Hopes, regrets and the blue Camaro

      «Разве идеалы существуют для того, чтобы их достигнули? Разве мы, люди, живем для того, чтобы отменить смерть? Нет, мы живем, чтобы бояться ее, а потом снова любить, и как раз благодаря ей жизнь так чудесно пылает в иные часы…»*       — А ты был умником, да? — Макс захлопывает книгу — последнюю книгу, которую читал Билли, — и бросает в бардачок. Она так мало знала его. Макс привыкла не пересекаться с братом, пока они не перейдут друг другу дорогу, но в последнее время и это свелось к минимуму. Когда Лукас приземляется на пассажирское сиденье Камаро, руки привычно ложатся на обтянутый кожей руль, она трогается, в зеркале заднего вида — ее глаза, аквамариново блестящие слезами, идиотский фанфоронский кулон на белой шее и затылок Оди, всматривающейся вслед притихшему Хоукинсу. А еще Уилл, который заговорщицки шепчется о чем-то с Синклером, прижавшись щекой к спинке переднего сидения. Порой они все еще такие дети.       Макс гонит в Калифорнию, навстречу солнцу, серфингу, двухметровым волнам и красивым людям. Спустя год с момента смерти шерифа Хоппера и Билли. Сентиментальных атрибутов у нее после гибели брата осталось в сотню раз больше, чем достойных памяти моментов, и любви так много, как никогда при его жизни.       У Оди в руках разрывается шипением рация — мальчишки и пяти минут пережить без них не могут или, впрочем, без использования новеньких модернизированных раций. В эфир сквозь сладкое воркотание Майка прорываются возмущенные крики — похоже, Стив и Робин не в состоянии разобраться с картой и выяснить, кто же из них лучший в навигации. «Оба плохи», — подводит черту Дастин и вырывает карту из рук Робин, за что, судя по звуку, получает смачный подзатыльник.       Лукас, кажется, спрашивает, почему они так нерационально распределились по машинам, на что Мэйфилд тихо и невпопад вздыхает, вяло отвечая, что они могут пересесть, как им заблагорассудится, на ближайшей заправке. Дорожные перебранки и постоянные остановки, хотя они едва пересекли черту города, не вызывают отчего-то ни веселья, ни раздражения. Только досадно, что ее — «сопливую шестнадцатилетку» — не отпустили бы в Калифорнию одну. Хотя родителям, в сущности, и плевать, кто ее сопровождает, главное, чтобы иллюзия заботы складывалась в праздничную открытку и рассылалась всем любопытствующим, наблюдающим и сующим свой нос.       — Ты в порядке? — заботливо интересуется Оди, положив ладонь подруге на плечо.       «В порядке?» — Его улыбка бесконечного самодовольства перекосилась старым забором, подмываемым ливнями. Он даже не смог скрыть изумления, столь невероятным и диким было само предположение, что Макс волновало его состояние.       — В порядке, — отрезает девушка и стряхивает руку вместе со всею этой нежностью и теплом, предпочитая оставаться наедине с саднящей болью, — душевной и физической. Да, Макс уже привыкла к миграции синяков с коленок и локтей на все зоны, куда доберется вспыльчивая карающая рука отчима. Смерть сына довела Нила до исступления и, возможно, скоро мать не выдержит и сбежит, как когда-то сбежала мать Билли. Только бы ее с собой захватить не забыла. В отличие от мамы Билли.       Но кто бы мог подумать, что Уильям Харгроув все это время стоял между ней и его психованным папашей? Мэйфилд вообще немало истин открылось с момента, как брат переборол влияние «Пожирателя разума» и пожертвовал собой. Оказывается, он не был главным чудовищем в их доме. Оказывается, ее жизнь, даже под гнетом Билли, была в сотню раз лучше его собственного одинокого существования. Оказывается, их связывало больше, чем вынужденное родство: она по-своему любила его. И никогда уже не сможет в этом признаться.       Дорога на Калифорнию из штата Индиана лежит через пол страны, и Макс вполне ожидает, что никто не даст ей вести машину больше суток, но, черт, в голове без устали вертится нелепая мысль, что Билли убьет ее, если она даст Лукасу или еще кому сесть за руль. Машина, которую она пару лет назад едва не превратила в груду металлолома без особых, между прочим, сожалений, теперь пользуется ее ревностной любовью. Поразительно, как меняются времена. ***       Следующую серьезную остановку после выяснения отношений под перечеркнутой табличкой «Хоукинс» шумная и утомленная компания совершает почти через двенадцать часов где-то в Оклахоме. Придорожная гостиница, как и все подобные места, встречают их неприветливостью мотеля Бейтсов, о чем участливо вспоминает Дастин. Макс прыскает, потому что правда забавно. Оди сдержанно улыбается, поджав губы, как она всегда делает, когда поп-культурные отсылки ускользают от нее, и одаряет подругу ободряющим взглядом; ее ладонь мягко проскальзывает в ладонь Макс. Они потеряли двух разных людей, но проживают одну трагедию на двоих. Да и, в конце концов, ее братец отдал жизнь за Одиннадцать, и Мэйфилд может быть благодарна, что он оставил ей поддерживающего и любящего человека (не в пример самому себе).       — Мы правда остановимся здесь на ночь? — с жалобною наигранностью интересуется Хендерсон, на что остальные невнятно откликаются; они так устали, что переночуют и в Аду.       Они не знают, что Ад — не снаружи. Он внутри тех, кто решился его заметить.       В открытое окно номера ночь просачивается приятной прохладой и светло-голубым фонарным неоном, из-за чего луна выглядит лишь тусклой копией. Прямо как Макс. Поежившись в непривычной чужой постели от своей фантазии, девушка бесшумной тенью перелазит на соседнюю кровать и ныряет под одеяло к Оди. Даже сквозь крепкий сон подруга закидывает руку на ее худощавое плечо; Макс прижимается к ней вплотную и надеется, что никто не увидит их вот так. Не увидит, какой маленькой и несчастной может быть Безумная Макс и как сильно нуждаться в чьем-то тепле. Брат сейчас смерил бы ее презрительным взглядом и непременно назвал жалким куском дерьма. И даже сейчас она немного обижается на него, словно он действительно это сделал.       Перед тем, как провалиться в сон, Мэйфилд еще раз благодарит Билли-придурка-Харгроува за его жертву и просит прощения за то, что так бездумно желала ему сдохнуть, разлетевшись на части вместе с чертовой синей Шевроле Камаро. ***       Пока все восхищенно таращатся по сторонам и тычут пальцами в сияющий блеск океана, Мэйфилд может думать только о зажатом в потной ладошке клочке бумаги, где небрежным росчерком выведен адрес бывшей миссис Харгроув. Эта женщина — женщина, бросившая своего ребенка с деспотичным отцом, — кто она? Эта женщина даже не явилась на похороны Билли, так что, Макс знает, кто она. При встрече Макс окатит ее ледяной водой и одарит не менее ледяным взглядом и, может, влепит звонкую пощечину на глазах у всех соседей. Будет громко кричать, как на митинге, устроит скандал. Пусть все вокруг узнают, кто она. Дышать станет легче, когда она залепит этой матери-кукушке звонкую отрезвляющую пощечину. Должно стать легче.       Билли сбивал кулаки о лица других людей. Билли доводил Макс до истерики, не трогая ее и пальцем. Билли не выглядел, как человек, которому легко дышать.       Эту мысль, страшную мысль Макс не успевает обработать — Лукас прерывает ее внезапным хватким объятием со спины. Он так вытянулся и возмужал за год, что ноги довольно высокой Мэйфилд резко отрываются от земли. В невесомости на мгновение становится легко и просто, и на весь объем легких она набирает свежего морского воздуха. Синклер щекочет ее поцелуем в шею, срывая с губ искренний звонкий смех.       Макс не успевает подумать, что причинить кому-то страдание, даже если он чертовски сильно виноват, не принесет истинного удовлетворения, и что обвинять легко, но это никогда не изменит и не отменит того, что уже произошло. Билли всегда винил ее в переезде, как она винила его — и что же, разве они вернулись домой? Макс также не успевает подумать, что, вероятно, есть иной ответ боли, которую она испытывает. Не такой, как у Билли. Не такой, как у его отца. И именно у нее есть все возможности для поиска этого ответа. Макс не успевает подумать, потому что Лукас швыряет ее в воду, прямо в наступающую волну, и все, что занимает теперь ее голову, — это как она убьет его прямо сейчас, утопит в морской солености. ***       — И что ты хочешь от меня? — дрожащими руками женщина прикуривает сигарету и подносит к дрожащим губам, и вот она уже дрожит всем телом. Озноб передается Макс, которая обхватывает себя за плечи и опускает влажный взгляд в пол. Вся стремительность и уверенность в сжатых кулаках пропадает, и бессилие накатывает новой волной. Да она понятия не имеет, чего хочет или чего можно хотеть от этой несчастной, рано постаревшей, но безусловно красивой женщины, снедаемой чувством вины и глубоким стыдом, с которым она вглядывается в лица людей. Глаза ее говорят: «Они знают, все они знают, что я ужасная, безответственная, что я слабая; я бросила и загубила своего сына, и всем это известно. Я не имею права на счастье, но, черт возьми, я была так счастлива вдали от этого кошмара». Макс может понять ее: в свое время она отдала бы и коня, и полцарства за возможность съебаться от злополучного семейства Харгроувов.       Действительно, что она может ей сказать? Что потребовать? Никто не накажет ее так, как она сама себя наказывает. Макс делается тошно и нечем дышать.       — Ничего, — она устало вздыхает и облокачивается о перила — перекладина неприятно упирается поперек спины. Кудрявые светлые локоны ветром прилепляет к лицу миссис Харгроув: она отбрасывает их одним нервным жестом и сильно затягивается. В этот момент в ней так много общего с сыном, что, сильно прищурившись, можно представить, будто это он. Даже сигареты курят одинаковые. Простояв так несколько бесконечно долгих секунд и пораскинув, не попросить ли закурить, Мэйфилд отталкивается от перил и решительно шагает прочь. Но все-таки останавливается на лестнице, еще раз оглянувшись на женщину, так похожую на ее ненавистного брата.       — Знаете, воспоминания о вас были самыми светлыми и счастливыми в его жизни. Эти воспоминания… Благодаря им Билли спас человеку жизнь. Он искренне любил вас. Просто подумала, вы должны знать.       Металлические ступени вибрируют, когда Мэйфилд ступает по ним. За спиной раздаются приглушенные всхлипы; когда под ногами уже не остается ступеней, надрывные рыдания, напоминающие вопли умирающего животного, заполняют кипящую под июльским солнцем пустоту. Макс не знает, сказала она это в утешение или из мести. И она уходит от многоквартирной громадины, так и не почувствовав удовлетворения. ***       — Спасибо, думаю, не потеряюсь! — Мэйфилд закрывает окно перед автобусной остановкой, попутно благодаря неравнодушных за то, что показали ей, как проехать к бухте Ла-Хойа. Вот бы и в жизни кто-то так же легко и доступно объяснил дорогу…       Макс бросает беглый взгляд на часы, со вздохом отмечая, что уже значительно опаздывает к оговоренному времени встречи. Это неудивительно, ведь помимо отца, с которым они не слишком душевно посидели в кафе-мороженое (словно ей все еще было девять) и прошлись по магазинам (потому что он не знал иного способа извиниться за свое практически полное отсутствие в жизни дочки), она встречалась с еще одним отстраненным родителем. Осадок от этих встреч по-прежнему лекарственной горечью оседает в глубине горла. Хочется запить. И не колой, болтающейся в подстаканнике, про которую Мэйфилд благополучно забыла. До сих пор не привыкла, что теперь туда можно ставить свои напитки, да и что повсюду теперь — от багажника до бардачка — ее вещи. Она хмыкает, отмечая, что никогда раньше эта машина не казалась ей настолько чужой.       Паркуясь, девушка старается найти плюсы в сегодняшнем дне, чтобы не показываться перед друзьями мрачной тучей, но кроме того, что в Сан-Диего в это время года просто идеальная погода, и к вечеру становится только лучше, ничего не идет на ум. Она прикидывает, подойдет ли это для начала беседы, пока спускается по невысокому скалистому спуску к живописному пляжу в обход лестницы. Хватит на сегодня лестниц. Ведь: «Мне очень жаль. Мне так жаль…» — последнее, что она услышала, когда спустилась ранее по ступеням. Последнее, что она услышала, когда брат умирал у нее на руках. И ничего не сказала — ни тогда, ни сейчас.       Мэйфилд останавливается у подножия склона, замечая масштабно разложившихся друзей со всеми этими лежаками и подстилками и таким количеством еды, что хватило бы на половину американской армии. От милого балагана, который они устраивают вокруг себя, на душе становится теплее. Может, даже не придется ничего из себя изображать. Стива и Робин устроились на лежаках и греют свои тушки после купания, сверкая стеклами идентичных солнцезащитных очков. Макс назвала бы их крайне дурацкими, будь это кто-то другой, но Стив и Робин выглядят так, словно снимаются в крутом музыкальном клипе. Чуть поодаль мальчишки учат Оди играть в волейбол, и своими спорами создают шуму больше, чем все посетители вместе.       — Идиоты… — мягко вздыхает Макс, намереваясь накричать на них за их невменяемое поведение. Мяч от чрезмерно сильного удара Дастина отлетает далеко за пределы круга и приземляется под ногами девушки. И вот она уже мчится, чтобы подбросить и отбить соединенными в замок руками прямо в прыжке…       Макс веселится, забыв про тоску, и использует первую же возможность, чтобы смыть грязь, гнев и досаду от этого паршивого дня в чистой океанской воде. Она тянет за собой Лукаса и целует его под водой, представляя себя сиреной, потому что это чертовски романтично, а значит, должно запомниться. Это именно то, что она хочет помнить.       Заход солнца застигает их за четвертым раундом в волейбол, когда все, кроме самой Мэйфилд, уже выдохлись и играют в пол силы. Зато у Оди наконец начало получаться.       — Тайм-аут! Тайм-аут! Я… Больше не выдержу, — Майк упирается ладонями в колени, преодолевая тяжесть сбитого дыхания, чтобы договорить.       — Согласен, это уже перебор, — моментально подхватывает за ним Лукас, только и ждавший, когда кто-то сдастся первым; он не любит казаться слабаком.       — Ладно, девчонки, ваше право, — Макс надеется, что насмешка поспособствует открытию второго дыхания, но чуда не произошло: мальчишки кривятся на ее попытку и валятся на подстилку, где уже примостился довольный Байерс, покинувший их ряды еще две игры назад. Стив и Робин так вовсе сыграли один раз и снова без сил завалились отдыхать, словно парочка пенсионеров, отправленных в отпуск с оравой внуков.       Мэйфилд бросает взгляды, полные надежды, то на Дастина, то на Одиннадцать. Втроем играть, конечно, не так интересно, но она, считай, только разогрелась. Ей нужно приспособить высвобожденную хорошим настроением энергию.       — Я пас. И вообще, вы знали, что смена деятельности необходима, чтобы избежать нервного переутомления? — экспертно заявляет Дастин, присоединяясь к остальным в их обсуждениях сиквела «Чужих», на который они завтра собираются в кино.       Макс пожимает плечами, отбрасывая мяч в сторону. Ее как-то не тянет обговаривать кинематограф, и она снова встречается взглядами с Оди. В темно-карих глазах подруги она, кажется, находит понимание.       — Прогуляемся? — предлагает она, протягивая Мэйфилд руку.       Вода ласкает им пятки, когда они, по-прежнему держась за руки, бесцельно бредут по берегу. За десять минут ни одна их них не проронила ни слова. Обычно Макс нравится молчать с Одиннадцать, особенно учитывая, что та в принципе мало говорит, но сейчас испытывает от этого легкую неудовлетворенность. Странный зуд раздирает горло. Словно ей хочется о чем-то поговорить, но о чем — не может вспомнить.       — Так… Где ты была сегодня? — неуклюже начинает Оди.       — Виделась с отцом, — Макс хмурится, словно не понимает смысла вопроса.       — Встреча тебя расстроила? — Невинные попытки подруги вывести Макс на откровенность, заставляют ее невольно улыбнуться.       — Не то чтобы я питала большие надежды насчет этой встречи, — она все равно пытается отмахнуться, но случайно неправильно расставляет акценты. Или наполовину случайно.       — А по поводу какой питала? — Оди, разумеется, цепляется за эту оговорку. Мэйфилд колеблется, но все же решается заговорить, осознавая, что Одиннадцать не из тех, кто будет допытываться, пока не выяснит правду. Она бережно относится к друзьям и боится повести себя грубо или нецивилизованно, все еще немного сохраняя комплекс Маугли.       — Я встречалась с мамой Билли… — Макс напарывается на большой камень, частично уходящий в воду, и усаживается на него, — Не знаю, чем я думала, когда ехала туда… То есть, нет, знаю: думала, мне станет легче. Это было тупо, и все, чего я добилась, это довела женщину до истерики. Она даже извинилась, сказала, что ей жаль, а мне не стало легче.       Оди снова молчит. Ждет, что Макс продолжит. Но что еще она может сказать?       — А ты простила? — И все равно Одиннадцать первая прерывает тишину своим вопросом. И ставит Макс в тупик. Это вопрос со звездочкой? Стоп, нет, это Оди — Оди, которая всегда исходит из своей непосредственности. Оди, которая знает, что процесс извинений помимо просящего включает еще и ответчика. Оди, которая абсолютно права.       — Если так подумать, мне нечего ей прощать. Не меня она бросила с отцом-тираном и свалила в закат… Или она должна была извиниться за то, что из-за этого Билли стал таким уродом? — Мэйфилд чувствует, как градус злости повышается с каждым произнесенным ею словом. И она начинает что-то понимать. — Оди, скажи, как ты справилась со смертью Хоппера? То есть, вы же были так близки, и он был просто потрясающим… Так почему мне кажется, что ты справилась с потерей лучше, чем я?       — Не то чтобы я совсем справилась… Я просто чувствую, что он рядом, и я радуюсь и грущу, когда вспоминаю о нем. Может, это потому, что мы успели поговорить перед тем, что случилось? А еще из-за письма, которое он мне написал. Я… поняла, что могу жить с этим, потому что…       — Ваши отношения были завершены? — Девушка кивает на предположение Макс, утирая накатившие слезы. — И ты не злишься на него.       — А ты злишься.       Обмен констатациями фактов надолго выключает их обеих из реальности. Многочисленные голоса людей сливаются воедино и исчезают в фоне. Только крики чаек и деликатный шум прибоя иногда напоминают о том, что они находятся посреди оживленной бухты.       Мэйфилд вдыхает морской воздух на полную грудь. Впервые за долгое время может свободно дышать. Потому что теперь она понимает. После смерти брата она позволяла себе бережно хранить его вещи, читать его книги, водить его машину, злиться на него, скучать по нему и даже любить. Она не позволяла себе только одного: простить. ***       Утро в летнем доме, снятом их компанией, которое должно начинаться не раньше десяти и то, только из-за ранних пташек Дастина и Уилла, разрывается телефонным звонком. Как назло, именно в это утро, утомленные чрезмерно активным днем и парочкой банок пива, парни никак не реагируют на звук. Стив, Робин, Майк и Оди поселились на втором этаже, поэтому, должно быть, тоже не слышат (или умело игнорируют). Остается только пихать ногой Лукаса, чтобы он встал и наконец-то разобрался с этим. Но Лукас остается непреклонно спящим слишком долго для небольшой чаши терпения Макс, поэтому она резко вскакивает и в несколько прыжков достигает барной стойки, разделяющей гостиную и кухню. Она хватает трубку, сонно бормоча в нее недовольное «алло».       — Ма-акс? Это ты? — знакомый голос, знакомое вязкое растягивание гласных. Девушка продирает глаза и смотрит на телефон, словно на нем высветится имя звонящего.       — Да, — неуверенно отвечает она такому же неуверенному собеседнику.       — Макс, это я, Билли… Я не знаю, что точно случилось и как я оказался здесь, но это я… — Сердце несется в темпе престиссимо, Макс хочет сглотнуть, но во рту сухо после сна. Сон. Это может быть сном.       — Билли… — она медлит, не зная, хочет ли услышать ответ, — Это правда ты?       — Твою мать, Макс, да, это я! Кто еще может говорить моим голосом? То есть… — потенциальный Харгроув по ту сторону начинает так привычно раздражаться, тут же тушуясь, похоже, совсем сбитый с толку, — То есть, да, это правда я.       — Билли. Билли! Где ты?       — Я в Хоукинсе, звоню из дома. Какого черта ты делаешь в Сан-Диего? Решила свалить от предков? — Он пытается пошутить, о чем Макс догадывается самым краем сознания, кусочком, не занятым миллиардом вопросов и предположений. Если звонящий — не Билли, он поразительно похож на него. Но это он. Макс чувствует всеми внутренностями, что это он. Ни одно существо в мире она не может так бесить, как его; ничей голос за тысячу километров не может так сильно бесить ее.       — Боже, Билли… Но как? Подожди, неважно, это неважно. Я в Сан-Диего, но я вернусь. Сегодня же сяду в машину и вернусь!       — В мою машину? — он реагирует моментальным возмущением, словно не было этого года, словно не было Пожирателя Разума и ужасающей смерти. Хотя, он мог этого не помнить. Нет, судя по всему, помнит.       — Ну, теперь это моя машина, — ехидно откликается Мэйфилд, все еще не до конца осмысливая происходящее. Она разрывается между тем, чтобы перебудить всех и рассказать о безумии, которое тут происходит, и желанием окатить себя ледяной водой.       — Ты не изменилась, малявка, — Билли — а это именно он! — говорит непривычным для себя спокойным тоном с нотками печали и уважения. Макс представляет, что смотрит он сейчас одним из тех взглядов, что изредка кидал в ее сторону в последние дни, когда уже знал, что обречен, но не мог и не имел возможности довериться ей. После затяжной паузы с его стороны и робкого «Билли» от Макс, он берет себя в руки и авторитетно заявляет, — Если с моей тачкой что-то случится, лучше вообще не возвращайся!       — Ага, дождешься… — Мэйфилд закатывает глаза. Мир становится все более сюрреалистичным. — Это правда ты, Билли?       — Да, Макс, это правда я. Я жив, а вот родаки в обмороке, походу…       — Я скоро приеду. Нам… Нам есть, что обсудить.       Макс Мэйфилд не питала особых надежд на эту поездку, но уже получила ответов больше, чем задала вопросов. Макс Мэйфилд была полна сожалений, с которыми не знала, как быть. Макс Мэйфилд, наконец, поверила, что может отпустить. Но мир решил по-другому. Макс Мэйфилд не станет его за это винить. Она соберет вещи, прыгнет в голубой Шевроле Камаро и вернется в проклятый Хоукинс, который, вероятно, вернет ей намного больше, чем отобрал.