2

Просыпаюсь. Поднимаю руку и смотрю на маленькую, почти детскую ладошку. На её месте отчетливо видится изящная женская ладонь, со светлой кожей, ухоженными длинными ногтями, кольцом на среднем пальце и множетсвом бледных, тонких шрамов. Прикрыв глаза, опускаю руку. Хочется исчезнуть, вернуться туда, где было мне место. Вот только… Я одна. Мне некуда возвращаться и некуда идти. Вздыхаю, хмурюсь, качая головой в разные стороны. Нет. Прошлое должно остаться в прошлом. Я не помню того, кем была, но та я, которая есть сейчас, никогда не имела таких воспоминаний. Довольно. Медленно сажусь, встаю, не убирая покрывало. За окном щебечут птицы. Кажется, вот она, свобода. Шагни и отпусти. Сбеги. Уйди от Кирисавы. Нацуши что-то тихо напевает на кухне, и я, мягко ступая, прохожу в коридор, высовываю любопытную голову в проём и наблюдаю. Кажется, вот она, возможность. Возьми и ударь. Вонзи нож в спину. Тихо отхожу и направляюсь в сторону ванны, проходя мимо входной двери. Кажется, вот она, надежда. Ключи лежат неподалёку. Возьми, поверни их в замке и беги так далеко и долго, насколько вообще получается. Но нет. Прохожу в туалетную комнату, умываюсь, смотрю в зеркало напротив — как делаю каждое утро. Я знаю, что всё это — иллюзия. Нет никаких возможностей. Нет упущений. Нацуши — сильный. И умный. От него несёт опасностью, и… (Страшно-страшно-страшно-страшно-страшно-страшно). Такой человек не может быть глуп. Только не человек с глазами, похожими на слишком крепкий чай. Горький, такой, что невозможно нормально пить. И я подчиняюсь. Делаю вид, что покорилась, что сдалась. Я не знаю, действительно не знаю, почему поступаю именно так, но. (На самом деле тебе просто страшно, Эст). Когда-нибудь, стоит выждать подходящий момент, я обязательно… (Не ври себе). В дверь раздаётся отчётливый стук, Кирисава говорит что-то весёлым голосом, вероятно, про то, что завтрак готов. На губах расползается немного нервная улыбка, и я кажусь себе довольно жалкой, потому что эта улыбка ничуть не походит на тот кроважадный оскал, что был раньше. Поджимаю недовольно губы и говорю сама себе: «Я убью его. Я смогу сбежать.» (Хватит). Шла вторая неделя моего пребывания в доме Кирисавы Нацуши. *** Я говорю себе, что лучше умру, чем буду жить так, но продолжаю. Наблюдаю. Кирисава тоже… На-блю-да-ет. Смотрит своими глазами, от одного взгляда на которые я чувствую неприятный вкус во рту. Он изучает. И я изучаю в ответ. Мы кружим вокруг друг друга, словно звери, приглядываемся. Я просто хочу выбраться. Кирисаве интересна новая игрушка. Я готова сорваться в любой момент, вцепиться в глотку, вот только почему-то продолжаю бездействовать. Я себя… Не понимаю. Просто не хочу понимать. (Просто не хочу признавать). Я не жалею о том, что ушла от Орхидеи. Ведь… Если я жалею об этом, значит ли это, что я ошиблась и стоило довериться ему? Пф! Ещё чего! Не хватало оказаться по уши в дерьме и долгах. (На самом деле, я жалею.) Со временем я даже привыкаю. День идёт за днём, и я убеждаю себя, что стоит подождать и интерес Кирисавы утихнет, я вздохну спокойно и смогу уйти. (Прекрати). Думаю о свободе и о том, как должна выглядеть эта самая свобода, размышляю о прошлом, которого у меня нет, и сама себе кажусь непривычной и чужой. (Прекрати). Вот только интерес Кирисавы вовсе не утихает. И он смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит-смотрит-смотрит-смотрит-смотрит-смотрит-смотрит-смотрит-смотрит-смотрит-смотрит-смотрит-смотрит. Я больше не смотрю в ответ и однажды он перестаёт просто смотреть. Что-то весело щебечет, смеётся и выкидывает меня из окна. С любопытством наблюдает за тем, как лечу вниз. Сердце ухает в пятки и внезапно под моими ногами асфальт раз-ру-ша-ет-ся. Я хочу сказать себе, что с такой-то силой точно смогу отомстить. Хочу сказать, действительно хочу, но… (ПРЕКРАТИ). Вместо этого я смотрю в окно, встречаюсь со взглядом, который мог бы походить на карамель, но не походит. И смеюсь. Как раньше, весело и с безуминкой. Я признаюсь себе, что боюсь. Легче от этого не становится. *** Я кажусь себе жалкой. Ненавижу страх. Презираю тех, кто боится. И… Сама до дрожи боюсь. Мне грустно. Мне больно. Я хочу, чтобы страх исчез, изменился, превратился в ненависть. Я готова умолять об этом. Безумно хочу, чтобы липкое желание уничтожить улики моего позора пропало. Оно не пропадает. *** Однажды я понимаю, что могу просто уйти. Несмотря ни на что. Просто сбежать. Не получается. Что-то держит здесь крепко, натягивается, как канат, при мыслях о побеге и мешает. Это больше не страх, вот только мысль об этом не помогает. (Я всё ещё боюсь Кирисаву, но не хочу даже думать об этом). Я не плачу больше. Не смеюсь и не улыбаюсь. Но не меняюсь. Не потухаю, как маленький огонёк на чужих пальцах. Я зову силу внутри меня, — она не отзывается, — а затем зову ещё раз и ещё. Пока не получится. Потому что я сделаю это. Потому что я действительно хочу сделать это. У меня не получается. Я не сдаюсь и пробую снова. Снова. Снова. Снова. И каждый раз что-то внутри замирает, сладостно тянет и однажды, вдруг понимаю, что могу почувствовать… Что-то. Я думаю, что нет чувства лучше. Идёт третья неделя моего пребывания в доме Кирисавы Нацуши. *** В этот раз мне не снится прошлое, которого у меня не было. Не снится сумасшедший парень, не снится труп, не снится болото и не снится море крови. Мне не снится… Абсолютно ни-че-го. Пустота. У меня нет рук. Нет ног. Нет опоры. Я не могу дышать, ведь воздуха тоже нет. Лишь всепоглощающее ни-че-го. Мне не страшно и не больно — я не могу бояться и чувствовать, ведь… В груди тоже пусто. Сердце не колотится и не бьётся в бешеном ритме адреналина. Его нет — как и всего остального. Я иду, хотя не могу делать шаги. Я вижу, хотя видеть не могу. И я прихожу. Не знаю куда и не знаю зачем. Просто прихожу. Хаос кружится вокруг, носится подобно дикому зверю, пылает ярко-красно, — кроваво — он не имеет формы, но всё равно проявляется раз за разом. Я тянусь к нему всей сущностью, кружусь вокруг, переливаюсь в ответ. Мы касаемся, изучаем друг друга до странного нежно, словно боясь причинить вред. Мне кажется, что я обрела давно потерянную частичку себя. Разрушение меня не разрушает. *** Кирисава. Кирисава-Кирисава. Кирисава-Кирисава-Кирисава. (Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава-Кирисава). В последнее время я думаю о нём слишком много, но как не думать о том, с кем живешь под одной крышей? Я его уже не боюсь. Нет, не так. Я боюсь. (Думать об этом всё ещё мерзко). Но. Я. Хочу. Его. Уничтожить. Я не зла, не раздражена и не недовольна. Я не чувствую ненависти, просто… Хочу убрать его с лица земли. Сделать вид, что человека по имени Кирисава Нацуши никогда не существовало, что я такого никогда не встречала, а он сам не появлялся в моей жизни. Просто стереть ластиком его грёбаное существование. *** Всё меняется в один день. Кирисава подходит ко мне, протягивает руку. Опаляет жаром. Оранжевый огонь цвета горелого сахара скачет на его пальцах, гаснет на секунду, словно подмигивая и так и норовит обжечь мою ладонь, нерешительно протянутую вперёд. Широкая улыбка на губах Кирисавы заставляет вздрогнуть. — Ты знаешь, что это, Джу? — поджав губы, мотаю головой и слегка щурюсь. — Это Пламя Посмертной Воли. Сердце замирает, — название отдаётся в груди лёгким неприятным покалыванием — а затем несётся вскачь. Я чувствую себя так, словно нашла ещё один элемент от разбросанной мозаики. — Пламя… Посмертной Воли? Повторяю, чуть хмурясь. Кирисава усмехается. — Верно. Всё меняется, но я ещё этого не знаю. — А ты мой Хранитель, Джу. Я приоткрываю рот удивлённо, и от недоумения даже дикое желание разорвать Кирисаву на куски немного отступает. — Кто? — Хранитель, — он весело смеётся. — Я Небо, а ты Ураган, Джу. Я стискиваю зубы от тона, которым говорит Кирисава. Как будто поясняет что-то маленькому, ни на что не способному, глупому ребёнку. Ещё бы сюсюкать начал, тварь. — Это должно мне о чём-либо сказать, Кирисава Нацуши? По привычке приподнимаю брови, пусть этого никто и не видит. — Возможно, — он неопределённо кивает, задумчиво сощурившись. — Возможно, — повторяет опять. — Да, — соглашается, видимо, со своими мыслями. — Знаешь, а это даже неплохо. Поджимаю губы. — Неплохо что именно, Кирисава? — Забудь, — парень махает рукой, садится поудобнее в кресле и любопытно спрашивает. — Разве тебе не интересно узнать об этом явлении больше? Хмыкаю и отвечаю его же монетой. — Возможно. Кирисава устало вздыхает, пожимает плечами. Интерес в его глазах не утихает. — Ох, Джу-у-у… — меня передёргивает, я закрываю глаза и, стараясь успокоиться, представляю рот Кирисавы плотно зашитым. Это даже немного помогает. — Я бы сказал, что ты скучный, но ведь совсем наоборот. — Ближе к делу, — кривлюсь брезгливо и внезапно чувствую, как лечу. Пару секунд — и я вонзаюсь в стену. Падаю, шиплю от боли. Хочу встать, но встречаюсь взглядом с Кирисавой, его горькими глазами, и остаюсь на месте. — Знай своё место. Мне хочется возмутиться, закричать. Хочется избить Кирисаву, хочется его убить. Но вместо этого продолжаю молчать, лишь в притворной покорности склоняя голову. — Так вот, насчет Пламени Посмертной Воли… Я так и не поднимаюсь с холодного пола до самого вечера. *** Хранитель. Хранитель. Меня не особо волнует остальная информация сейчас. Лишь один факт. Я — сукин его, блять, Хранитель Кирисавы Нацуши. Ураган, вот как называется моя Сила. То, как зовут тот Хаос, живущий внутри, готовый уничтожить всё, кроме меня самой. Я бы, чёрт возьми, разрыдалась от охватившей меня небывалой радости, если бы не была ебучим Хранителем! Хранитель. Хранитель. — Пха-ха. Хочется плакать, но я кусаю губу до крови и не позволяю себе сделать этого. Ещё чего. Сила, которую я была готова боготворить, которая была моим билетом на свободу, оказалась самым прочным канатом на свете.