Глава 11. По ту сторону закона

Меж тем дела кирия Ибрагима шли все хуже и хуже. До великого визиря Джаухара дошли вести о нападении на Тартус, и он, опасаясь обострять и без того до предела натянутые отношения с ромеями (к войне с басилевсом халиф ал-Муизз Лидиниллах был пока не готов), поспешил отречься от амир аль-бахра, объявив всех его людей преступниками и душегубами. Преследование со стороны фатимидов закрыло для кирия Ибрагима и дорогу в Палермо. Возможно с сеидом эмиром Абу-л-Касим Али ибн Хасаном, который помнил своего флотоводца только с самой лучшей стороны, критянин еще сумел бы объясниться, сославшись на какие-нибудь роковые обстоятельства и козни коварных врагов. Однако как добраться до Сицилии, минуя фатимидские и ромейские портовые города, кирий Ибрагим не ведал. Оставалось одно: пробиваться домой с боем, нападая без разбору на своих и чужих, разорять прибрежные селения, и грабить торговые корабли. — А разве законы шариата не запрещают мусульманам продавать в рабство единоверцев? — сердито и насмешливо спрашивала двуродного брата Гориславка, из-под бесстрастной маски печенега с отвращением наблюдая, как воины его приемного отца запихивают под палубу гураба пленников, захваченных в одной из сирийских деревень. Тех из жителей, кто еще оставался жив, и за кого нельзя было получить цену на торгу, то есть стариков и маленьких детей, они просто заперли в горящей мечети, чтобы те не успели предупредить соседей. А ведь в годы жизни на Сицилии амир аль-бахр уважал даже христианские святыни, укрывшихся возле алтаря, никогда не трогал и на безоружных не нападал. Что же до Исмаила ас-сакалиба, то он и вовсе предпочитал сражаться с ромейской и калабрийской береговой охраной или захватывать купеческие корабли. Хотя юноша, раны которого только начали немного заживать, не принимал участия в нынешних непотребствах, Гориславка оставалась непреклонна: видеть зло и не пытаться его искоренить, значит стать соучастником. Сама она вместе со своим названным братом если и спускалась на берег, то лишь для того, чтобы в суматохе грабежа попытаться хоть кого-нибудь спасти. А ведь она в этой ситуации рисковала головой едва не больше, нежели на палубе горящего дромона, ибо мстительный Юсуф, конечно, не простил «Исрафилу» ни штурмового трапа, ни спасительного для Чурилы удара по шее и следил за каждым шагом «печенега» в надежде его погубить.  — Скользкие, все-таки, типы эти двое ас-сакалиба! Слишком уж услужливы, да и шустры сверх всякой меры! — пытался посеять сомнения в душе дядюшки Юсуф, с нескрываемой подозрительностью глядя, как Гориславка, вернувшись после ночного набега, сноровисто хозяйничает на кухне, в то время как ее названный брат осматривает раненых. — Кто знает, что у них на уме, особенно у этого, который так упорно прячет под маской свое лицо!  — Ты зря беспокоишься, свет очей моих! — беспечно улыбался кирий Ибрагим, поглаживая рыжую шерсть Пирата и с видимым удовольствием улавливая ноздрями доносившиеся из кухни, дивные ароматы. Сколько бы блюд ни готовила Гориславка одновременно, овощи, каша и хлеб у нее никогда не пригорала, а мясо или рыба получались равномерно прожаренными, неизменно сочными и солеными в меру. — Исрафил и Джебраил еще ни разу не давали повода усомниться в их преданности. А что до проявляемого ими усердия, то, как и все северные дикари, они полагают, что таким образом угождают своим языческим богам!  — Знаю я этих богов, — не оставлял нападки Юсуф. — Их зовут Иса и Марьям. То-то компании наших матросов эти двое предпочитают общество неверных рабов!  — Если за рабами не присматривать, они таких дел могут натворить, мало не покажется! — строго глянул на племянника кирий Ибрагим. — Особенно сейчас, когда мы одни и лишились всякой поддержки. Нам только бунта не хватает.  — А еще этот печенег уж слишком напоминает бабу, — не унимался Юсуф. — Особенно когда меняет меч на поварешку и хлопочет у очага!  — А что, коли и в самом деле так? Не все ли теперь равно! — раскатисто расхохотался амир аль-бахр, указывая сальным пальцем на взошедшую в поисках Юсуфа на палубу, Тортосскую Елену. — А сколько баб сейчас у нас в трюме, я и вовсе сосчитать не возьмусь! — стряхнув кота с колен, добавил он. — В общем, вот что я тебе, мой мальчик, скажу: бабой больше, бабой меньше, а нашему брату все одно: ему синее море и жена, и мать!  — Ты там поосторожнее, когда Юсуф рядом! — при первом удобном случае честно предупредил Чурила двухродную сестру. — Он тебя подозревает и, похоже, хочет извести. — Юсуф желает извести много кого, и в первую очередь, тебя, милый братец! — парировала, сверкнув глазами, Гориславка. — И я не знаю пока средства, как ему помешать. О себе я и сама позабочусь, — добавила она, глянув на Чурилу с ободряющей улыбкой, — а вот тебя защитить, не знаю, хватит ли времени и силы. Ну что, братец, — лицо ее посуровело, — не надоело ли еще прихлебателем у двоих неверных пиратов жить? Никак не могу понять, чем твой приемный отец и его родич сейчас лучше Костомола и его подельников! Хотя Чурила предпочел ответить дерзостью и в таком же резком тоне, что и сестра, в душе он не мог с ней не согласиться. Его тоже не очень радовала жизнь, которую им теперь приходилось вести. Увы, повлиять на приемного отца он никак не мог. — О каких законах ислама ты, мой мальчик, говоришь! — с раздражением отмахнулся от всех доводов приемыша амир аль-бахр. — Ты понимаешь, что Джаухар поставил нас вне всякого закона! И только ради того, чтобы неверным ромеям угодить! А ведь он действует от имени потомка Пророка сеида халифа ал-Муизза. Кое в чем Чурила с приемным отцом был согласен. Оплот правоверных, халиф ал-Муизз, в лице своего верного визиря бесчестно их предал, интересы политики, поставив, выше вопросов веры. Но разве амир аль-бахр, самовольно отправившись в Тартус, не нарушил присягу, да к тому же, положа руку на сердце, разве во время своего рискового рейда он руководствовался только стремлением к джихаду?  — Можно подумать, на халифе ал-Муиззе свет клином сошелся! — не желал сдаваться Чурила, ибо ему претила скользкая кривая дорожка, которой решил следовать его приемный отец. — Есть еще Ишхидиды. Да и багдадский халиф, на земли которого претендуют ромеи, явно не откажется от трех сотен опытных бойцов!  — Ты еще карматов вспомни! — не скрывая насмешки, вмешался в разговор Юсуф. — Они тоже постоянно нуждаются в воинах и, возможно, примут нас, и даже забудут, как мы обращались с их собратьями в дни службы Фатимидам. Вот только каждый медный дирхам, добытый у них мирным трудом или ратным подвигом, уходит в казну общины, а рядовым адептам, особенно новообращенным, достаются такие крохи, по сравнению с которыми, наше жалование на службе халифа ал-Муизза покажется манной небесной!  — Нет, мой мальчик, — соглашался с Юсуфом кирий Ибрагим. — Нет в моем сердце больше веры в справедливость властителей земных. А что до чести, о которой ты тут толкуешь, то ее на плечи не наденешь и вместо зерна в муку не перемелешь! А мне людей, знаешь ли, одевать и кормить. Увы, на том склизком, уходящем в кромешный сумрак пути, который они избрали, не только серебро и паволоки, но даже хлеб насущный представлялся временами едва ли не роскошью. Одинокие купеческие куркуры, хеландии или нефы встречались на их пути чрезвычайно редко. Нападать на крупные торговые города они не могли из-за нехватки сил. А что до поселян, чьи дома они разоряли, те жили скудно и бедно, ибо плоды моря и земли, добытые каждодневным упорным трудом, уходили на нужды государства и армии, вне зависимости от того, кто считался в этих краях наместником Всевышнего: правоверный халиф или басилевс. Да и встречались эти убогие селения далеко не каждый день, а делать вылазки вглубь страны кирий Ибрагим не рисковал, предпочитая пиратствовать на побережье, занимаясь добычей пленных, которых умеющие не задавать вопросов относительно происхождения живого товара работорговцы, старые знакомцы Юсуфа, скупали у него за бесценок. А ведь в прежние годы амир аль-бахр до хрипоты оспаривал каждый медный дирхам, даже если речь шла о мере изюма. — А где прикажешь других покупателей взять? — пересчитывая монеты, изливал он досаду на приемного сына. — Или, быть может, ты предлагаешь самим отправиться на рынки Яффы или Каира? Я, конечно, достаточно прожил на свете, но именно поэтому не хочу заканчивать жизнь в руках палача! Надо сказать, что общество Исмаила и его неудобные вопросы, на которые волей-неволей приходилось отвечать, начинали кирия Ибрагима (Чурила это чувствовал) едва ли не тяготить. Конечно, приемный отец все еще любил «своего дорогого мальчика», оставался благодарен ему за его героический бросок, однако чрезмерная щепетильность юноши в вопросах чести вызывала у него раздражение, которое тщательно и умело подогревал Юсуф, с самого первого дня своего появления у дядюшки на борту не оставлявший надежд сжить ненавистного приемыша со свету. Тем более что сейчас звезды явно благоволили ему. Проживший в Тартусе не менее семи-восьми лет, племянник амир аль-бахра не только свел массу «нужных» знакомств (кроме работорговцев он водил дружбу и со скупщиками краденного), но также знал в восточном Средиземноморье все неукрепленные поселения, которые легко ограбить, и потайные бухты, где можно переждать непогоду и укрыться от преследования. Откуда он почерпнул эти сведения, будучи капитаном торговой куркуры, оставалось только догадываться, но они были сейчас полезны. Потому его влияние на кирия Ибрагима с каждым днем лишь росло. Имевший извращенные понятия о добре и зле Юсуф старался представить в дядюшкиных глазах едва не трусостью нежелание Чурилы марать руки кровью невинных, а также выполнять работу надсмотрщика или палача, наказывая допустивших оплошность матросов или истязая пленных. Юсуф за месяц их скитаний сменил три верблюжьих камчи. Крепкие костяные рукояти ломались в его руках, не выдерживая силы удара, витые кожаные ремни рвались точно тонкая льняная пряжа, оставляя на теле провинившихся страшные, глубокие раны, сравнимые с теми, которые наносит разящий клинок сабли или меча.  — В следующий раз вместо этого барахла, — в досаде выкидывая за борт очередную измочаленную плеть, обещал Юсуф, — возьму палку с железным крюком, которой пользуются погонщики слонов!  — И зачем ему палка?! — недоумевал как-то раз попавший под горячую руку Баязид (располосованное до кости плечо потом долго и усердно лечил Тороп). — Только дядюшкино серебро переводить. Брал бы уж сразу вострый нож и резал по живому!  — Молчи лучше! Не приведи Аллах, услышит! — зашикал на товарища абу Мехмед, которому племянник амир аль-бахра едва не выбил единственный уцелевший глаз. — Кажется, я в неволю согласился бы пойти, только бы не оставаться рядом с этим сумасшедшим! Увы, мнение одноглазого кормщика разделяли лишь немногие члены бариджи, ибо те, кто не испытывал перед Юсуфом животного, отупляющего страха, искренне восхищались его методами поддержания дисциплины, и среди последних неизменно оказывался кирий Ибрагим.  — Ты совсем себя не щадишь, свет моих очей, — сокрушенно качал он головой, глядя, как племянник, насладившись мукой очередного несчастного, возвращается на носовой помост, с ног до головы покрытый потом и чужой кровью, словно, вышедший из жестокой сечи солдат. — Разве для того, чтобы держать неверных рабов и пленников в покорности, на моем корабле мало надсмотрщиков!  — Вот именно что! — кривил окруженный рыжей колючей бородой рот Юсуф. — Надсмотрщиков туча, а толку от них не больше, нежели от этого белоручки твоего приемыша ас-сакалиба, который даже жертвенного барашка, думаю, зарезать посовестится! А ведь меч молодого кирия Исмаила всего за три года его жизни в Палермо сразил не один десяток неверных, и это если оставить в стороне карматов из Ашкелона и ромеев доместика Тартуса. В самом деле, что о них помнить, все они пали в честном бою, а над пленными Чурила никогда не глумился. Юсуф обычно проявлял доблесть и рвение лишь в борьбе с безоружными, и набеги, которые он возглавлял, отличались безудержной и чаще всего бессмысленной жестокостью. В пылу, нет не жаркой битвы, рыбаки и виноградари не всегда оказывались способны даже оказать сопротивление, а беспощадной резни он нередко забывал, что основной целью его разбоя является добыча невольников, продолжая убивать и после того, как все очаги сопротивления оказывались подавлены. И опьяненные вседозволенностью члены бариджи слепо следовали за ним. Старейшин, именитых поселян, а также настоятелей и сторожей храмов или мечетей он пытал с изощренной жестокостью, в абсурдной уверенности, что, чем большим мучениям подвергнуться несчастные, тем скорее выдадут местонахождение драгоценной утвари и серебра. А ведь даже малым детям известно, если пустой горшок перевернуть вверх дном или разбить, он все равно от этого не станет полным.  — Конечно, мне пришлось его прирезать! — нахраписто объяснял Юсуф дядюшке гибель престарелого имама. — Он меня узнал и грозился пожаловаться кадию. Все равно этот упрямый ишак вместо того, чтобы помочь нуждающимся (под этим именем он имел в виду, главным образом, любимого себя), решил забрать свои сокровища на тот свет.  — Ума не приложу, зачем они ему там понадобились, — разводил руками полностью согласный с племянником кирий Ибрагим. — Разве что, решил подкупить шайтана! Чуриле оставалось только просить прощения у Всевышнего, стараясь не смотреть на приемного отца и избегая презрительно-скорбного взгляда сестры. Хотя Гориславка молилась вместе с двухродным братом, взывая к милости Аллаха, юноша почти не сомневался, что в душе она просит о помощи у сына Марии Христа и молит его о своем возлюбленном Хельги Лютобм борце. Надо сказать, что после битвы в бухте Тартуса, большинство членов бариджи включая кирия Ибрагима, испытывали к Лютобору помноженное на суеверный страх уважение, считая его то ли могущественным шаманом, то ли просто оборотнем или даже изгнанным из своей страны дэвом. Однако ненависть, которую питал к кровному врагу, Юсуф, пересиливала всякий страх. По-прежнему не решаясь нарушить волю амир аль-бахра, он пестовал свою злобу, изобретая для ненавистного русса все новые и новые наказания, налагаемые, как правило, неожиданно и ни с того ни с сего. Причем трехдневное отлучение от пищи, или сутки врастяжку прикованным к мачте, являлись самыми мягкими из кар, которые измышлял Юсуф. Полет его извращенной фантазии мог прервать только кирий Ибрагим, все же понимавшицй, что после гибели Хаджи Яхъи на его гурабе остался всего один настоящий кормщик, и потому не стоит его непоправимо калечить.  — Благодари своего пророка Ису, что я не Зевс и не могу наслать на тебя, как на Прометея, орла, который станет клевать твою печень! — нахлестывая привязанного к мачте пленника плетью по ребрам, издевался племянник амир аль-бахра.  — Причиняя мне страдания, ты только помогаешь очиститься от грехов! — стискивая зубы от боли, отзывался Лютобор. Показывая пример другим обездоленным, любые побои русс выносил не только молча, но со своей доводящей палачей до белого каления улыбкой. Холода, голода или жажды, казалось, просто не замечал, а скверна унижений приставала к нему не больше, нежели к серебряному оберегу или стальному клинку. Ночью с его скамьи, правда, доносились всхлипы, стоны и вздохи. Вот только слезы втихомолку лила тайком пробиравшаяся к возлюбленному, чтобы передать что-то съестное или утешить его раны, Гориславка. А вздыхали чаще невольники-гребцы. Для них несгибаемый воевода был вожаком, и они надеялись под его началом (проводивший из-за болезни на корабле больше времени, нежели другие люди амир аль-бахра, Чурила знал об этом уже совершенно точно) обрести свободу. Усомниться в способности русса привести товарищей к осуществлению их дерзкой мечты себе позволял лишь малосимпатичный Никон Фракиец. — Да вы только поглядите! — возмущался он, наблюдая, как Лютобора после очередной экзекуции возвращают на его место у весла едва живого. — И вы верите этому безумцу! Кого он может освободить, коли сам, того и гляди, дух испустит! Я еще в начале пути говорил вам, — продолжал он, с явным непониманием следя за тем, как другие рабы отдают воеводе половину своего куска или отрывают лоскут от ветхой рубахи, чтобы новую рану перевязать, — что вся ваша затея не более, чем бесплотное наваждение, пустое сотрясание воздуха. А уж нынче, когда на борту находятся и этот негодяй Юсуф, и поганый приемыш ас-сакалиба, а бариджа гураба почти удвоилась после того, как в бухте Тартуса на борт приняли их людей, ваши планы просто обречены! Неверных на корабле более двухсот, а вас осталось менее полутора сотен! Надеясь выслужиться перед хозяином, несносный Фракиец допекал кирия Ибрагима и его надсмотрщиков своими советами относительно содержания пленников, захваченных на побережье Сирии и способов приведения их к покорности. А уж когда амир аль-бахр пару раз воспользовался его услугами счетовода (в прежние годы приходные и расходные тетради вел образованный Хаджи Яхъя), бывший работорговец совсем загордился, а его насмешки сделались до такой степени несносными, что Чурила только диву давался, почему его до сей поры не выкинули за борт.  — На кого вы рассчитываете, глупцы! — издевательски скалил зубы Фракиец, с чувством превосходства дворового пса перед подзаборным бродягой глядя на Лютобора и всех, кто сидел рядом с ним. — Уж не на этих ли бедолаг? — продолжал он, указывая на тех из пленных сирийцев, которым кирий Ибрагим доверил весло, — Они же всю свою жизнь только и занимались тем, что гнули спины то перед басилевсом, то перед халифом, то перед карматами! К тому же, среди них хватает мусульман, стало быть, против единоверцев они не пойдут. В общем, в нынешней ситуации, единственное, что вам остается, это покориться судьбе! А что до избавления, то оно обязательно настанет! — с богохульно умильным выражением завершал он свою тираду. — Если не на этом свете, то точно — на том! Конечно, Лютобор и его товарищи понимали, что в словах Никона содержится немалая доля истины. В самом деле, расклад сил сейчас получался явно не в пользу рабов-христиан, даже если не учитывать того, что идти с голыми руками против сабель и мечей без помощи извне и при численном преимуществе всегда равнялось самоубийству. Вместе с тем, спорить или возражать никто не пытался. Бывшего работорговца просто игнорировали, обращая на него внимания не больше, нежели на пиявку или клопа. Подобно никогда и ничего не забывающим и не прощающим ростовщикам, обитатели нижней палубы гураба вели свой суровый подсчет, суммируя каждый день непосильного труда, каждый оставленный плетью рубец, каждый отнятый у них кусок хлеба, чтобы в час, когда придет срок, этот долг предъявить и спросить сторицей. Хотя Чуриле как любящему сыну и старшему офицеру на корабле следовало подавить назревающий бунт в самом зародыше, предпринимать какие-то активные действия и, тем более, выдавать смутьянов на расправу Юсуфу юноше совсем не хотелось. Он помнил, как приемный отец в охваченной огнем бухте Тартуса убрал якорь и поднял паруса, а его кровный враг бросил спасительную стрелу из вещего лука дядьки Горислава. Другое дело, что помогать мятежникам в осуществлении их планов Чурила тоже не собирался. Простая благодарность все же не стоила того, чтобы становиться предателем, что бы по этому поводу ни думала двухродная сестра. — Ты надеешься, что Белый Бог выведет из плена твоего ненаглядного Хельги? — сердито глянул на девицу Чурила, когда они остались наедине после молитвы. Юноша знал ответ, а вопрос задал в основном для того, чтобы подзадорить Гориславку и позлить. Пускай она не воображает, что, коли ей с ее обманной личиной удалось одурачить кирия Ибрагима, ей все сойдет с рук. Исмаил ас-сакалиба, как и обещал, следит за каждым ее шагом. А уж на чьей стороне в конце концов окажется удача, пусть решает Аллах. Хотя, услышав имя возлюбленного, а также почуяв в голосе Чурилы угрозу, Гориславка лишь по-кошачьи фыркнула, сердито раздувая тонкие ноздри и щуря подведенные сурьмой глаза, через мгновение взгляд ее потеплел, под жуткой маской печенега проступила ласка.  — Дурачок! — снисходительно усмехнулась она, поправляя повязки у Чурилы на руках. — Я молю Господа о тебе. Чтобы послал исцеленье и дух укрепил! Что ж, в крепости духа Чурила сейчас как никогда нуждался, особенно для того, чтобы с достоинством сносить постоянные насмешки и различной степени гнусности намеки, которыми донимал его Юсуф. Так небывалой выдержки потребовал от юноши отказ участвовать в отвратительных оргиях, устраиваемых племянником амир аль-бахра едва ли не еженощно. Конечно во время похода, особенно в крупных городах типа Каира или Кайруана Исмаил ас-сакалиба в плотских утехах себе не отказывал. В отличие от хранившего верность болгарской невесте Торопа и гордеца Клода, который, как оказалось впоследствии, был просто пленен Гориславкой, он не давал Эвнике никаких обещаний. Однако те смуглые, а то и вовсе чернокожие красавицы, за благосклонность которых он щедро платил, дарили ему свои ласки если не по любви, то, хотя бы, по взаимному согласию. Брать женщину силой, а, тем более, мучить ее едва не до смерти, как это делал Юсуф, приемыш амир аль-бахра считал ниже своего достоинства. Да и вином, которое на борту гураба теперь употребляли даже подвахтенные и рулевые, он предпочитал наслаждаться в более приятной компании.  — Понимаю, раны не терпят небрежения! — сочувственно кивнул племянник кирия Ибрагима, услышав объяснения Чурилы. При этом наглые медные глаза под рыжими бровями глядели так глумливо, что юноше стоило большого труда побороть искушение проучить наглеца так, чтобы у того отпали все сомнения относительно его мужества. Чья бы корова мычала! Только немощные слабаки прибегают к различным возбуждающим плоть зельям или получают удовольствие, только причиняя другим страдания. В самом деле, недолгий период умиротворения, когда Юсуф, казалось, обрел счастье со своей Еленой, не продлился и двух недель. Красавица его грез, как выяснилось, ничем не отличалась от прочих женщин. К тому же за четыре года разлуки она располнела и, потому, несмотря на молодость, а по возрасту она была всего на два-три года старше Гориславки, казалась перезревшей. А ведь бедная жена комита, которой прежде и в самом деле нравился рыжебородый мореход, до дрожи обжигавший девичье сердце взглядом дерзких, медных глаз, покинула дом мужа и свекра почти добровольно. В первые дни упоенья пока, еще не успевший пресытиться ее прелестью любовник готов был на ее ложе и ночи, и дни проводить, выглядела безоглядно влюбленной и верила, что этот дивный сон продолжится всю оставшуюся жизнь. Теперь она, кажется, с большей радостью проводила время под Гориславкиной защитой на кухне или помогала Джебраилу и Исрафилу заботиться о раненых, которых с каждым днем становилось все больше и больше. Соглашаясь выполнять самую грязную работу, она все оставшееся у нее время посвящала заботам о муже, который, едва оправившись от ран, был закован и посажен к одному из освободившихся весел. Кирий Ибрагим не терпел на борту лишних едоков. Тем более, при той жизни, которую они сейчас вели, даже привыкшие к сытной, обильной пище, члены бариджи роптали и жаловались на недоедание, а что до рабов так те и вовсе голодали. Их угрюмое молчание, которое Юсуф и кирий Ибрагим расценивали как покорность и страх, несло в себе угрозу и готовность в любой момент вступить в борьбу, чтобы обрести если не свободу, то, хотя бы смерть более достойную, нежели медленное угасание от голода и бесконечных побоев. Что же до пищи, которую удавалось раздобыть, то она далеко не всем шла впрок. Подходивший к концу ноябрь для здешних краев выдался на редкость холодным. Небо беспрестанно сыпало колким, гадким дождем, промозглая сырость пробирала до костей, поверхность моря трепали суровые западные и северные ветра. Измученные морской болезнью воины и матросы походили на первого человека мокшанского предания в тот день, когда его оплевал Черный Бог тех краев злокозненный Керемет, не пытаясь очиститься, или сменить одежду даже перед молитвой. Впрочем, помимо Исмаила ас-сакалиба и немногих выживших членов его бариджи, на гурабе почти никто и не свершал намаз.  — Похоже, мы с тобой, брат, остались едва ли не единственными мусульманами на борту этого корабля! — добродушно подтрунивал над Чурилой Тороп, помогая совершить ритуальное омовение. Обожженные руки раненого воина пока плохо слушались.  — Перед кем ты пытаешься показать благочестие? — искренне недоумевал кирий Ибрагим, наблюдая за усердием приемного сына, которое в прежние времена назвал бы похвальным. — Здесь твои усилия вряд ли кто-то оценит.  — Мне не нужна чья-то оценка, когда мою молитву слышит Аллах! — словами покойного Хаджи Яхъи возразил ему юноша.  — Ой, ли! — скептически хмыкнул амир аль-бахр. — Мне думается, Он давно нас отринул!  — Да и существует ли Он? — не скрывая презрения, добавил Юсуф. — Сколько веков люди нарушают его заповеди, и разве кого-нибудь поразил небесный гром. А что до болезней и войн, так они одинаково не милуют и грешников, и праведников. А ведь в прежние годы и даже всего месяц назад амир аль-бахр и за меньшую хулу подверг осмелившегося ее высказать самому суровому наказанию. Неужто правы были те, кто считал кирия Ибрагима не добрым мусульманином, а, всего лишь, хищным волком в овечьей шкуре, те, кого Чурила в годы жизни в Палермо привык называть завистниками и клеветниками? Ах, как же сейчас юноша завидовал судьбе Хаджи Яхъи, сердце которого перестало биться в самый жаркий миг битвы! Почему Гориславка не позволила двухродному брату вслед за андалузским мавром отправиться прямиком в райский сад. Зачем вытащила из огненной геенны пылающего корабля и лишь для того, чтобы забросить в ледяной ад или на тропу страха, где ищущие посвящения отроки окружены диковинными скуратами, под которыми прячут лица те, кого много лет знал и кому привык доверять. Каждый из них вооружен острым мечом и не приведи Небеса столкнуться с одним из них до того, как обнаружишь сокрытый где-то на тропе твой собственный меч. Чурила той тропой на рубеже земли вятичей в годы ученичества у Торгейра проходил. Не дрогнул бы, кабы подобное испытание ему предложили еще раз, ибо не страшился ни чудовищных демонов, ни грозных архангелов. Вот только в последнее время ему все сложнее становилось отгадать, под какой личиной явится друг, а под какой скрывается враг. Ибо зеленые глаза амир аль-бахра, когда он глядел на «дорогого мальчика Исмаила», оставались блеклыми и пустыми, точно стекляшки, выдаваемые за изумруды, а из-под воспаленных от неизбывной усталости век Хельги Лютого Борца брызгали искры обжигающего, но живительного света. Ответ могла бы дать такая близкая и такая далекая Гориславка. Но она лишь смотрела глубокими серыми очами одной из мудрых норн, хранительниц девяти миров. И левая ее рука сучила нить запутанной кудели, а правая сжимала верный нож.