Кто лежит в объятиях осени, не бывает счастлив

      Осень идёт по земле, и там, где ступают её босые холодные стопы, трава начинает гнить. Белые нежные руки её обрывают листву, путают травы, точно волосы спящих, а от дыхания её появляется молочный зябкий туман. Горе тому, кого прекрасная дева-осень застала в дороге. Кто не лежит в постели, кого не ждёт миска горячей еды, у кого нет крыши над головой, тому придётся худо. Ляжет с ним рядом печальная дева, прижмётся долгим телом своим, а к утру глядишь - или лихорадка сожмёт виски, или вовсе не проснёшься, сгинешь на обочине грязной дороги, никто жалеть не будет.       Но для купцов и бродяг, для лихих людей и для добрых, для стариков и для тех, кто держит в руках меч или соху, для озябших и голодных, есть на Великом тракте, который, поговаривают, проложили ещё до Солнца и Луны, трактиришко. Не шикарный, конечно, но кружку пива и какую-никакую похлёбку спросить можно. Кто и когда его построил - этого никто не знает, да и зачем вам оно? Есть и есть, а если кто замёрз и оголодал, если у кого ноги ледяные, а в сапогах хлюпает осенняя жижа, тот таких вопросов не задаёт. Разве что совсем дурак и делать ему нечего.       Разный народ заходит туда. Бывает, фермер забредёт после рабочего дня или ссоры со склочной женой, потому как знает, что злобу и усталость лучше всего пиво лечит. Бывает, гномы придут: выпьют кружку, побранятся на пойло наземников, а потом ещё закажут. У всех свои обычаи, коли кому нужно над кружкой крепкое слово сказать, так почему нет? Платит и хорошо. Торговые караваны ходят, хотя сказывают, что дорогу эту эльфы когда-то проложили, но кто ж теперь разберёт? А торговцам оно всё равно: дорога и дорога. Всякие лихие люди, конечно, заходят. Великий тракт - он на то и Великий, чтоб для всех был. И на самой середине его стоит трактир, потому что хоть какие-то вещи должны быть в этом мире устроены правильно.       Ходит осень вокруг домов, трогает крепкие деревянные бока, а пальцы у неё длинные... ходит-бродит, в окна заглядывает, у дверей сторожит. Ищет осень, кого бы в высокий лоб поцеловать, кого забрать к себе под землю: к тонким грибницам, к перегною, к корням и древним кладам. Да только нет до неё дела усатому трактирщику: приносит она ему в холодных руках звонкую монету, а он ухмыляется, разливает эль по кружкам, да на подавальщиц покрикивает. А коли зайдёт к нему приятный господин, то, может, и расщедрится, расскажет историю хорошую, от которой не только в брюхе, но и на душе тепло будет. Но так-то оно разные люди к нему заходят. Вот и в этот вечер зашёл какой-то мутный тип. Зашёл, у стойки сел, глазами серыми зыркнул, губы в тонкую ниточку сжаты, а капюшона с лица не сдвигает. Разве делают так порядочные господа? А что этот пройдоха эльф, так разве это его извиняет.       - Деньги-то у вас, господин, есть? А то вы меня извините, но одёжка у вас поношенная, у нас такую не каждый сирота на себя наденет, - руки трактирщика мяли полотенце и наливать явно не спешили.       - Пока есть, - стылым осенним равнодушием повеяло от слов эльфа, будто сама осень-смерть пришла пропустить стаканчик. На стойку с глухим звуком легло несколько монет. - Но я не расстроюсь, если их у меня будет больше. Есть у вас в деревне приличный кузнец?       Трактирщик хмыкнул, сгребая с липкого дерева медяки.       - Да уж есть какой-никакой, не жалуемся. А что тебе за дело?       - Скоро зима, - эльф отвернулся, и пусть на его лицо щедро плеснуло светом от лампы, на фоне обычного вечернего веселья его профиль казался профилем мертвеца. - Я хочу провести её под крышей, а вы, я готов поспорить, никогда не видели того, кто по-настоящему умеет держать в руках молот. Но я не откажусь ни от какой работы и много не попрошу. Все будут в выигрыше.       - Да где ж это видано, чтоб благородные господа у нас в услужении ходили, - пробормотал трактирщик и как-то сник, нарочито громко кружками забряцал.       - А мы никому не скажем, - эльф улыбнулся как-то гадко, но кто будет приглядываться, а может оно и вовсе показалось, просто тени так на худом лице легли.       И кто его знает, как бы дело обернулось, но подошла к стойке подавальщица: темноокая, брови вразлёт, руки смуглые, ловкие. Отёрла она их о фартук и так сказала:       - Тятенька, вы совсем из ума выжили? У нас лестница скрипит, скоро развалится, да крыша прохудилась. А дверь-то нам ещё на прошлой неделе как выбили, так и висит на одном честном слове, а вы её всё не почините, отмахиваетесь. Мол, спина у вас больная, а руки вам даны для того, чтобы пиво ими наливать, а не столярничать. Тятенька, смех один. А господина приютить не хотите. Так и будет у нас дом на грязи и честном слове держаться, а господин на холоде и помереть может. Грех-то на себя возьмёте, тятенька.       Говорит девица, а глазами смотрит жадно - никогда так близко эльфа не видела. Так-то они по тракту проезжали, да нечасто останавливались. Не то брезговали, не то считали, что не эльфье это дело - по замызганным трактирам шарахаться, не то доброго эля не любили. Вздохнул трактирщик. Не стал дочери любимой перечить. А она точно малая птичка вьётся вокруг, про заказы все разом позабыла, стука кружек о столы не слышит, под капюшон тёмный заглядывает.       - А вас, господин, какая судьба сюда привела? У нас сказывают, есть на западе у моря город эльфийский. Вы б туда пошли, там башни высокие, улицы каменьями драгоценными вымощены, а у нас одни огороды да канавы. Я-то вас не гоню, но там-то оно вам получше будет.       Эльф только тонкую бровь изогнул и в кружку хмыкнул.       - Я не люблю море.       А девица не унимается:       - Господин, к нам давеча гномы приходили, караван у них большущий, сами бородатые - смотреть страшно! В наших землях такого на лице ни у кого не растёт. Но я не пугливая, а они как выпьют, так из них вытрясти можно что хочешь. Сказывали они мне, что на востоке у гор есть ещё одно царство эльфийское, там сами камни песни поют, а уж мастера там такие рукастые, что и деткам игрушку дивную сделают, и украшение какое девичье, и всё, что душа желает. Показали они товар свой, да тятенька мне отказал. Говорит, нечего деньги на всякую невидаль тратить, мы люди простые, не для таких вещиц сделаны.       Странным сделалось лицо у эльфа, будто судорога по нему прошла и истаяла, сменилась тонкой улыбкой, да всё одно - какой-то неживой.       - Гор я тоже не люблю.       Притихла тогда девица, посмотрела на гостя жалостно, ещё что-то сказать хотела, да позвали её заждавшиеся гости. Так и умер тот разговор. А эльф остался в трактире на зиму.

***

      Я научился ценить тепло и крышу над головой, целые сапоги, людской хлеб, трактирщиков, обделённых любопытством. Это не значит, что я изменился.       Почти каждая моя мысль начинается с "я хотел бы". Например, я хотел бы увидеть Таргелион - то, что от него осталось. Пройти по побережью, прикоснуться к холодной воде, а потом, если горизонт не затянут тучи, если мне повезёт, то, может быть, я бы увидел Тол Химринг. Иногда у меня мелькает безумная мысль о том, что не так уж далеко до него, и если бы у меня была бы лодка... но берег охраняет Гил-Галад, который едва ли забыл моё лицо, и путь туда мне заказан. Впрочем, как и путь на юго-восток, где стоят ещё два стража, и их безмолвное осуждение я чувствую через сотни лиг. Наверное, они знают, что я жив, но никто из нас не будет искать встречи, так что я чувствую себя почти в безопасности в своей клетке, слепленной из гор, моря и холодных пустынных земель. К тому же, меня охраняет Великий тракт. Одним бродягой больше, одним меньше - никому разницы нет, а к их ужасному пойлу я давно привык. Карантир бы посмеялся, если бы узнал, что я пью. Если бы.       Я тоскую. Мне бы хотелось остановиться где-то, медленно, по памяти восстанавливать вещи, которыми мы когда-то пользовались, утонуть в воспоминаниях, закутаться в их тёплую и тяжёлую пелену, а потом уснуть, не обращая внимания на течение времени. Пусть бы оно плескалось и текло там, за кормой моей маленькой и никому не нужной жизни. Я бы ушёл в леса на юге, если бы за каждым стволом мне не чудились две одинаковые тени, если бы весенние цветы не напоминали мне волосы Келегорма, если бы в самой чащобе мне не казалось, что мелькает где-то на краю зрения подол белого платья. Лучше ходить от деревни к деревне и чинить чужие изгороди, так я хотя бы не чувствую, что гоняюсь за призраками. Если бы отец знал, чем я сейчас занимаюсь.       Если подумать, я не заслуживаю жизни, я бы с радостью отдал эту возможность кому-нибудь из тех, чьи кости лежат под морским песком и поросли водорослями. Не Амроду, пусть он навсегда останется в Лосгаре и не увидит всего того, что видели мы все. Наверное, этот ненужный дар оценил бы Турко. Он хорошо умел смеяться, он бы не стал вести жизнь грязного бродяги, он бы говорил со зверями, птицы бы садились к нему на плечи, а через пару десятков лет о каком-нибудь леске пошла бы слава: живёт среди деревьев светловолосый демон, да только никто не может его ни поймать, ни даже разглядеть толком. Если бы я только мог предложить ему это, если бы у меня получилось докричаться сквозь чёрную толщу воды, сквозь чёрное моё прошлое, сквозь само время.

***

      Весной эльф ушёл, не прощаясь. Солнце уже начало пригревать, лилось через окна пустого пока трактира на пол, золотило липкие столы и низенькие лавки, а во дворе начала пробиваться первая робкая трава. Было раннее утро, когда дочь трактирщика проснулась и обнаружила на своём столе между ленточек, заколок и прочих девичьих вещей небольшой свёрток. В нём лежали серьги, выкованные из какого-то простенького металла, чуть ли не из ложки перекованные, но работы искусной, нездешней. И маленькая детская игрушка - пони, которого хитрый механизм заставлял гарцевать и вставать на дыбы.