Часть 1

Съемки документального фильма — тяжкий труд, если быть совсем уж честными. Причем основные заботы ложатся на плечи тех, кто заранее, скрупулезно и тщательно, прорабатывает каждую мелочь, кто подбирает локации и возможные маршруты, если сюжет предполагает перемещение приглашенной знаменитости на фоне чего-нибудь живописного и вместе с тем не затмевавшего бы передний план, кто выбирает подходящее время, кто придумывает вопросы или предугадывает русло, куда способен в итоге направиться, подобно полноводной, бойкой реке или, наоборот, спокойному, размеренно несущему свою воды течению, монолог человека, кто сопоставляет пожелания звезды относительно затрагиваемых тем с информацией, которую жаждут получить зрители, кто, наконец, руководит процессом или выполняет более конкретизированные функции вроде наладки аппаратуры, определения правильного ракурса и освещения. Однако в данном случае результат оправдывает не только средства, но и приложенные усилия. Все окупается, утопая в слезах счастья благодарных, растроганных людей, чьему вниманию представляется уже цельное, смонтированное и дополненное музыкальным сопровождением произведение, а потому этот своеобразный конвейер никогда и не остановится, продолжая свое действие из года в год и из века в век. Вот и сейчас, подтверждая данную истину, по одному из широких тротуаров центральной части Москвы двигалась своеобразная процессия. Несмотря на то, что возглавляла ее пара операторов и ассистент, следивший за падением света, так называемое ядро располагалось чуть дальше — там, где рядом с молодым интервьюером уверенно шагал один из наиболее известных и заслуженных российских актеров современности, Олег Евгеньевич Меньшиков собственной персоной. Выход фильма, к чьему созданию он любезно согласился приложить руку, был приурочен к празднованию Нового года и планировался как некое собрание эпизодов с участием нескольких знаменитостей, наполненное их размышлениями относительно завершения очередного этапа человеческой жизни, высказанными и неозвученными надеждами на будущее, воспоминаниями о прошлом и, конечно же, раскрывающее достаточно любопытные секреты подготовки приглашенных звезд к грядущему торжеству. Впрочем, пока что это все было еще далеко, мерцая на антрацитовом покрывале небосвода заветной звездочкой манящей цели, и работа кипела вовсю. Небольшой переулок, куда свернула съемочная группа вместе с Олегом, представлял из себя весьма приятное глазу зрелище. Образовывавшие его два ряда домов лучились теплым, преимущественно золотистым светом окон, а нижние этажи к тому же сплошь занимали по-новогоднему украшенные магазинчики, искрясь витринами с предлагаемой продукцией, перемежающейся объемными и пушистыми еловыми ветвями или даже миниатюрными пихтами в объятиях мишуры и оплетаемой тонкими змейками переливающихся всеми возможными цветами гирлянд. Прохладный ветерок, в который превратился господствовавший накануне едва ли не шквал, пробиравшийся под одежду и заставлявший обывателей зябко кутаться в поднятые воротники, теперь приносил откуда-то запах свежесваренного кофе и сдобной выпечки, а также звуки приятной музыки, доносившейся из расположенных на фонарных столбах колонок. Красота и загляденье. И плюс в карму редакторов. Единственным необычным обстоятельством служило отсутствие людей. Ну, как отсутствие — несколько человек, в большинстве своем парочки, по-прежнему наблюдались на тротуарах, делая фотографии на фоне полузаметенных снегом лавочек или в лучах света, лившихся сквозь стекла очередной витрины, но в остальном улица почти пустовала на протяжении метров тридцати, а дальше свободное место заканчивалось, ибо вокруг какого-то невидного из-за пролегшего между ним и группой расстояния объекта царило настоящее столпотворение. Около тридцати человек стояли тут и там, глядя в одну точку, туда, где происходило нечто неизвестное и, судя по всему, завораживающее. И по мере приближения ситуация прояснялась, приобретая более четкие детали и окрашиваясь в оттенки новой удачи, не предусмотренной никем из персонала и потому неожиданной, но никак не менее отрадной. В кольце людей, оглядывавшихся на съемочную группу и постепенно, пускай с неохотой расступавшихся, пропуская их к эпицентру событий, выступали мимы. Двое — мужчина и женщина. Пара белых масок с застывшими на них, вычерченными стойкой тушью и такими разными эмоциями в окружении до смешного пышных воротников и костюмов, достаточно легких для зимы и по цвету почти сливавшихся со снегом. Смех и слезы, радость и грусть, инь и янь — они дополняли друг друга, привнося в тандем частичку чего-то своего, индивидуального. Мужчина, высокий и широкоплечий, передвигался быстро и словно бы кружил вокруг партнерши, замершей прекрасным и неподвижным цветком в объятиях его веселого танца, а та взирала на мир крупными, подведенными темным глазами, и ее губы, продленные двумя плавными линиями, уходили вниз, к подбородку, повторяя эмоцию, отраженную на щеках двумя ровными каплями чернильных слез. Столь разительно отличающиеся друг от друга, эти люди пребывали в гармонии, создавая вокруг необычайную ауру чего-то магического, намертво приковывавшего внимание, заставлявшего позабыть о делах и о ходе времени, раствориться в звуках сопровождавшей небольшой перфоманс, психоделической, вгонявшей в меланхолию мелодией и до бесконечности любоваться отточенными движениями артистов. — Прелесть какая, — заинтересованно отметил Меньшиков и продвинулся чуть ближе к несуществующей сцене, очерченной вновь сомкнувшимися рядами собравшихся зрителей. Оператор за его спиной занял относительно удобную позицию и направил объектив камеры в сторону выступающих. Его напарник проследовал вдоль живого заграждения и выбрал другой ракурс. Фрагменты выступления могли впоследствии пригодиться, поэтому так просто упускать атмосферные кадры не входило в круг их интересов. Между тем женщина в центре подняла до этого опущенное и закрытое ладонями в светлых перчатках лицо и обратила его к одному из аппаратов. Она не удивилась и не прервала выступление, не подала никаких знаков своему спутнику, по-прежнему выделывавшему вокруг нее различные пассы руками и то и дело старавшемуся задеть ее на забаву толпе, как потешный Арлекин издевался над тихим и робким Пьеро, не способным постоять за себя. Спустя мгновение ее взгляд пробежал по лицам, она сложила ладони на уровни груди, будто молила о помощи или, по крайней мере, об участливом сочувствии не то присутствующих, не то низкое и равнодушное зимнее небо, ронявшее вниз, на ее берет и выбивавшиеся из под него ровные косы, редкие снежинки, а потом вдруг замерла, когда наткнулась взором на Олега, склонила голову на бок. А он улыбнулся ей — просто и широко, не прервав зрительного контакта. Его глаза светились добрыми искорками увлеченности, отражая приподнятое настроение и удивительную с учетом внешней температуры теплоту души. Съемки ему нравились, он чувствовал себя в родной среде, а кроме того, наткнувшись на таких же артистов, как и он сам, искренне жертвующих себя во имя искусства, не мог не восхититься ими. История умалчивает о том, узнала его женщина или нет, однако для своего следующего номера, предполагавшего взаимодействие с толпой и производившего обычно самый значительный эффект, она выбрала именно его. Длинные ресницы взметнулись, когда она широко распахнула веки, обращая к нему пронзительный, обнажающий бездну эмоций и чувств взгляд, от которого особо впечатлительные вздрагивали. Потом она сделала несколько шагов в его направлении, как нельзя выгодно попадая в объектив. Тем временем рослый партнер нагнал ее и, взвившись вверх, сорвал с русых волос темный берет, подбросил его, словно жонглер — тарелку или иной снаряд. Она присела, будто от неожиданности, подняла руки к голове и проскользила пальцами по корням волос, затравленно обернулась к обидчику, трагически свела брови к переносице и опустилась на полусогнутых ногах, скрещивая перед лицом предплечья в своеобразном жесте защиты. В ответ на данное действие мим, беззвучно улюлюкая и подзуживая зрителей, махнул ладонью в ее сторону и на какое-то время отстал. Сняв собственный берет, он извлек оттуда бумажный цветок, ничуть не помявшийся, невзирая на условия, в которые был помещен, и вскоре перекочевавший в руки неизвестной девочки из первого ряда, комично смутившейся, но подарок все же принявшей. После этого мужчина делано рассмеялся, хлопая в ладоши и ловя усилившиеся снежинки, и вся его фигура заискрилась живостью, энергией, задорным энтузиазмом. Нарисованные ямочки на щеках, преображенных улыбкой, придавали его лицу оттенок беззлобного озорства, безапелляционно оправдывавший все его поступки по отношению к другому персонажу их маленькой пьесы. Грузный весельчак просто-напросто не мог быть другим, не мог усидеть на месте и удержаться от колкой шутки или жеста. И недовольства к нему никто из толпы не питал, хотя в их душах и имело место сожаление к грустному миму. А нам как раз пора вновь вернуться к нему. За тот период, пока ее спутник отвлекал на себя внимание зрителей, женщина успела приблизиться к Меньшикову на достаточно близкое расстояние, порядка метра или полутора, и замерла, внимательно всматриваясь в его черты. Он не проявил признаков растерянности или удивления, несмотря на то, что на него стали с интересом коситься, иначе она непременно бы выбрала себе другого негласного помощника. Выступления на улицах, в парках, рядом с выставками и в прочих публичных местах невольно заставляли расширять познания в области психологии людей, поэтому она никогда не стала бы рисковать качеством представления и к тому же причинять кому-либо дискомфорт ради собственного успеха. Впрочем, мужчина пока не сопротивлялся, лишь молчаливо взирал на нее, с тем же любопытством, плавающим в карих глазах, и она приступила к действу — протянула руку, а затем… Затем словно дотронулась ею до невидимого, недоступного для остальных препятствия, сначала положила на него кончики пальцев, а после ладонь целиком. Кисть в воздухе не колебалась. Хрупкую фигурку, которую медленно укутывала снежным покрывалом волшебница-зима, будто отделяла от Олега непробиваемая стеклянная стена. Мим бесшумно вздохнула. С темных губ, искаженных гримасой грусти, сорвалось облачко пара, поднимаясь вверх и теряясь на фоне сумрачного неба. Глаза опять обратились к актеру, испуганно и непонимающе, как смотрит в пустоту ребенок, пробудившись ночью от страшного сна. Женщина медленно, почти неуверенно протянула вперед вторую руку и, когда та поравнялась с первой, застыла на мгновение. Расположившиеся неподалеку зрители постепенно сдвигались ближе к ней, недовольно подталкивая оператора с занимавшей место камерой и осветительным прибором, кто-то из них сам начал снимать. А она вдруг размахнулась и, рассекая стылый воздух, ударила кулаком по нематериальному заграждению, заставив нескольких человек вздрогнуть. Невзирая на резкость жеста, сомкнутые пальцы замерли именно там, где находилось предполагаемое препятствие — можно было отмерять расстояние по линейке. Оно, само собой, не поддалось, как не способна рассыпаться пеплом далекая, бесплотная мечта, но, словно не теряя надежды, мим нанесла пустоте еще два или три удара, а потом осеклась и отступила, коснувшись ладонью груди и смерив преграду взглядом, полным безысходного отчаяния, который мгновением спустя перевела на актера. Она играла — играла и жила своей ролью, получая от нее своеобразное упоение, он видел это. Видел также и то, с какой самоотверженной искренностью она воспроизводила давным-давно сделавшиеся привычными движения, как пропускала сквозь себя каждую эмоцию и выводила ее на поверхность образа чисто, без всякой фальши. Видел и ощущал в себе присущее зрителю желание поверить в происходящее, проникнуться убежденностью в том, что представший перед ним персонаж является не мастерским воплощением чьей-то фантазии, а реальным человеком, и тем самым присуждал незнакомке самую почетную награду, которую только мог заслужить артист. Ей удалось всецело завладеть его вниманием, заставить сердце забиться быстрее, манипулировать его дыханием, побуждать задерживать его тогда, когда сама она делала паузы. Ему это нравилось. Было странно и отчасти обескураживающе встретить такой талант не на сцене, а просто на улице, посреди буйства зимы и в окружении куда меньшего числа наблюдателей, чем то, которое им хотелось бы собрать, но оттого еще более сладостно. Сладостно осознавать, что театральное искусство живо и что в хаосе городской серости нет-нет да блеснет золотая искра таланта. Мужчина невольно задумался, исследуя взглядом женские черты, покрытые обильным слоем грима, а потому не сразу заметил, что к ним неторопливыми шагами приближался второй мим. Будто сопровождая его, к ним перемещался и эпицентр событий, ибо круг постепенно смыкался, становясь уже и уже. Между тем артистка вновь шагнула назад, по-прежнему прижимая ладонь к сердцу и сопротивляясь непробиваемому заслону, отделявшему ее от толпы, пускай как-то вяло, без особой надежды. В последнее мгновение она подняла глаза и в немом вопросе обвела ими собравшихся зрителей, причем каждый сохранил и унес этот взор в памяти надолго — пронзительный, кричащий, взывающий о чем-то… Впрочем, сложившаяся атмосфера напряженного ожидания оказалась наигрубейшим образом прерванной, потому что мужчина, подобравшийся к миму сзади, резко обхватил ее за плечи и закинул свою голову назад, очевидно, заливаясь смехом, когда она повернулась в его сторону, всплеснула руками и полураспахнула губы в испуганном возгласе. А то, что случилось еще минутой спустя, окончательно ввергло всех в восхищенное оцепенение. Взирая на дерзкую, широкую улыбку своего оппонента, женщина неожиданно выдвинула в его направлении ладонь и словно зацепила ею нечто, поймала, точно бабочку или светлую мысль, готовую вот-вот ускользнуть, сведя кончики пальцев вместе, наподобие клетки, и оставив между ними самими немного свободного пространства. Второй мим будто бы окаменел — его лицо застыло пустой, ничего не выражающей маской, даже нарисованная улыбка потухла. Он схватился за губы, потом впился пальцами в волосы и наконец согнулся в три погибели, сжавшись на корточках чересчур белым комом на фоне темного, припорошенного асфальта. А артистка повернулась к Меньшикову, удерживая загадочную субстанцию на вытянутой руке, трепетно и осторожно, словно сокровище, затем шагнула вперед и свободной рукой невесомо, совсем легонько толкнула прежде казавшуюся несдвигаемой преграду. И, хоть никто не слышал треска, все могли поклясться — сейчас та поддалась. А женщина вдруг разжала пальцы и несильно дунула на них, посылая эфемерное нечто в сторону Олега, передавая ему то контрастировавшее с температурой зимнего воздуха, уютное тепло веселости, которое она забрала у партнера, приумножая его и вкладывая в данный подарок свое, пожалуй, самое доброе новогоднее пожелание, какое лишь удавалось передать без слов, а потом, невзирая на маску грустного мима, чуть-чуть улыбнулась, одними глазами… Или, может, ему это только почудилось?