Глава 3. Травы и летописи

В скором времени на щеки Каломелы не только вернулся румянец, но и вновь появились пленившие Торопа милые ямочки. Белокурые косы налились силой и заблестели, как мех молодого здорового зверя, икры, бедра и плечи обрели хоть какую-то округлость, больше не напоминая впопыхах соединенные палки и жгуты, сквозь кожу стоп и кистей перестали просвечивать кости. Молодую женщину откармливали, точно рождественского поросенка или пасхального барашка с единственной разницей, что никто не собирался ее убивать. Ради благополучия и здоровья наследника граф Боррель готов был предоставить на стол новой кормилицы самые изысканные заморские яства и вместе с супругой радовался, что, несмотря на хороший аппетит Рамона Борреля и Торопушки, молоко у Каломелы только прибывает. Она ела мясо чаще, нежели в счастливые дни в родном доме, когда еще был жив отец. Разнообразными блюдами из рыбы, моллюсков и различных съедобных морских гадов, ее любимым козьим сыром и кашей со сливками ее потчевали даже в самые строгие дни Великого поста. «Кормящей женщине в выполнении требований служения Всевышнему полагается послабление», — благословлял ее епископ Ато. Она пробовала сочные смоквы и другие диковинные плоды Полудня, также, как и в родной Болгарии, угощалась гранатами, айвой, виноградом и спелыми сливами, следя лишь за тем, чтобы не вызвать у обоих малышей расстройство желудка. На ее столе всегда стояло блюдо с вываренными в меду орехами и другими сладостями. Ее наряжали почти как знатную даму, ее не нагружали никакой работой помимо забот о маленьком принце и его молочном братике, который пользовался всеми теми же благами, что и Рамон Боррель. Впрочем, даже в этом нехитром деле ей помогали опытные нянюшки, которые пестовали еще молодую графиню. Работавшие от зари до зари кухарки да портомойки ей завидовали, а Каломелу безделье тяготило. Тем более что перед глазами она имела пример боярыни Муравы, которая не находила время не то что для праздности, но не всегда для отдыха. Уложив детей спать, вдова Хельги Лютого Борца засиживалась обычно за полночь, разбирая какой-нибудь старинный манускрипт или полустертый палимпсест. Из-за дороговизны пергамена, а для создания одного экземпляра Библии требовалось забить целое стадо скота, нередко новый текст наносился поверх смытого или соскобленного, причем качество размывки иногда оставляло желать лучшего, древние чернила упорно проступали сквозь новый текст, и далеко не всегда рукопись, ради которой уничтожили наследие старины, оказывалась ценнее первоначальной. Когда же усталость все-таки брала свое, и молодая женщина намеревалась отойти ко сну, в ворота подворья мог постучать перепуганный супруг какой-нибудь, измученный долгими безрезультатными схватками роженицы или родители больного ребенка. В Барселоне все от смотрителя графской конюшни до последнего грузчика порта знали, что у Феофании Русской есть какое-то слово, которым она способна заговорить кровь, затянуть язву и отогнать любую лихорадку. — Да какое там слово, — отмахивалась она, — молитва Господня да добрые травы.  — Ты там поосторожнее, Муравушка! — провожая любимую хозяйку, предостерегал ее дядька Нежиловец. — Какую-нибудь привязчивую хворь ненароком наследнику престола не принеси. Да и о собственных детях подумать не мешает!  — Господь не оставит! — вверяла себя Провидению боярыня. Она не отказывала никому и нередко у постели больного встречала утреннюю зарю. Каждому известно, предрассветный час — самое страшное время ночи, когда косматая, костлявая нежить, выбравшаяся под покровом тьмы из исподнего мира, чуя погибель от спешащего возродиться солнца, выпускает все свои когти, щупальца, жвала и шипы, надеясь утащить в небытие душу, земное обиталище которой терзает жестокий недуг. Именно поэтому в осажденном Преславе терзаемые беспощадной болью раненые так мечтали дожить до рассвета. Боярыня Мурава делала все возможное, чтобы ее подопечные не только пережили ночь, но встретили утро с надеждой и благодарственной молитвой на устах. Впрочем, с приходом весны в это время суток ее чаще видели в предместьях города и даже в лесах на склонах гор: следовало, пока не высохла роса, собрать лечебные травы. Помимо Люта с Вышатой и хирдманов Харальда (урманский вождь не отпускал молодую женщину одну) ее нередко сопровождала Каломела. Заботливые нянюшки графини, посоветовавшись и спросив благословления своей госпожи, решили, что кормилице наследника прогулки на свежем воздухе пойдут на пользу. Тем более что Рамон Боррель и Торопушка в этот час обычно еще спали. С радостным замиранием сердца петляя по узкой козьей тропе, Каломела почти до самой вершины поднималась по нависающим над морем величественным каменным склонам. Обозревала залитый багряно-медовым светом восходящего солнца бескрайний водный простор, слушала, как шумят медленно грызущие берег седые волны. Провожала взглядом паруса покидающих гавань кораблей. Когда-то в другой, похожей на страшный сон жизни, морские скитальцы сулили ей несчастье, а принесли лишь избавление и обретение новой семьи. Не пытаясь заглядывать в грядущее, она усердно благодарила и славила Бога, и все растения и птицы в этот нежный рассветный час вторили ей. Каломела запрокидывала голову в попытке отыскать верхушки напоминающих колонны или зажженные свечи, статных кипарисов, поднимала с земли листья и желуди каменного дуба, вспоминая богатство родных дубрав. Слушала вторящий шуму прибоя победный, призывный клич чаек, исполненную полноты жизни, песню дрозда, следила за полетом гнездящихся, как и в родном Преславе, на крышах домов аистов. Бегала по склонам вместе с Лютом и Вышатой, которые, забыв обещание помогать матери, ловили мотыльков и стрекоз. С интересом наблюдала за исполненными грации движениями пятнистого Малика, который, хотя и был слишком стар, чтобы преследовать, водившихся в горах в изобилии зайцев и косуль, неплохо ловил кротов, сусликов и прочую мелкую дичь. Она полной грудью вдыхала пряный аромат лаванды и шалфея, любовалась похожими на шиповник цветами дающей благовонный ладан каменной розы, дивилась поспевающим плодам земляничного дерева, которыми вместо малины любили лакомиться не только птицы, но и пиренейские медведи. Окружающий мир был велик и прекрасен, и не излучал опасности, причем ощущение защищенности исходило не только от клинков охранявших боярыню, чутко улавливающих каждый подозрительный звук опытных хирдманов. Само присутствие Феофании Русской вселяло спокойствие и уверенность, отгоняя прочь страшные воспоминания и переживания об их с Торопушкой дальнейшем житье-бытье, и тягостные размышления о судьбе возлюбленного, в гибель которого Каломела отказывалась верить. Во время одной из таких прогулок Каломеле пришла в голову мысль о том, как еще, кроме беззаветной преданности, отблагодарить свою спасительницу и благодетельницу. Помимо прочих дел боярыня Мурава исправляла и дополняла травник, составленный одним из ученых мужей, трудившихся еще при дворе вестготских королей. Выполняя работу, молодая женщина столкнулась с проблемой того, что одни и те же растения имели свое название в каждом языке, и потому даже человеку сведущему непросто было сразу разобрать, о чем идет речь. Хотя боярыня снабжала рассказ о свойствах трав и корней подробнейшим описанием, как известно, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Даже арабы, которые считали изображение животных и, в особенности, людей дерзновенной и потому преступной попыткой уподобления Творцу, книги о травах снабжали красочными иллюстрациями, а сборники стихов богато украшали растительными орнаментами. Каломела, конечно, не могла похвастаться книжной ученостью своей премудрой покровительницы, она и грамоту-то освоила, только присутствуя на занятиях с ее детьми. Зато она с малолетства любила рассматривать пестрые соцветия и резные листья полевых цветов, сравнивая их с вычурной красой ухоженных обитателей виноградников и вертоградов, выдумывала узоры, в которые вплетала фиалки и трендафилы, маки и эдельвейсы, расписывала ими печь и беленые стены родного дома, украшала пасхальные яички, пыталась доверить пяльцам или кроснам. Хотя полуденные растения и отличались от цветов родной земли, наметанный глаз девушки с легкостью схватывал их формы, а привычная к обращению с кистью рука воспроизводила их изображения на кипарисовой доске, чтобы затем перенести на листы выделанной, выбеленной кожи.  — Как у тебя ловко получается! Я бы так ни за что не смогла! — восхищалась ее работой Мурава. — Каждый цветок выглядит, точно его только что сорвали! А уж когда Каломела скопировала из старинного лечебника картинку, изображающую врача, проводящего при помощи каких-то мудреных приспособлений сложную операцию, она удостоилась похвалы самого господина графа.  — Поучиться немного у греческих богомазов, и можно писать клейма к иконам, да самой книги рисунками украшать! — заключил он.  — У каких богомазов? — возмутились нянюшки графини. — От них же скипидаром и олифой за милю несет, и одежда вечно краской испачкана, не говоря о руках. Разве это дело для кормилицы наследника. Каломела с улыбкой подумала о том, что крестьянки, работающие на полях и в хлеву, нередко подходят к своим требующим внимания малышам, едва отряхнув руки от земли или навоза, а им с Торопушкой во время путешествия в трюме корабля работорговца, особенно при сильной качке, и вовсе приходилось ютиться среди нечистот. Нынче, поскольку имелась такая возможность, закончив рисунок или отложив кисть по зову наследника или своего сына, она тщательно мыла руки, работала аккуратно, для растворения красок старалась использовать составы, не обладающие резким запахом, иногда разводила краску простой водой. Поэтому нянюшки, видя ее старание, прекратили ворчливую воркотню и позволили заниматься делом, приносившим пользу их господину, а Каломеле доставлявшему радость. Тем более что так повелел сеньор граф. Когда работа над травником и лечебником была завершена, Боррель Барселонский все-таки доверил Каломеле, копирование миниатюр, украшавших старинные хроники. Придворный художник совсем состарился и ослаб глазами, а его подмастерья, увы, не проявляли должного прилежания и умения. Молодая женщина без устали перерисовывала и подновляла, искусно выполненные иллюстрации, изображающие деяния вестготов, иберов и франков, и сквозь сухие, скупые строки летописи на нее обрушивалось море страстей, вскипавших в дни смертельного противостояния креста и полумесяца. Она с трепетом пыталась передать на пергаменте прекрасные черты, дочери коменданта Сеуту несравненной Кавы и ее возлюбленного, несчастного короля Родриго, бросившего на алтарь любви корону, родину и саму жизнь. Конечно, и христиане марки, и их соседи из Кордобского халифата знали, что иберы пустили в свою землю арабов, главным образом, чтобы досадить вестготским завоевателям. Однако все с удовольствием слушали распеваемые придворными менестрелями и уличными музыкантами песни, повествующие о купании красавицы в водах Тахо, о короле, воспламененном страстью, словно библейский царь Давид, и об оскорбленном отце. Молодую художницу пробивал ледяной пот, когда она пыталась перенести в новую тетрадь пускай черно-белый и совсем небольшой, но от этого кажущийся еще более жутким рисунок, изображающий события Толедской Ночи: облако пара, поднявшегося над стенами, и яму, заполненную обезглавленными телами. Каломела знала, что в городах мавританской Андалусии и Испанской Марки Толедская ночь сделалась понятием нарицательным, став синонимом предательства. Однако она даже в страшном сне представить себе не могла, что с чем-то похожим ей и ее новым друзьям придется столкнуться всего полгода спустя, и граф Боррель, хотя и непричастный к злодеянию, подобно молодому Абдарахману станет попустительствовать убийцам. Неслучайно большинство накопленных им за годы мира сокровищ, включая рукописи библиотеки, погибнут в огне, или окажутся разграблены во время взятия Барселоны маврами. Каломела, конечно, всего этого знать не могла, поэтому пока она старалась не упустить подробностей сражения при Кавадонге и великой битвы при Пуатье, положивших начало освобождению Западных христианских земель от неверных, называемому здесь Реконкистой. Молодая женщина старательно вырисовывала уступы горы Аусева и вход в хранящую чудотворный образ Богоматери пещеру, где предавшийся арабам епископ Оппа пытался уговорить Пелайо сдаться и прекратить сопротивление. Она любовалась привезенной графиней Леутгардой из Тулузы многокрасочной иллюминированной рукописью, содержавшей описание битвы при Пуатье, пытаясь сопоставить слова франкского хрониста с сообщением мусульманских историков. Разгромленные мавры обвиняли противников, заманивших арабскую конницу, на лесистый холм, а затем напавших на обозы с добычей и пленными в вероломстве. Франки бесстрастно свидетельствовали об арабском своекорыстии. Если бы ратники Абд аль-Рахмана не кинулись защищать свое добро, возможно, майордом Карл и не получил бы свое грозное прозвище Мартелл. Впрочем, созданная внуком отважного победителя мавров огромная держава ныне стала такой же грезой минувшего и недостижимой мечтой, как Болгария Симеона Великого. И пока Западные франки тратили время на усобицы, созданная Карлом Великим и укрепленная Вифредом Барселонским и его потомками, марка уповала лишь на миролюбие мусульманских соседей. — Вот если бы здешние графы, короли, виконты сумели объединиться под началом того же Оттона, — воинственно шевелил поросшим бородавками, носом дядька Нежиловец, — да еще кабы начали действовать заодно с ромеями, то мавров не только отбросили за Гибралтар, но и вернули христианам принадлежащие им по праву земли Карфагена и Ифрикии! — Ромеи никогда не признают Оттона равным багрянорожденным басилевсам, — возразил ему Харальд, — а надменные германцы никогда не признают превосходство ромеев! То, что между франками и Византией заключен мир и брачный союз, свидетельствует не столько о примирении, сколько об истощении сил. Что же до борьбы с арабами, франки никогда и ничего не делают просто так. Тот же Мартелл выступил против берберов не раньше, чем визигот Эдгард признал его главенство, да и сражение дал лишь когда неверные подошли вплотную к Туру. Боярыня Мурава тоже с интересом внимала рассказам летописцев, однако печалилась о своем: — Какой хороший обычай записывать славные деяния мудрых правителей, сохранять на пергаменте рассказы о великих битвах и подвигах героев, — размышляла она, склоняя излучающее внутренний свет лицо над листами рукописей. — Пройдут века, но эти повествования по-прежнему будут служить назиданием для далеких потомков. А что останется от походов Русского Сокола? — продолжала она, и в ее синих глазах зажглась пламенная зарница, подобная той, что знаменовала рождение Афины. — Лукавые домыслы ромеев, которые уже сейчас стараются всячески приукрасить свои заслуги, изобразив русских воев свирепыми варварами, страшнее мифических чудовищ и диких зверей? И кто вспомнит о моем Хельги, если когда-нибудь его род прервется… — От твоего супруга останутся песни! — понимая, что устами молодой женщины сейчас глаголет ее скорбь, мягко напомнил ей Харальд. — Их знает и поет вся русская дружина. Те, которые сумел перенять мой Инвар, стали известны и на земле Нормандии. Мурава кивнула, отгоняя наваждение, и ободряюще улыбнулась притихшим сыновьям. — И все же, если бы потомки Рюрика переняли обычай ромеев и франков помимо старин и славословий сохранять памятные события своего правления на листах хартий и велени, — подытожила она, возвращаясь к переводу греческой рукописи, — это бы послужило преумножению славы русской земли! Речи боярыни подвигли Каломелу, если не взяться за перо (она и со стилосом пока обращалась лишь немногим сноровистее, нежели Вышата или Лют), то вспомнить и рассказать об исполненных ужаса и величия событиях, невольной свидетельницей которых ей довелось оказаться. Боярыня, с благословления епископа Ато на время отложив работу для библиотеки сеньора Борреля, едва успевала разводить чернила, смешивая сажу, клей, уксус и предохраняющую пергамент от мышей горькую полынную настойку, останавливая руку, лишь, когда пыталась обратить в чеканные книжные фразы спонтанную, прерывистую речь. Харальд и дядька Нежиловец, слушая повествование, поводили широкими плечами, сжимали рукояти мечей, пытаясь сразить невидимого врага, и только, если рассказчица не знала, как назвать тот или иной вид вооружения и осадных машин, или путалась в приемах построения рати, очень бережно ее исправляли, или дополняли. А Каломела никак не могла остановиться, припоминая все новые и новые подробности битвы при Аркодиополе, которую часто обсуждали вернувшиеся домой соратники ее отца, боев за Преслав, осады Доростола. Хотя об уничтожении ромейских штурмовых машин, вылазке за продовольствием и битве Перунова дня, молодая женщина знала только с чужих слов, она не сомневалась, что и Хельгисон, и Тороп находилась в самой гуще событий. Поэтому, когда пришло время украсить текст рисунками, Каломела не смогла удержаться и изобразила по памяти их обоих. Смыв копоть с усталых лиц, сменив закопченные доспехи и прожженную одежу на облачение, нарядно изукрашенное и превыспренное, воевода и его верный кметь, с улыбками на просветленных лицах входили то ли в еще не разоренную столицу Болгарского царства, то ли и вовсе преступали порог Царствия Небесного. Чуть в стороне, красуясь шелками и серебряным убором, стояла прекрасная женщина. В Преславе Каломела привыкла, что Хельги Лютого борца в самой гуще жаркой схватки, помимо Торопа сопровождала его названная сестра. Другое дело, что такой рисунок мог не только ранить Мураву, но и обидеть ее сыновей, которые, хотя и почти не помнили отца, глубоко его почитали. Однако, поскольку фигура была уже начата, а портить рисунок Каломеле не хотелось, она не придумала ничего другого, как придать спутнице воеводы черты боярыни. И вроде все у нее получилось хорошо, и Лютобор с Торопом смотрели с рисунка, словно отраженные зеркалом кудесника, и боярыня, опираясь на руку мужа, точно вела с ним неспешную беседу. Да только, кабы Каломела знала, какими бедами обернется эта затея, не задумываясь, бросила бы пергамен в огонь. Другое дело, что боярыня, как обычно, винила только себя одну.