Глава 4. Сладкий яд клеветы

Настоятеля Вика нашли в его покоях на рассвете, когда колокол сзывал братию на молитву. Он сидел у окна, выходящего в уже затронутый осенним тлением пышный сад, и ветер с гор, который он так любил, набросал у его ног целый ковер из листьев платана. На столе лежал раскрытый том Архимеда и пергамент с формулами, залитый немного пахнущим липой отваром, в котором вместо меда растворили смертельный яд. Последней, кого принимал накануне епископ, была Мурава, и Матиас, находившийся возле наставника неотлучно, не припоминал, чтобы кто-то еще к нему заходил. Каноник Вадамиро не просто так слыл одним из лучших счетоводов королевства Западных Франков. Свой замысел он продумал до мелочей, как опытный игрок в тавлеи, еще только подходя к размеченной черным и белым доске уже наперед прорабатывает все ловушки и тайные комбинации. А бесталанный в математике, лишенный воображения Матиас оказался безупречным исполнителем, отточенным разящим клинком. В самом деле, кто бы заподозрил туповатого послушника, который сложение от вычитания не мог отличить. Кто бы осмелился бросить тень на достойного каноника или добродетельного Цезария. Другое дело, когда карающая длань слепого правосудия указывает на якшающуюся с иудеями и прочими непонятными книжниками чужестранку, на повитуху, владеющую тайнами зелий, на злополучную упрямицу, променявшую самого виконта де Нарбонн на мужа-раба. Тело настоятеля аббатства Вика еще не успело остыть, а в окружении графа Борреля уже заговорили о том, что смерть достопочтенного Ато произошла не от естественных причин. Первым эту мысль озвучил епископ Цезарий, прибывший на место происшествия с подозрительной быстротой. — Архиепископа Таррагона отравили! — едва не впервые назвав своего соперника на кафедре полученным от папы титулом, заключил он, на правах лекаря и духовника осмотрев тело. — Мы имеем дело с каким-то из тяжелых соединений ртути, возможно, синильной кислотой! — Это все происки мавров! — сокрушенно вздохнул простодушный и добродетельный настоятель святой Евлалии. — Мавры это или кто другой, — назидательно поднял подагрический палец Цезарий, — но он действовал по дьявольскому наущению. — В любом случае, мы должны провести тщательное расследование, чтобы отыскать виновного и покарать! — распорядился граф Боррель. — Неужели он не понимает, что след злодея тянется в Нарбонну! — имея в виду сеньора графа, не находила себе места от переживаний Мурава. — Не ведаю, какая преисподняя изрыгнула этого Матиаса, но отравить преподобного Ато имел возможность один он! И совершенно ясно, что действовал он по наущению своего покровителя, каноника Вадамиро! Однако бесчестные убийцы, устранив нежелательную помеху на их кривом, смрадном пути, не только собирались уйти от правосудия, но и назначили виноватых, вернее виноватую, вливая в уши графа Борреля яд клеветы, не менее губительный для души, нежели смертельная отрава для тела. К чести сеньора Барселоны, поначалу правитель марки старался сохранить здравомыслие и доводы, Цезария, который на правах церковного судьи потребовал для «дьявольского отродья», так его гнусный язык осмелился назвать боярыню, самого сурового приговора, с гневом отмел: — Что за бред! — попытался он поставить зарвавшегося клеветника на место. — Я не вижу для нашей гостьи ни одной причины убивать своего духовного отца! — Слугам Князя тьмы не требуется никаких причин, — прошелестел Цезарий. — Они делают зло, потому что такова их природа. — Так ты хочешь обвинить покойного епископа Вика в сношениях с Сатаной? — отраженный гулкими сводами покоев громовой голос сеньора Борреля прогремел, точно рог пробивающегося со стадом сквозь снежный буран отчаявшегося найти человеческое жилище пастуха. — Может, ты и мою супругу хочешь в пособничестве чародейству заподозрить? Так и скажи, что наследнику графства помогла появиться на свет злобная ведьма! — Госпожа графиня всегда была доброй дочерью святой матери церкви, и возводить на нее такую гнусную напраслину означает душу губить! — с обиженным видом пылко заверил сеньора Борреля Цезарий. — Что же до Феофании Русской, то на ее счет у меня всегда имелись сомнения, о них я Вам неоднократно докладывал. Вы же, господин граф, предпочитали верить нашему бедному брату Ато, да упокоит Господь его душу, который, возможно, все это время находился под властью наважденья! — Сомнения — это еще не основание для того, чтобы обвинить человека в таких тяжких преступлениях как убийство и, тем более, черное колдовство! — парировал граф. — А как насчет показаний свидетелей! — продолжал упорствовать Цезарий. — К примеру, бедный Матиас, слуга покойного Ато, видел, как Феофания производила обжиг киновари, чтобы получить ртуть! Я-то подарил ей этот минерал, наивно имея в мыслях его ценность в оформлении заголовков и прописных букв. Между тем, любой сведущий человек скажет, что ртутные элементы используют алхимики, пытаясь получить философский камень. Я всегда намекал Вам, что щедрость этой нищей чужестранки, чье имущество, по ее же словам, погибло в огне, а муж находится в рабстве, вызывает подозрения относительно того, из какого источника получены динарии и франки, которые она с таким упоением тратит. А если припомнить роль ртути в приготовлении многих смертельно опасных ядов, одним из которых и был отравлен наш дорогой епископ, то все просто становится на свои места. — Ртуть, впрочем, как и киноварь, используют также в медицине, — демонстрируя неплохие познания в естественных науках, сеньор Боррель отбил и этот выпад. — К Матиасу самому у меня немало вопросов. В конце концов, он заходил в комнату епископа уже после ухода Феофании и имел возможность добавить в его лекарство что угодно! Нянюшка госпожи графини Марта, которая, пытаясь отыскать на смежной галерее серебряную погремушку Рамона Борреля, оказалась невольной свидетельницей этого разговора, позже рассказывала, каким поистине дьявольским блеском сверкнули при этих словах бесцветные глаза преподобного Цезария. Ах, почему добрая женщина поделилась этими наблюдениями лишь когда зло вступило в свои права и уже нельзя было что-либо изменить! Меж тем злобный клеветник напоследок припас за пазухой последний камень. — Помимо Матиаса существует еще один человек, — с напускным спокойствием заметил он. — Несчастный прежде жил на подворье, выполняя обязанности садовника и сторожа, однако, оказавшись свидетелем черного колдовства, поспешно покинул являющееся единственным источником его дохода, а также дававшее кров место. — Почему же он все это время молчал? — нахмурился граф. — Опасался мести! — немедленно пояснил Цезарий. — Урманы, как Вы знаете, скоры на расправу и наших законов не чтут! Беда, случившаяся с несчастным епископом Вика, заставила этого человека одуматься и встать на путь покаяния. На подворье и в самом деле какое-то время жил уроженец соседней Жироны по имени Альфонсо, который какое-то время работал в саду и присматривал за домом в отсутствии гостей из северных стран. Вот только расстаться с ним пришлось вовсе не из-за его страха перед нечистой силой, а потому, что он беспробудно пил и своими обязанностями просто пренебрегал. То ли Цезарий заплатил его долги всем кабатчикам города, то ли запугал, но почти утративший человеческий облик пропойца с готовностью подтвердил, что Феофания русская навела на сеньору Леутгарду порчу и умышленно задержала роды, чтобы войти в доверие к графской семье. — Вызывая князя тьмы, эта женщина начертила пентаграмму, положила по углам магические амулеты и окропила их кровью черного петуха, — заученным голосом говорил лжесвидетель. — Потом сожгла живьем на костре черную кошку, а кости закопала в саду. — Покажи мне это место, — закипая гневом, потребовал граф Боррель. — Если твои слова подтвердятся, я в тот же день подпишу приказ об аресте. Но горе тебе, если мы ничего не отыщем! Трудно сказать, поверил ли сеньор Барселоны гнусному навету, или, желая уличить Цезария во лжи, сам оказался жертвой опытного интригана. Ох, следовало Каломеле почаще покидать покои госпожи графини, дабы послушать, о чем толкуют за ее спиной придворные и прикормленные Цезарием сановники. Стоило задуматься, когда госпожа графиня неожиданно решила, что Рамона Борреля, которому даже год не минул, пора отлучать от груди и удалила Каломелу из дворца. Дескать, болгарыня принесет больше пользы своим сеньорам, занимаясь оформлением миниатюр. Впрочем, о чем могла она, бесталанная да бесхитростная, заподозрить, когда нависшей над ней угрозы не почувствовала даже вещая сердцем боярыня. Увы, как и ее духовному отцу, Мураве было дано благословение предвидеть лишь будущее, уготованное для других.

***

Тем временем вслед за постом и близким ему по смыслу Адвентом наступили безмятежные рождественские дни. Конечно скорбь по поводу гибели епископа Вика и отсутствие новостей о любимом супруге помешали Феофании Русской и ее близким окунуться в радужный круговорот праздничного веселья, которым в эту пору все города и села христианского мира переполнялись настолько, что оно выплескивалось далеко за пределы укреплений и стен домов, наполняя леса и пажити оживленным гомоном праздничных поездов и звонкими песнями колядующих. Однако никакие горестные переживания, телесные скорби и подлые кривотолки не могли препятствовать посещению торжественного богослужения в соборе святой Евлалии и общению с отошедшими в мир иной предками во время трапезы у йольского очага. Обе эти традиции на урманском подворье ревностно чтили. Мореходам тем более требовалась поддержка Небес и духов предков, поскольку большинство из них собирались покинуть город сразу же после окончания торжеств. Выполняя обещание данное епископу Ато, в память о нем Харальд отправлял в Кордобу два оставшихся у него корабля. Обогнув Испанский берег Средиземного моря им предстояло пройти мимо Геркулесовых столбов и, отыскав в Кадисском заливе устье реки, прозванной арабами Гвадалквивиром, подняться до столицы халифата. Обычно путь туда и обратно занимал не менее двух месяцев. Цезарий о планах урманов, конечно, знал, поэтому к графу Боррелю со своими обвинениями пришел сразу после отплытия кораблей. Он ведь должен был подготовиться, а в какую пору проще всего проникнуть в дом, как не в рождественские дни, когда все двери распахнуты настежь и никто никакого зла не ждет. Каломела потом припоминала среди круговерти лиц, мелькавших на подворье по случаю праздника и сборов, бесцветные, непроницаемые глаза Матиаса, этого безукоризненного исполнителя воли епископа Цезария и каноника Вадамиро. Хотя, вполне возможно, у бесчестных убийц имелись и другие подельники. Когда ведомые Цезарием графские люди пожаловали на подворье, под началом Харальда оставалось не более двух десятков человек, да и те большей частью уставшие от морской жизни старики, да выкупленные Муравой и приспособленные к домашней работе калеки. Иных гостей в городе не было. Подданные графа Ричарда обычно приходили в Барселону не раньше начала Великого поста. И тем не менее, если бы потомок Ястреба приказал затворить ворота, они бы даже такими скудными силами сумели бы отбить нападение, а затем покинуть негостеприимный град. Но Харальд считал графа благодетелем, а его людей почти что друзьями, перед которыми не гоже опускать засов и доставать оружие из ножен. Только когда под красно-золотыми плащами стражников и министериалов блеснули кольчуги, а вслед за графским прево, подталкивая и понукая дрожавшего как лист на ветру злополучного садовника, в ворота вкатился Цезарий, обитатели подворья начали понимать, что незваные гости пожаловали отнюдь не с миром. — Она занималась чародейством вот здесь, — заученным голосом, смертельно побледнев и скрестив пальцы правой руки, проблеял садовник, указывая на унаследованные от каких-то прежних владельцев, густо заплетенные разросшимся и одичавшим виноградом остатки языческого жертвенника. — А вон под тем деревом, — продолжал он, мотнув головой в сторону старого платана, по ветвям которого так любил лазить непоседа-Лют, — она закопала то, что осталось после свершения колдовского обряда! Прежде, чем Харальд или кто-либо другой успели вмешаться, под струями принесенного с моря холодного промозглого дождя в землю вонзились лопаты, и на свет Божий оказались извлечены испещренные рунами, посвященные темным богам амулеты, обгоревшие кошачьи останки (кошек Матиас мучил с особым удовольствием) и скляница с сероватым порошком, в котором епископ Цезарий тут же опознал сгубивший преподобного Ато смертельный яд. В сердцах воинов графа Борреля, понятное дело, закипел праведный гнев. Неужто это правда? Неужто их сюзерена, сеньора Барселоны, Жироны и Урхеля столько времени беззастенчиво водили за нос, заставив осыпать милостями злодейку, едва не погубившую наследника. — Взять ее! — ожесточенно скомандовал никогда не отличавшийся особым умом прево. — Доставить колдунью во дворец живой или мертвой! Но путь ему уже преградил Харальд с обнаженным мечом и успевшие выстроить у входа в дом стену викинги. — Измена! К оружию! — отбивая удары сразу десятка противников, сзывал соплеменников старший из рода Ястреба.  — Беги, Муравушка, — напутствовал он свою дорогую гостью. — Спасай детей, и да поможет вам Бог! Епископ Цезарий, вцепившись мертвой хваткой в перепуганного лжесвидетеля, которого викинги стремились убить в первую очередь, заметался по саду, в конце концов, отыскав убежище у языческого алтаря. Сопротивление урманов, большинству из которых давно уже перевалило за пятьдесят, в его расчеты не входило. И самыми черными словами ругался, посылая министериала за подкреплением, графский прево. Хотя большинство старых хирдманов уже почти смирились с ожидающим их дряхлением и другими немочами, возможность отдать жизнь за вождя и тех, перед кем они считал себя в долгу и в ответе, наполняла их души ликованием, удваивая, если не удесятеряя остатки их сил. Нанося и отражая удары, пока вражеский клинок не останавливал сердце, они видели сонмы языческих предков, пирующих средь героев Вальхаллы, и охраняющих Божий престол воинов Христовых и стремились так прожить последние мгновения своей жизни, чтобы занять место среди тех или других. Каломела той схватки, конечно, не видела. Прижимая к себе Торопушку, оберегая сына от пронизывающего до костей ветра и дождя, закинув за спину сверток с самым необходимым, она вслед за Муравой, которая успела положить в короб с лекарствами и свитками лишь ларец с украшениями и гусли Лютоборова отца, пробиралась, петляя между хозяйственных построек, по дороге к морю. Четверо преданных старых слуг, которым Харальд поручил во что бы то ни стало вывезти боярыню из города, чтобы потом добраться до Вика, прокладывали им путь. Замыкал их маленькую процессию дядька Нежиловец, который едва удерживал рвущегося в битву Малика. — Дайте мне меч! — вслед за пардусом возмущался Лют. — Мое место рядом с Харальдом и его хирдманами! — А кто же защитит Вышату с Торопушкой и нас с Каломелой! — напомнила ему мать. Уже потом из уст обитателей рыбачьей деревушки, в которой каноник Фругиферо укрыл от враждебных глаз беглецов, бывшая кормилица маркграфа услышала щедро приправленные вымыслом подробности побоища, которые сочли нужным сообщить уцелевшие люди прево, потерявшего убитыми и ранеными не менее четырех десятков. Подхваченные городскими сплетниками, эти рассказы немедленно приобрели вид невероятных историй, вроде песни о племяннике Карла Великого Роланде, которую во дворце маркграфа и за стенами домов горожан так любили слушать по вечерам. Не в силах объяснить, почему им так долго не удавалось одолеть горстку стариков и калек, многие из которых и броню-то не успели надеть, доблестные городские стражники наделили противника чертами фантастических чудовищ, благо от пособников русской колдуньи, как теперь именовали в городе Мураву, можно было и не такого ожидать. — Даже мертвые они продолжали сражаться! — рассказывали мечники, прежде не видевшие в своей жизни противников страшнее уличных бродяг, и Каломела невольно вспоминала защитников Преславского дворца. — И у многих из них вместо брони была драконья чешуя. Нашего прево едва не пронзил насквозь какой-то берсерк, которому снесли полголовы топором! Мы были вынуждены изрубить их тела на мелкие куски и предать огню, чтобы они вновь не восстали. Сам Харальд, пленить которого удалось лишь, брошенным с расстояния топором перерубив десницу, приобрел обличье даже не вещего альва, но чудовищного йотуна или какого-то другого обитателя каменных и ледяных гор. Не оставили без внимания досужие болтуны и Мураву, снабдив ее всеми приличествующими ведьминому ремеслу атрибутами. Рассказчики описывали ее колдовские деяния так живо и с таким знанием дела, что невольно возникали вопросы, откуда они сами почерпнули все эти сведения. Сидя на палубе, везущего ее в Геную, корабля, Каломела покрепче прижала к себе мирно спящего Торопушку, ибо воспоминания о том, что произошло возле причала, наполняли ее сердце скорбью и чувством вины. Подняв голову, она рассеянно обозревала открывавшуюся ее взору, чуть тронутую вызванной попутным ветром рябью, соперничающую яркостью с небесной синевой безбрежную лазурь, а перед ее глазами стояли косматые облака, из которых вместе с дождем уже начинал сыпаться снег и яростно бьющие в берег седые, всклокоченные пеною волны. Впрочем, в тот миг, когда они добрались до пристани, эти влажные посконные завесы казались краше многоцветных паволок облачений вельмож басилевса, ибо то были паруса надежды. И жгучей струей рокового греческого огня на этот промоченный дождем холст выплеснулись взметнувшиеся от угла подворья желто-алые плащи городской стражи. — Вот они! — в голосах преследователей все человеческие чувства вытеснили охотничий азарт и торжество победителей! — Ведьму на костер, пащенков в море! — Зачем в море! Привяжем их с матерью к одному столбу, выведем все поганое семя, чтобы другим было неповадно! — Нам не успеть! — прикидывая расстояние, отделявшее беглецов от пляшущей на волнах, точно испуганный конь, лодки, проговорил один из слуг. — Они отрежут нам путь и всех перебьют. — Пусть сначала попробуют! — возразил его более молодой товарищ, доставая из-за пояса метательный топор. — К оружию, ребята! Мы сумеем их задержать! Его примеру последовали все мужчины, включая дядьку Нежиловца и маленького Люта. — Стойте! — властно приказала Мурава! — Вы разве, не понимаете, что в такую погоду мне да Каломеле с лодкой не совладать! — Что ты задумала, Муравушка?! — взмолился дядька Нежиловец, когда дочь его любимого вождя вручила ему лечебный короб. — Им нужна одна я! — твердо проговорила боярыня. — Коли меня обвиняют, мне и ответ держать! Вывезите из города и спрячьте детей чтобы Цезарий до них не добрался, и дождитесь корабля моего супруга. Передайте Хельги, что я больше жизни люблю его! Простирая перед собой нагрудный крест деда-священника, она шагнула навстречу опешившим людям маркграфа, подобная ласточке, вздумавшей на матерого стервятника нападать. — Прочь, окаянные! — заклинала она. — Прочь, слуги дьявола! С нами крестная сила! Поскольку в эту страшную минуту она обращалась к одним Небесам, и слова молитв произносила на одинаково родных для нее греческом и славянском, люди маркграфа, видимо, решили, что она читает заклинания. Трудно сказать, каких напастей они ожидали: опасались ли, что, если они сделают еще шаг, под ними разверзнется земля, встанет огненная стена, или закрутится водяной смерч, но до тех пор, пока лодка не отошла от берега на расстояние броска копья (луков воины прево, к счастью, не имели) они так и не сдвинулись с места. Даже потом, когда боярыня обессиленно опустила руки и позволила себя увести, ни один из них не посмел к ней прикоснуться. Просто сомкнулись желто-алые плащи, и след Феофании Русской заслонила стена дождя.

***

— Мама! Мамочка! Пустите меня! Немедленно поворачивайте обратно к берегу! — Бедный Лют так бился и вырывался в тисках рук дядьки Нежиловца, что едва не перевернул лодку, а прикованный к одной из скамей Малик все норовил оборвать цепь. В последующие дни за обоими приходилось неустанно следить. Верный пардус крепко помнил данное ему много лет назад приказание Лютобора, беречь сыновей и Мураву. Что же до Люта, то бесстрашный мальчуган так и не сумел смириться с необходимостью, бросив мать, как он считал, на произвол судьбы, спасаться и трусливо искать убежища. Всеми помыслами он устремлялся в Барселону, вместе с братишкой вынашивая план, как вызволить родимую. В своей искренности и прямодушии он не понимал, что боярыня, стойко выдерживавшая любые допросы, из страха за детей, не задумываясь, оговорила бы себя, признав чужую вину. Маленький Вышата, по натуре более рассудительный и послушный, крепко запомнив указание матери, тоже никак не мог взять происходящее в толк. Да и кто бы смог, когда взрослые знающие жизнь и законы люди лишь в бессилии опускали руки и в растерянности глядели друг на друга и на допустившие такое неслыханное попрание Правды, небеса. — Но почему мы должны были покинуть город? — едва не каждый день недоуменно спрашивал малыш. — А вдруг во время нашего отсутствия в гавань войдут корабли отца! Как же он тогда сумеет нас разыскать? — Ты своего родимого не знаешь! — старательно скрывая собственное смятение, успокаивал младшего из Хельговичей дядька Нежиловец. — Он волков в овечьей шкуре находил, много раз проникал за стены вражеских городов. Он, как только вернется, сразу отправится в Вик. А там уж добродетельный Фругиферо расскажет, где нас искать. — Бедные малютки! — сокрушалась Каломела, поднимаясь среди ночи, чтобы успокоить Люта, который и во сне продолжал кричать и рваться, вновь и вновь переживая кошмар расставанья. — Мать в темнице, отец в рабстве у неверного пирата! Только на Господа и остается уповать! Затеплив у иконы лампаду, она до рассвета молила спасти и сохранить в тяжких испытаниях рабов Божьих Феофанию и Александра, младенцев Илию и Анастасия (этими именами были крещены Лют и Вышата) и двоих Михаилов: маленького сына и его отца. — Таимся аки тати ночные! Прячемся по щелям и углам, вместо того, чтобы думать, как Муравушке и Харальду помочь! — в сердцах делился дядька Нежиловец с каноником Фругиферо, который принял их в Вике, как родных. Хотя обитатели аббатства больше других скорбели о безвременной кончине своего настоятеля, в причастность Феофании Русской к его гибели здесь не верили, да и выскочку Цезария терпеть не могли. — Вывезя из Барселоны детей, вы уже принесли несчастной узнице пользу! — заверил гостя каноник, на правах духовного лица посетив в заточении Мураву и обвиняемого в соучастии и оказании вооруженного сопротивления Харальда. — Ваша боярыня и в скорбном узилище думает не столько о своей нелегкой судьбе, сколько переживает за сыновей. — Как она? — спросил дядька Нежиловец, и в его голосе прозвучала невыразимая боль. — Держится пока стойко, вину не признает, невзгоды переносит с поистине христианским смирением, пытается имеющимися в ее распоряжении скудными средствами врачевать раны Харальда, который хотя сейчас, конечно, очень ослабел, но тоже преисполнен решимости бороться до конца. Сознание, что малышам ничего не угрожает и что злобным недоброжелателям до них не добраться придает им сил. — Когда состоится суд? — с удрученным видом выслушав каноника, поинтересовался дядька Нежиловец. — Хотя обвинения очень тяжкие, да и улик достаточно, чтобы отправить вашу госпожу на костер уже сегодня, слушанья по делу начнутся только на первой неделе Великого Поста, — бесстрастно пояснил Фругиферо. — Цезарий решил устроить показательный процесс, основная цель которого, не просто погубить Феофанию Русскую, но и опорочить нашего покойного настоятеля. Впрочем, епископ Таррагоны, конечно, уверяет сеньора графа, что его стремление придать делу такую широкую огласку продиктовано одним лишь желанием устрашить закоренелых грешников и наставить их на путь покаяния. Кроме того, ожидается, что заседания церковного суда почтит своим присутствием сам архиепископ Нарбонны. Насколько мне известно, преподобный Аймерико еще в середине декабря по приглашению короля Лотаря отбыл в стольный Лан. Он намеревался пробыть там до самого Сретенья, а в наши края обещал пожаловать не раньше начала карнавала. — Но ведь это же почти два месяца! — не смог сдержать чувств дядька Нежиловец. — Два месяца во власти этого бессердечного Ирода! — добавил он, имея в виду Цезария. — В холодном, сыром подземелье на хлебе и воде! Да и к каким еще средствам этот злодей прибегнет, пытаясь вырвать признание из уст! — Применять какое-либо насилие или морить узников голодом господин маркграф строжайше запретил! — заверил несчастного старика каноник. — Похоже он уже сам не рад, что пошел у преподобного Цезария на поводу, — продолжал добродетельный монах, пытаясь оправдать сюзерена и благодетеля аббатства. — Сеньор Боррель, конечно, видел кошачьи останки и скляницу с ядом, оказавшиеся у вас в саду только происками дьявольских сил. Но также к материалам процесса он велел приобщить и крест, которым ваша госпожа пыталась себя защитить. Думаю, если бы не сопротивление урманов, его сиятельство постарался бы это затрагивающее честь и его семьи дело замять. Как бы там ни было, у нас еще есть время подготовиться и, самое главное, отыскать свидетелей, которые не испугаются в защиту вашей боярыни выступить. — А может, лучше потребовать у графа Божьего суда? — воинственно пророкотал дядька Нежиловец. — Я честному булату верю больше, нежели словам людей. — Ни один из рыцарей марки и королевства Западных франков не пойдет против воли архиепископа Нарбонны, встав на защиту обвиняемой в убийстве священника архиерейского сана колдуньи и чужестранки! — терпеливо пояснил Фругиферо. — Тем более, что честь епископа Цезария и его высокого покровителя будет защищать каноник Вадамиро, который давно и заслуженно снискал славу первого меча марки и всех окрестных земель! При упоминании о Вадамиро Каломела внутренне содрогнулась и не только потому, что каноник покушался на папские буллы и на жизнь ее госпожи. Молодая болгарыня видела поверенного дома де Нарбонн на турнире, который виконт Раймунд давал в день, когда объявил о своей неудавшейся помолвке. Из всех воинов, а видела их Каломела немало, в открытом единоборстве противостоять канонику сумел бы, разве что Хельги Лютый борец. Дядька Нежиловец, впрочем, по этому поводу придерживался иного мнения. Услышав имя каноника, он лишь презрительно скривился, так что его богатый бородавками выдающийся нос стал похож на живущее самостоятельной жизнью неописуемое существо.  — Ярмарочный задира ни за что не победит воина, участвовавшего в боях, особенно если тот сражается за правое дело! — пророкотал он. — Насколько мне известно, — напомнил собеседнику Фругиферо, — лучшие бойцы Харальда, либо, ведомые его отважным племянником, сражаются под знаменами халифа ал Муизза, либо выполняют в Кордобе поручения графа Борреля. — Вот я и говорю, что надо как можно скорее послать в Кордобу гонцов, а еще лучше перехватить дорогой корабли! — оживился старый кормщик. — На драккарах сыновей Ястреба, бороздящих воды у этого побережья, ходит немало отчаянных кметей, и каждый из них готов вступиться за жизнь и честь своего вождя! — Мы обязательно отправим весть в земли халифата! — заверил почтенного старца достойный каноник монастыря Вика. — Урманы должны знать, что стряслось с их предводителем и той, которую он пытался защитить. Кроме того, если не доводить дело до поединка, нам могут понадобиться свидетельства пресвитеров Таррагона, Толедо и других, находящихся под властью мавров испанских городов, которым наш покойный настоятель всегда оказывал поддержку. Они с трепетом и радостным ожиданием следили за его усилиями по воссозданию епархии Таррагона и наверняка не оставят без помощи его духовную дочь. Помимо братьев во Христе, я написал письма хранителю библиотеки Мескиты и его иудейским помощникам из рода Ашина и отправлю их в ближайшие дни. — Кто поверит словам неверного мавра и двоих иудеев! — горестно вздохнул дядька Нежиловец. — Даже если бы они своими глазами видели убийцу, их речи сочли бы нечестивым наветом. Ах, почему Муравушка тогда не послушалась Давида и не уехала вместе с ним! Чует мое сердце, что здешние гонители нам еще этого Давида припомнят, как и всех иудеев Кордобы, с которыми из любви к ближнему и тяги к познанию общалась наша госпожа и ее покойный духовник! Каломела старого кормщика понимала. Если бы ее слово имело хоть какой-нибудь вес, она, не задумываясь, не только стала целовать крест в защиту боярыни, но и босая прошла по горящим угольям. Однако, едва она заикнулась о том, что слово графской кормилицы тоже может помочь, дядька Нежиловец напомнил ей, что для судей она, прежде всего, почти что соплеменница колдуньи, чужестранка, купленная на торгу. А каноник, густо покраснев, виновато пробормотал про сына, рожденного вне освященного святой матерью церковью союза. И все же и она, бесталанная да неудачливая, на что-то да сгодилась. Когда достопочтенные мужи, казалось, исчерпали все варианты и перебрали всех возможных и невозможных союзников, взгляд Каломелы упал на оставшуюся после утренних занятий навощенную дощечку, на которой усердный Вышата продолжал писать цифры и решать задачки, и она невольно вспомнила еще одного ученика покойного епископа, который проявлял к наукам такое же рвение и интерес.  — А как насчет Пьяченцы и аббатства Боббио, в должность настоятеля которого недавно вступил Герберт Орийякский? — осмелилась спросить молодая женщина. — Насколько мне известно, путь туда короче, чем до Кордобы, и если отправиться сейчас же, то можно успеть не только до Великого Поста, но даже до Сретенья! Я думаю, добродетельный монах в память о своем наставнике не откажется нам помочь! — В преданности Герберта не стоит сомневаться! — с готовностью заверил болгарыню каноник Фругиферо. — Его познания, учтивость и природный ум способны помочь в нашей беде. А высокое положение, которого он достиг хотя и за столь короткий срок, но по праву, придаст его словам вес. — Так в чем же дело! Разве не стоит ему написать? — Письмо уже написано, — вздохнул Фругиферо. — Знать бы только, как его доставить! — Неужели во всем Вике не найдется надежных и доверенных людей? Каноник лишь скорбно потупил взор. — Любой из братьев нашей обители готов выехать хоть сегодня! Но дело в том, что в отличие от столицы халифата, куда можно попасть через земли эмиров Сарагоссы и Толедо, останавливаясь в небольших селеньях и избегая караванных путей, по дороге в Боббио и другие итальянские города никак не миновать Нарбонн, где наш гонец будет непременно задержан, а письмо его уничтожено или приобщено к числу обвинительных улик! — Но почему бы не отправиться морем? — не понял дядька Нежиловец. — Помнится преподобный Ато как-то упоминал, что аббатство, которое возглавил его высокоодаренный ученик, находится не так уж далеко от Генуи. — Порт охраняют люди маркграфа, преданные Цезарию! Наш дорогой епископ Таррагоны опасается, что мы попытаемся найти на него управу и подадим жалобу в Реймс или направим в Рим прошение о проведении расследования его действий. Поэтому все корабли, отплывающие в Италию или города королевства Франков, подвергаются тщательному досмотру. — Но насколько мне известно, путь в Святой град — это и дорога паломников, которые нередко отправляются ко святым местам целыми семьями! — заметила Каломела. — И добродетельные матроны дабы избежать нескромных взглядов, случается, на магометанский манер прячут лицо. Неужто Цезарий опустится до того, чтобы срывать покрывала? — Что ты задумала, девочка? — подозрительно глянул на болгарыню дядька Нежиловец, мигом уловив, куда она клонит. — Даже не заикайся о таком! — Если мы будем только сидеть и рассуждать, боярыню и Харальда признают виновными и приговорят! — строго оборвала старика Каломела. — А ты справишься, дитя мое? — на аскетичном лице каноника надежда смешалась с недоверием. — Боббио, или как его называли римляне Эбовий, не только находится от побережья в нескольких днях пути, но и расположено в горах, где отыскать дорогу без проводника, думаю, будет непросто. Да и путь до Генуи занимает не один день. Кто знает, какие опасности могут тебя поджидать! — Тягот путешествия я не страшусь: чай, половину Болгарии исходила пешком! — стараясь, чтобы ее слова не выглядели пустой похвальбой, заверила собеседников Каломела. — Да и в горах дорогу отыскать сумею! Как знать, может быть, именно для этой службы меня, бесталанную, Всевышний среди всех невзгод и тягот берег.

***

Таким образом болгарыня оказалась на борту корабля, который в назначенный срок прибыл в Геную, чтобы проследовать далее в Рим. Впрочем, владелец судна, старый знакомец Фругиферо, не счел за труд отыскать торговый неф, через неделю отбывающий в Барселону. Его хозяин обещал найти на палубе место уже для двоих. — Думаю, тебе, дочка, не стоит пускаться в путешествие до аббатства одной, — посоветовал молодой женщине судовладелец. — Завтра в Генуе большой торговый день, и наверняка среди купцов и ремесленников, предлагающих свои товары на рыночной площади, найдется немало тех, которые прибыли из Пьяченцы. Может быть, тебе даже посчастливится отыскать среди торгующих насельников обители Боббио. Еще со времен святого Колумбана монастырь владел обширными угодьями, на которых производил сыр, вино, масло и шерсть не только для нужд братии, но и на продажу. Даже если ты отправишься в Боббио послезавтра, до нашего отплытия все равно поспеешь! Каломела поблагодарила моряка и спустилась на берег, размышляя, стоит ли воспользоваться его советом. Конечно, перспектива примкнуть к купеческому каравану или даже группе крестьян, которые сумеют не только указать дорогу, но и защитить от превратностей пути, выглядела более чем заманчивой. А уж возможность отыскать монахов и проделать вместе с ними путь до самой обители представлялась и вовсе неслыханной удачей. Вот только ожидание окончания торгов означало новую задержку, а ее путешествие из-за постоянных остановок корабля и так протекало слишком неспешно, откладывая возвращение на все более поздний срок. И хотя до Великого Поста и начала процесса над боярыней Муравой было еще три недели, каждый день промедления тяжким камнем ложился Каломеле на сердце, а письмо к Герберту каленым железом жгло ее грудь. Для начала молодая женщина решила добраться до северных ворот Генуи, куда приходили путешественники из Пьяченцы, и хорошенечко все разузнать. Вдруг ей повезет, и какой-нибудь торговец или даже монах, прибывший раньше других, завершит дела уже сегодня! В крайнем случае, она рассчитывала, что местные жители смогут посоветовать ей надежного проводника, на оплату услуг которого она не собиралась скупиться. Хотя после двух недель постоянной качки на суше ее немного пошатывало, Каломела едва заставляла себя не бежать, а идти шагом, понимая, что даже если ей удастся отыскать попутчиков, совершенно необязательно, что для них с Торопушкой найдется место на повозке или спине у мула. Пробираясь по узким, поднимающимся в гору немощеным улочкам, она с трудом сдерживала биение беспокойного сердца, колотившегося так громко и отчетливо, что, по ее мнению, это могли услышать другие. В какой-то момент, когда улица, на которую она свернула, сделалась совершенно безлюдной, Каломела начала осознавать, что слышимый ею звук — это вовсе не пульсация ее крови, а чьи-то смутно знакомые осторожные шаги. Прижимая к себе утомленного долгим переходом задремавшего после небольшого перекуса на пристани Торопушку, ощущая, как от ужаса наливаются свинцом ноги и разбухает пакет с письмом на груди, она обернулась. Бесцветные и непроницаемые глаза Матиаса смотрели на нее с усмешкой торжества и предвкушением жестокого наслаждения. Привычная к работе мясника рука предательского дара каноника Вадамиро сжимала, готовый вонзиться в человеческую плоть острый нож.