким скрипом.       Забыв про время, он полез в образовавшийся проём, вышел в другой такой же просторный подвальный коридор, спустился по длинной каменной лестнице, ведущей вниз, и поднял подсвечник, что было, к слову, лишним. Увиденное поразило его до глубины своей лицемерной души, и он, почувствовав, как головокружение снова неумолимо возвращается, а ноги норовят подкоситься, схватился за холодную стену.       Длинные ряды всевозможного ужасающего европейского оружия времён средневековья открылись его поражённому и испуганному взору. Слабые блики двух догорающих свечек, впрочем, были уже бесполезны. Почти под самым потолком находилось множество увесистых канделябров, которые освещали всё просторное помещение. На стальных и медных шипах, иглах, наконечниках и шлемах плясали металлические жуткие блики. Огонь на широких свечках подёрнулся невидимым потоком воздуха, впущенного через открывшуюся дверь, и вновь затих. В потолок оказалось вделано сразу несколько «окошек», однако все они были наглухо заделаны деревянными цельными квадратами, и единственным освещением в этом жутком помещении были канделябры.       Зачарованный окружающим убранством, Макаров медленно прошёл вперёд, вдоль длинных полок, держащих на тонких металлических подставках рукоятки, острия, эфесы, клинки. Множество самых различных мечей, — тонких, коротких, длинных, широких, медных, серебряных и стальных, обилие крюков, кинжалов и сабель, молотов и луков, катан и секир. Японское оружие присутствовало в более меньшем количестве, чем европейское, но всё равно эта своеобразная ярмарка средневековья выглядела очень внушительно.       Евгений оставил пальто и подсвечник на каменных ступенях лестницы и, не отрывая взгляда от полок по обеим сторонам, прошёл на середину просторного помещения. Из всего тут имеющегося он мог безошибочно опознать лишь мечи, копья, шлемы, шестоперы и кистени. Остальное выглядело так устрашающе, что даже близко подходить к этому не хотелось. Дробящие, режущие, колющие орудия преследовали его до самого конца коридора. Там, в полутьме от недостатка света, обнаружились три двери.       Размеры подвала, который в прошлом мог им вовсе не быть, поразили Макарова. Вокруг потянуло каким-то могильным холодом. Он вернулся, с трудом снял со стены тяжелый канделябр, забравшись коленями на полку, и пошёл исследовать то возможное, что могло было бы оказаться за первой дверью, уходившую аккурат в левую стену.       Сердце невольно замерло, когда рука коснулась холодной железной ручки, выкованной искусно и кропотливо. Евгений просто не знал, чего ему ждать от этого помещения, и он гораздо медленнее, чем следовало бы, скользнул внутрь. Темнота приняла его в свои объятия, и Макаров поспешил поднять подсвечник, задев локтем что-то лёгкое. Предмет глухо упал на пол, чем-то звякнув.       Евгений приблизил свет к предмет, у и в следующую секунду сердце его ушло в пятки. На полу валялась засушенная человеческая голова. Обтянутая и пожелтевшая, кое-где дырявая, кожа на черепе натянулась, в кость носа и щёк, наверное, ещё при жизни, были продеты железные кольца. Кожа вокруг них спеклась, словно бы от жара. Сплетённая в глазницах паутина выглядела жутко и зловеще, волосы, редкие и бесцветные, как сорняк, покрывали лишь часть черепа.       Справившись с замешательством наполовину со страхом, Евгений оторвал остекленевший взгляд от жуткого зрелища, и поднял канделябр повыше, тут же чуть его не выронив в ослабевших пальцах. Ноги подкосились, но он чудом устоял, сделал невообразимое усилие над собой, совладав с каким-то первобытным ужасом.       Помещение было очень маленькое, больше похожее на каморку, полностью увешанное короткими и узкими полками. Сморщенные и согнувшиеся пальцы были аккуратно натянуты на толстые иглы и стояли на одной из таких полок, почти совсем рядом с вошедшим бизнесменом. Дальше за ними находилась железная выгнутая дуга, с повешенной на ней леской, на которую были нанизаны звериные глаза, слишком маленькие и потускневшие. Здесь были и задубевшие лапы мелких зверей, копыта, сохранившие свою форму, и даже цельные маленькие чучела. Но больше всего поражало не это. По правую сторону на всю длину полки располагались такие же головы, похожие все, как одна, на ту, что уронил Евгений. Некоторые черепа были слишком маленькие и принадлежали, несомненно, детям; другие были побольше, но почти все имели у себя железные кольца. Полу-вменяемого Макарова посетила мысль, что эти кольца были, раскалёнными, всажены в череп этих, ещё живых, людей. Кисти, пальцы, головы, страшные бусы, — всё это было окружено какой-то аурой старости и затхлости.       Макарову казалось, что всё это время он не дышал. Но, когда он вдохнул воздух в лёгкие, пожалел об этом в следующую же секунду. Воздух пах старыми трупами, чем-то невообразимо гадким и отвратительным. Дикий непонятный ужас смешался с оцепенением. Он лишь нашёл в себе силы выскочить из страшной комнаты и быстро захлопнуть дверь.       Длинные ряды оружия показались ему почти родными, когда он судорожно дышал холодным воздухом в большом, уже кажущейся ему мирном, помещении. Тут он увидел перед собой дверь по другую сторону коридора. Решив надолго там не задерживаться, Евгений на негнущихся ногах, до боли сжав в руке канделябр, двинулся вперёд.       Эта дверь тоже оказалась незапертой. Приоткрыв её так, чтобы можно было без лишних помех обозревать царящие там ужасы, Евгений протянул руку с подсвечником вперёд себя. Внутри не оказалось ничего ужасного до помутнения разума, но дрожь помещение всё-таки наводило.       Будучи истощённым морально, Макаров даже не стал проходить дальше, закрыв дверь почти сразу же. Увиденного ему хватило. Внутри находился самый обыкновенный высокий железный стол, с накрытой белой тканью крышкой. На ткани был обильный слой пыли, так что она слегка посерела. Это указывало на то, как давно сюда не заходили.       По бокам, очевидно, находились все ужасные приспособления для свежевания трупов, так как Евгений, прежде чем скрыться за дверью, успел заметить металлический блеск на стенах, покрытых голубой плиткой.       Оставалась последняя дверь.       Она оказалась пригнала очень плотно. Около дубового косяка свисал плоский, но уже заржавевший, железный стержень, указывающий на то, что эту дверь в прошлом запирали по каким-то причинам. С этой дверью пришлось повозиться; она оказалась высокой, массивной и тяжёлой, поэтому Макарову пришлось оставить канделябр на полу, чтобы уже двумя руками дорваться до содержимого очередного помещения. Зачем он это делает, ему было не ясно, наверное, желание быть первым, героем, который сам всё здесь исследовал, прежде чем вызывать подмогу. Евгений смутно осознавал, что занимается чистой глупостью, но любопытство, подавленное раннее ужасом, вновь всколыхнулось в нём.       Дверь наконец поддалась, но за ней оказалась другая, поменьше и потолще. Провозившись ещё и с ней, Евгений уже начал испытывать что-то сродни раздражению: вокруг одни двери.       Но в помещении хоть и оказалось освещение, но скудное и колышущееся. На внутренней стороне двери оказались глубокие царапины, которые перечёркивали даже металлические вставки. Страх снова вернулся к Макарову: тут что, льва держали? Или кого покрупнее. Ни один зверь, по его мнению, не мог так ободрать дубовую дверь. Теперь понятно, зачем нужно сразу две двери.       Только сейчас он заметил отвратительный, тухлый запах чего-то разлагающегося. Макаров вернулся, взял в руку канделябр и прошёл ещё дальше, спустившись по длинной лестнице, тоже ободранной и старой. Запах стал невыносимым, но возле стен, сужающихся к концу коридора обнаружились субстанции, благоухающие всеми мерзкими оттенками разложения. Это непонятное нечто поблёскивало, отдалённо чем-то напоминающее содранную человеческую кожу. На некоторых из них Евгений заметил глаза, прилипшие прямо к крови. Омерзение завладело всем его существом, и он не мог понять, зачем идёт дальше и дальше, старательно обходя зловонные красно-жёлтые лужи.       Когда его психика уже решила, что больше не выдержит этого тяжёлого испытания на стойкость, бизнесмен собрался было поворачивать назад. Но тихий вздох, послышавшийся ему из недр темноты, скрывающей конец коридора, заставил его испуганно замереть. Во тьме угадывались очертания фигуры, и он собрался было бежать отсюда обратно во весь дух.       Евгений чуть не выронил из руки канделябр, когда фигура выступила на свет. Макаров непроизвольно вскрикнул, и голос его отдался эхом от каменных стен.       — Ян?!