И вся их жизнь — только пара секунд

Найди то, что любишь, и пусть это убьёт тебя. Чарльз Буковски. Маринетт называет это правилом «Трёх секунд». Одновременно так чудовищно мало и так невероятно много для того, чтобы осмыслить очередную катастрофическую ситуацию, в которую их загнала акума, чтобы привести все возможные варианты её решения, и чтобы действовать согласно тому самому верному пути, который снова приведёт “Чудесных” к победе. Жаль лишь, что “Чудесной” она становится, только облачившись в костюм признанной всей Францией (и даже за её пределами) Супергероини, которая во имя великой победы добра над злом вынуждена запирать свою истинную сущность где-то глубоко внутри, должна прятать себя настоящую за пятнистой маской всеобщего идеала. Но когда изо дня в день совмещаешь две разные жизни: обыкновенного школьника и Супергероя, – немудрено, что две эти разные жизни начинают сливаться в одно. Леди Баг предпочитает называть это “издержками профессии”. Нет ничего такого в том, что в третьем классе коллежа скромная и безынициативная Маринетт Дюпен-Чен внезапно вызывается стать Представителем класса. Нет ничего такого в том, что при очередном нападении акумы, когда их с одноклассниками жизни едва не висят на волоске, она, неловкая трусишка, берёт всё в свои руки и составляет план спасения. Нет ничего такого в том, что спустя три года безответной сумасшедшей влюблённости в одноклассника-красавчика-модель она остывает. Просто однажды сидит на шезлонге у себя на балконе, делая первые неказистые штрихи, угловатые наброски в старом потрёпанном временем блокноте, и понимает, что сердце, недавно бывшее в плену дурманящих грёз об однокласснике и их совместном будущем, перестаёт так судорожно гулко биться, перестаёт так отвратительно мучительно сжиматься: до тянущего нутро скрипа, до выжигающей внутренности боли, – впервые оставаясь к этим приторно-сладким мечтам безучастным. Маринетт просто сидит на шезлонге у себя на балконе, разрабатывая новую модель восхитительной шляпки, которую уже задумала подарить на день рождения Алье, и понимает, буквально чувствует всем своим естеством, как что-то внутри неё, где-то в самом укромном уголке сердца, с каждым продолжительным вдохом с хрустом ломается. И летит задушено вниз, осаждаясь зачерствевшей пылью на лёгких. Будто желая очиститься. Что-то в ней, просто в одно неудачное мгновение, встаёт с ног на голову, вертится на сто восемьдесят градусов, зажигает в голове крохотные лампочки, одну за другой, и, бум! их уже целая сотня. Маринетт продолжает дышать. Натянуто, сипло, с отдышкой. И ей кажется, будто она впервые дышит во всю полноту своих лёгких. Она не разбирает первых двух секунд равнодушия, но третья – остаётся в её памяти надолго. Именно эта секунда позволяет Леди Баг заметить то, с какой резкостью начинают меняться события. Именно она позволяет увидеть неожиданную отчуждённость её верного соратника – Кота Нуара. И хрупкое девичье сердце незримо, совсем едва-едва ощутимо снова будто зажимается в стальные тиски, обильно пропитанные концентрированной кислотой, впитывая в себя всю ту невообразимую боль, о которой друг ни в какую не хочет говорить вслух, но которую она читает в его глазах. Именно эта секунда заставляет Маринетт Дюпен-Чен, судорожно переминающуюся с ноги на ногу в попытках успокоить бурлящее в желудке волнение, выйти на собственный балкон, где в одиночестве примостился её напарник. — Что ты здесь делаешь, Кот? В голосе Маринетт нет и намёка на грубость или недовольство, лишь едва уловимый интерес, совсем капелька любопытства (которые передались ей никак не иначе, кроме, как воздушно-капельным путём, словно какой-нибудь вирус, от самого же Господина Неудачи) и, возможно, небольшое, отдающее покалывающей болью где-то на самых подушечках пальцев, беспокойство, но и они безмолвно тонули под тяжестью уже давно не наигранной, всепоглощающей усталости, которую в последнее время она чувствовала почти каждой клеткой своего хрупкого тела. Совмещать жизнь обычной школьницы и спасительницы всего Парижа – никогда не было легко, но всё более и более набирающие опыт в сражениях противники становятся уже действительно до тошноты серьёзной проблемой. Горести обыкновенной человеческой жизни в последнее время также стали предметом достояния. — Рад встрече, Принцесса, — едва заметно давя из себя улыбку, отвечает Кот, и Маринетт, пользуясь тем, что он на неё не смотрит (и глаз на затылке, вроде как, пока не имеет) слегка раздражённо кривит губы и морщит нос. Ей не нравится та серая бесцветность, с которой Нуар теперь ведёт свой каждый диалог. Будь его оппонентом кто-то из акум, кто-то из обыкновенных горожан или хоть даже сама Леди Баг. Голос Нуара сухой и хриплый, как будто ему часами приходится молчать (что совершенно не в его стиле), эмоций (за уже довольно продолжительное время, между прочим!) он проявляет не больше, чем та же Хлоя, которая во время групповых работ скидывает все заботы на Сабрину и начинает перелистывать очередной глянцевый журнальчик, а в светло-зелёных глазах его, тех самых, в которых раньше дьяволята отплясывали румбу, потух последний солнечный лучик. Дюпен-Чен на мгновенье задумывается, когда в последний раз он был в себе. То есть, когда в последний раз она видела и слышала того, прежнего, истинного Нуара, способного своими, пусть порой и не всегда смешными, и не всегда к месту, и не всегда вовремя (но теперь, кажется, какими-то до боли родными), шутками разрядить обстановку в накалённом до красной отметки бою, дать секундную передышку для того, чтобы перезагрузить мозг, и позволить вновь воспрянуть духом для дальнейшего сражения. Маринетт не помнит, когда это было в последний раз. Неделю назад? Или шестнадцать дней? А может тридцать пять? Или прошло уже целых два месяца? Да, кажется, где-то около того… Неужели и вправду так долго? Девушка безмолвно подходит ближе к герою в маске, пристраивается рядом, облокотившись локтями на балконные перила, и устремляет ничего не выражающий взгляд куда-то вперёд: сквозь здания приближённых магазинчиков и домов, сквозь яркий свет фонарей и бархатную темноту окутывающей город ночи. Маринетт одновременно охватывает взглядом всё. И будто этого всего не видит. Это – всё – ничем не откликается в её душе. Всё такое же серое, такое же блеклое, такое же сухое и призрачное, как и её неожиданный ночной гость. Леди Баг никогда в этом не признается, но Маринетт (сентиментальная душа) не находит себе места без своего Кота. Кажется, не находит и собственного сердца. — Просто скажи мне, ты ведь знаешь: я выслушаю… «Даже, если не пойму». — Она не произносит этого вслух, но Кот и без слов её понимает. И даже больше того, – он знает. Всё знает, потому что людей, таких, как его Принцесса, один на миллионы. Он бы мог потратить годы, может даже все свои девять жизней на то, чтобы найти человека, хоть одного человечка в этой безмерно огромной Вселенной, который был бы самую малость похож на неё. Однако всё равно знал, что эта идея в самом своём корню провальна. Она уже здесь. Маринетт уже здесь, стоит рядом с ним, готовая прямо сейчас, именно в эту минуту выслушать, поговорить, дать наставление или, какой-никакой, мало-мальски совет, но ни в коем случае – осудить. То, что так сильно ненавидел Кот Нуар. То, чего так трусливо боялся Адриан Агрест. И как только ему, круглому неудачнику, могло так повезти? Спустя, наверное, целую минуту, протянувшуюся через самую вечность, в ответ на реплику девушки светловолосый как-то натянуто вздыхает. Будто набирает в лёгкие как можно больше воздуха, чтобы совершить опасный прыжок на большую глубину, и голубоглазая, едва сдавливая левой рукой толстые поручни перил, вся напрягается. Почти перестаёт дышать, обращаясь в один тонкий слух. В груди её растёт какой-то непонятный комок, совмещающий в себе потерянную надежду и скользкую радость того, что ей наконец-таки станут известны причины странного поведения напарника. Этот комок давит на сердце и лёгкие, посылает лихорадочные сигналы прямо в мозг, заставляя жёстким изваянием замереть на месте, чтобы не спугнуть момент. Чтобы не упустить мгновение, когда её лучший друг собирается, спустя столь противно долгое время молчания, излить ей, наконец, душу. Отчего-то на глаза наворачиваются слёзы. Может от того, что беспокоилась она о нём куда больше, чем убеждала в этом всех вокруг и тем более желала уверить себя? Может от того, что беспокойство это, нагло поселившись в ней, каждый день, каждый час и каждую минуту глодало её изнутри: грызя кости, разрывая наживую внутренние ткани, насильно, рваными толчками гоня кровь по венам, заставляя утопать в беспричинных сомнениях, обидах и, что самое главное, опасениях? Маринетт прикрывает медленно веки, стискивает до боли зубы, умоляя себя не издать ни звука, и искренне надеется, что Нуар, с его восхитительным зрением и не менее чутким слухом, не уловит её боли. Возможно, сошлёт всё на её сонливость. Она так долго варилась в этом адовом котле, что внутренние переживания уже давно проявлялись и снаружи. Хорошо, что всегда можно было обвинить во всём лицей и большую загруженность (и, однако, в этом не было ни капли лжи). — Скажи, Принцесса… — спустя ещё целую вечность неуверенно тянет Кот и, чтобы скрыть внезапно одолевшую его неловкость, подтягивает к себе левую ногу, дабы иметь возможность опереться на собственное колено, пока сидит на неудобных перилах. — Знаешь ли ты, каково это – по-настоящему дышать? * * * — Я… не могу их снять… — невесомо прикасаясь к маленьким серёжкам-гвоздикам на мочках собственных ушей, неуверенно, отчего и еле слышно, пробормотала Маринетт, с нескрываемой надеждой заглядывая в глаза лучшей подруге. — Разве это действительно необходимо? — Дорогуша, мы уже не раз это обсуждали, разве нет? — полным скепсиса голосом вопросила Алья и повернулась обратно к зеркалу, примеряясь, какие тени больше всего соответствуют её образу. — Мы играем в пьесе, Маринетт, и твой внешний вид должен полностью соответствовать образу твоей героини. Неужели, мне и вправду нужно рассказывать об этом тебе? Голубоглазая только молча согласно кивнула. О, да, она прекрасно осознавала все эти маленькие тонкости, которые ей обязательно ещё придётся припомнить на лекциях истории моды, но и снять с себя Талисман – задачей было трудно выполнимой. И дело тут даже не в том, что ей не нравились подобранные к её костюму цыганки серьги-подвески: объёмные, длинные, инкрустированные разноцветными маленькими камушками, образующими полукружия, с которых свисали золотые цепочки, достающие до самых плеч, они были достаточно интересны и красивы, но снять родные перламутрово-чёрные гвоздики – брюнетка считала едва ли не преступлением. — Я ведь даже не главная героиня-я, — как можно более томно вздыхая, протянула Дюпен-Чен и, резко всплеснув руками, чтобы расслабить их от долгого шитья, упала на спинку старенького подранного кресла, в котором, кажется, заседала с самого утра. Впрочем, не сказать, что эта муторная работка была для девушки на самом деле в тягость, в конце концов, как только однокашники договорились, как отпразднуют прощание с лицеем, а именно поставят пьесу «Собор Парижской Богоматери»[1], Маринетт была первой (и, в общем-то, единственной), кто вызвался создать для их спектакля костюмы. Что, однако, не отменяло того, что добрая половина обоих выпускных классов ей в этом помогала. — Я выйду на сцену лишь на две минуты в массовке, к чему же тогда мне наряжаться туда так, будто звезда вечера – это я? — Будь ты немного пошустрее, “королевой бала” вместе с одним “распрекрасным принцем” смогла бы действительно быть ты, а не какая-то там Лила, — без прежней наигранной усталости, но с некоторой ядовитой язвительностью в голосе, высказалась её подруга. — И пошатнуть её душевное равновесие? Что бы нас ждало тогда? Может, новая акума? — со смешком поинтересовалась темноволосая, возвращаясь к своей непосредственной работе. До представления оставалось не больше нескольких часов – следовало поторопиться. — Разве Лила уже не попадалась на эту удочку? — задумчиво прикусив нижнюю губу, заметила Сезер. — Дважды или трижды? — Не удивлюсь, если у неё на эту рыбалку пожизненный абонемент, — вместо ответа незадачливо хмыкнула девушка. — Зато с таким подходом Адриан уже через несколько недель будет у её ног, — едко заметила мулатка, повернувшись к собеседнице полной пышущего недовольства позе: со сложенными на груди руками. — Впервые на своём веку воочию обозреваю сказку, где Прекрасный Принц остаётся не со своей Принцессой, а с Ведьмой. А ты, тоже хороша, так ничего и не сделала! О, да, Алье Сезер, на протяжении трёх лет денно и нощно выслушивающей стенания лучшей подруги о том, какой ярой и страстной любовью она пылает к их однокласснику: прекрасному, несравненному, замечательному, лучшему из лучших (и так далее по списку), – было вдвойне (втройне! нет, вчетверне!!!) тяжелее смириться с внезапно угасшими чувствами брюнетки, чем самой Дюпен-Чен. Маринетт снова прыснула от смеха, не скрывая закравшейся в голос ласки, приговаривая: — Просто у этой Принцессы уже есть её верный Рыцарь. * * * Кот Нуар не помнит, когда это произошло. В отличие от всех остальных (Леди Баг ли, Маринетт) он не зацикливается на времени. Что такое минуты, часы, дни и недели для того, у кого нет на всё это никакого времени? Или точнее, у того, кто в запасе имеет ещё девять жизней? Это просто случилось. Что-то щёлкнуло у него в голове. Больно ударило наотмашь по затылку, впиваясь шершавыми краями в загривок и взрываясь яркой вспышкой до того, что он и наяву узрел крошечные мириады звёзд, раскатисто плывущих перед глазами, пока все внутренности ходили ходуном, обещая вместе с рвотой выйти наружу. Это “что-то” просто пришло в его голову, бушующим вихрем пронесшись под самой коркой сознания, будто собираясь разорвать его в клочья, громким воплем (с каким обычно Плагг требует новую порцию сыра), разогнало все мелкие мыслишки о делах насущных, удостоившись золотой короны, как самая главенствующая проблема, требующая незамедлительного решения, и, тут же получив это самое решение, покинуло его, оставив после себя лишь вязкую печаль, что осела терпкой горечью в основании языка, и какую-то едва осязаемую мутную пустоту, что вместе с кровотоком разлилась в его груди оплавленным металлом, выжигая внутренности. Леди Баг, кажется, называла это издержками их работы. Правилом трёх секунд. Тех самых трёх секунд, за которые они должны успеть разобраться в том, где сидит очернившая душу человека бабочка, как им её достать, причинив минимальный ущерб заражённому, и как вернуть всё на свои места. Это же правило не отпускало Адриана в его повседневной жизни. Иначе, как ещё объяснить то, что в один из пасмурных осенних вечеров, когда Кот не спешил возвращаться в холод серых стен, которые почему-то звались его домом, где не было никого, кроме мрачного Гориллы и заработавшейся Натали, к нему пришла разрушающая во всём своём чудовищном понимании дикая мысль: С Леди Баг ему тяжело дышать. Его слепая любовь к ней, его восхищение, его поклонение – все эти чувства, что он в одночасье испытал более трёх лет назад и бережно, свято, как самую большую свою драгоценность хранил изо дня в день в покрытом большими рубцами сердце, все эти чувства, что придавали каждой минуте его существования сил и смысла, окрыляли и вдохновляли, в несколько нежданных секунд вдруг стали самым тяжёлым грузом, что тянул его за собой на дно потерь, горестей и отчаяния, в которых Адриану однажды уже пришлось захлебнуться. Так было, когда пропала его мать. Когда в семейном особняке вдруг стихли все звуки внешнего мира, когда цвета ярких красок померкли настолько, что вся жизнь превратилась в одно сплошное серое уродливое пятно. Когда отец воздвиг от всего мира стены, словно побитый щенок, зализывая свои кровоточащие раны, в надежде, что больше никто не посмеет нанести ему такой урон. Собственный отец отверг его, предпочитая ни слышать, ни видеть, ни знать, что происходит с единственным сыном, взвалив все заботы на чужих людей. Вместо того чтобы просто быть рядом. Вместо того чтобы сказать, что жизнь ещё не закончилась, что всё ещё впереди. Да даже просто протянуть руку помощи, пока он варился в своих персональных боли и всепожирающей пустоте, лишившись всякой веры в завтрашний день и надежды на чудо. С Леди Баг всё было ровно таким же. Всё было также удручающе серо и столь же ужасающе тихо, что в какое-то мгновение Адриану, ни Коту Нуару – именно Адриану, показалось, будто он снова стал заложником своей комнаты. Той самой, где тусклые стены были похожи на кованые тюремные решётки; где любые звуки, будь то его собственный голос или любимые мелодии мамы, которые порой навязчиво звучали у него в голове, даже если он не притрагивался к роялю, растворялись в густом вакууме одиночества; где время остановилось, сохранив в себе кислотную тоску, уже давно растворившуюся во всём его естестве, лишь иногда вызывая беспричинный кожный зуд, да вколачиваемую в самые виски скорбь, от которой мигрени появлялись всё чаще. Каждое прикосновение к его непогрешимому идеалу теперь стало больнее, чем удар током. Адриану казалось, что он безуспешно пытается протиснуться сквозь обтянутые колючей проволокой под высоковольтным напряжением решётки личной тюрьмы. Каждое слово, слетающее с когда-то желанных розовых губ, теперь отдавалось в его ушах эхом мелодий, которые он каждый вечер посвящал той, кого любил и кого потерял. Каждый взгляд Кота Нуара, который он теперь отправляет Леди Баг, наполнен уже не привычными ей чуть мутным обожанием и мягкой поволокой мечты, нет. Теперь там только необъяснимое никому из них уныние, которое Кот спешит спрятать, слегка встряхивая плечом, будто это помогает ему унять тянущие под грудью рези. Нуар всё такой же верный напарник для своей Леди. Кот Нуар всё такой же верный напарник для Леди Баг. Только теперь он пытается найти собственное дыхание как можно дальше от неё. И, поддавшись порыву, всё ещё пребывая во власти их с напарницей негласного правила, заглянул на давно знакомый балкон одноклассницы. Его хорошей подруги – Маринетт Дюпен-Чен. Заглянул и больше уже не смог покинуть. — Как и обещался, Принцесса, Ваш верный Рыцарь прибыл ровно к сроку, — упрямо минуя маленькие ступеньки под люком, ведущим на балкон из девичей комнаты, ловко приземлившись на задние ноги и застыв в приседе на корточках, гордо сообщает Кот Нуар, сверкая белозубой улыбкой от ушей. — Я всё ещё намерен взять реванш за проигрыш в субботу, и никакие твои супер-пупер-важные дела не помогут тебе отвертеться! Кот слегка выпрямляется, насколько позволяет ему это низкий потолок, и проходит ближе к лестнице, ведущей с мезонина, где находится спальное ложе Принцессы и проход к балкону, непосредственно в саму комнату. Однако вместо уже привычных подколок в стиле: «Брось, Котёнок, мы оба знаем, что на этом поприще ты безнадёжен», и насмешливых ухмылок, которые Маринетт поразительно точно удаётся скопировать с него самого, – Нуара встречает звонкая тишина, которая, казалось, словно сильно брошенный попрыгунчик отскакивает резкими зигзагами от каменных стен, да чернота сгустившейся ночи, разбавленная слабым светом оставленной гореть лампы. — Маринетт? — снова окликает парень и оглядывается по сторонам, рассчитывая, что просто не заметил подругу, пока спускался вниз. Тишина была ему единственным однозначным ответом. Ни за компьютерным столом за очередным домашним заданием по физике, в которой Принцесса, как ни старалась, разобраться не могла; ни возле шкафа с новым рулоном прекраснейшей ткани, которую, несмотря на тяжёлый вес, девушка могла протащить через половину Парижа; ни на её белой тахте с причудливым зонтиком за намётыванием первых стежков для будущего поразительного шедевра Дюпен-Чен не оказалось. Кот хмурится. Он и Маринетт ещё в прошлое воскресенье договаривались встретиться в эту субботу, чтобы по уже сложившейся маленькой уютной традиции провести выходной вечер в компании друг друга, горячего шоколада, хрустящих круассанов, которые она клялась стащить с кухни отца, и бессчётных часов за видеоиграми (в которых темноволосая, конечно же, по той же самой сложившейся традиции, неизменно выходила победителем). Достав из-за пояса жезл, светловолосый проверяет время: одиннадцать двадцать три. Принцесса обязана быть уже дома. Может, она внизу? С родителями? Расстроилась, что он не прибыл вовремя, и решила, что уже не придёт? Нет, тогда бы она оставила ему небольшую записку, в которой бы точно сообщила, что спустилась в квартиру. Но за письменным столом записки не находится, лишь только куча разномастных листков, где то там, то тут мелькают эскизы будущих больших проектов, раскрытые на домашних заданиях тетради и упакованные в дизайнерские обложки от модного дома «Дюпен-Чен» учебники, ворохом сваленные на столе и оставленные будто в спешке. Даже компьютер и тот включён, о чём свидетельствуют попеременные звуки работы системы; экран же уже давно погас за ненадобностью. Принцесса не доделала домашнее задание, не выключила компьютер и лампу, как и не убрала весь свой творческий хаос со стола, что могло свидетельствовать лишь о том, что она невероятно-фантастически куда-то торопилась, но куда? И это-то в момент, когда на дворе бушевала акума? Кот натянуто вздыхает. Где-то под рёбрами жалобно ноет. В голове роятся, словно стая ядовитых пчёл, одна хуже другой, будто насильно ввинчиваемые в мозг, мысли. И нет среди них ни одной хорошей. Адриан пытается себя успокоить. Ни к чему паниковать без причины, ведь он ещё не знает всего, что произошло здесь. «Произошло здесь», — в его голове это звучит, как приговор. Как какая-то отвратительная констатация факта очередной малоприятной и, может быть, не слишком крупной (какой там? просто несоизмеримо-огромной!) котастрофы. Страх медленно, но верно опутывает юношу в свои сети. Ползёт вверх по спине ледяной змейкой, вьётся вокруг каждого позвонка и пробирается под загривок. Куда пропала девушка? Как давно её нет дома? Почему родители ничего не заметили и не подняли всех на уши? Нуар решительно не понимает, в чём истинный смысл сие загадки, но и стоять, словно замершая в испуге мышка перед котом (а он, кстати, и есть кот), больше не собирается (не хватает ни выдержки, ни сил), без дальнейших колебаний направившись к люку, который ведёт из комнаты подруги уже в саму квартиру. Вот только задуманному не суждено осуществиться по причине того, что с балкона слышится какая-то возня, а чуть позже – полноценные разговоры, в суть которых Кот не вникает: голос принадлежит Принцессе. И, кажется, там есть кто-то ещё. Дюпен-Чен, не собираясь мучить себя осенними подступающими ветрами, резво скатывается со ступенек на платформу, в то же время насвистывая себе под нос незатейливую мелодию, и уже было готовится спуститься вниз, как с широко распахнутыми глазами таращится на своего позднего гостя. В её взгляде что, мелькнул страх? — Кот? — Ну, да, ничего умнее обыкновенной констатации фактов в голову ей не приходит. Картинно спрашивать, чего он здесь забыл, темноволосая не спешит: перед тем, как бросить все свои недоделанные дела и нестись навстречу новой жертве Бражника, она как раз готовила для них обоих закуски. — Давно ждёшь? — Да, Дюпен-Чен, давай, продолжай копать себе могилу! — Где ты была? — с явным беспокойством в голосе, внимательно осматривая собеседницу на наличие видимых и невидимых ран (всё-таки “Чудесное Исцеление” Леди Баг не всегда срабатывает), но от того, кажется, ещё более сурово интересуется парень, подходя ближе к лестнице, на возвышении которой стоит его какая-то чересчур сегодня странноватая мадемуазель, и кладёт на тонкий поручень перил левую руку, обтянутую чёрной когтистой перчаткой. Кот до боли, до красных из-за острых когтей кровоподтёков на коже сжимает в ладони железо, надеясь, что увеличенная магией физическая сила не испортит предмет мебели, и одной только силой воли заставляет себя остаться на месте. Боится, что его напор может спугнуть Принцессу. На его вопрос сердце в девичей хрупкой грудной клетке, предварительно пропустив (явно для пущего драматизма) пару ударов и до болезненного стона сильно сжавшись, вдруг пускается вскачь, как бешенное. — Ох, — следует не менее красноречивый ответ, а сама Маринетт, схватившись дрожащей похолодевшей рукой за тот же самый поручень, в страхе торопится оглядеть собственную полупустую комнату в надежде найти хоть какую-то дурацкую отмазку для своего внепланового исчезновения. Хорошо (просто чудесно, не иначе), что Тикки успела спрятаться в сумочку до того, как они вошли внутрь. — Маринетт, — не получив ответа, снова обращается к ней Нуар, и девушка невольно морщит свой маленький носик; Кот редко обращается к ней, к её гражданской личности, по имени, но когда он это делает, у этого всего есть только три исхода: либо он зол, либо надумывает сказать что-то, что должно будет перевернуть весь её мир с ног на голову, либо собирается сбросить с небес на Землю. — Где ты была? Молодой человек не злится, не повышает голос, не закатывает показательные истерики, требуя сию же секунду выдать все свои тайны, – лишь тихо спрашивает, искренне веря, что девушка будет с ним откровенна. — Что ты делала на улице ночью, когда по городу бродила акума? Маринетт закусывает щеку изнутри: в голосе Нуара звучит такое беспокойство, такая надежда, такая вера в неё, что темноволосой кажется, будто у неё по рёбрам прыгают и мельтешат стайки маленьких бессовестно-хитрых Нуарчиков, которые с превеликим удовольствием начищают, затачивают, как острые лезвия, свои коготки об её кости, принося неприятную в своей затянутости режущую боль. Ещё один беглый осмотр комнаты, и девушка натыкается на совместные фотографии с лучшей подругой, которые висят у неё на доске над кроватью. Очередная отмазка слетает с её губ раньше, чем она успевает убедиться в её безукоризненности: — Ты же помнишь мою подругу Алью? Я тебе о ней часто рассказываю, и, кажется, ты и Леди Баг довольно нередко спасаете её из тех жутких передряг, в которые она попадает со своим “Ледиблогом”, — Дюпен-Чен, наконец, решив, что от пустого стояния на одном месте будет мало толку, делает шаг вниз по лестнице. Ей надо просто спокойно подойти к Нуару, наглядно показать, что она цела и невредима, а после утянуть его в какой-нибудь нелепый, но жутко интересный разговор, что, несомненно, должно будет отвлечь его от того, что она заявилась домой не через парадный вход. — Алья уволокла меня с собой снимать репортаж в качестве группы поддержки. — Мило улыбнулась, будто желая через свою непрочно наклеенную на лицо светлую улыбку, убедить напарника, что всё в порядке. — На мне ни одной царапинки, Котёнок, если ты беспокоишься об этом. — Она кладёт руки ему на плечи (уже давно заметив, что одно её простое прикосновение производит на него какой-то гипнотический эффект), с замершим на самом кончике губ едва слышимым облегчённым выдохом отмечая, как под её ладонями тугие мышцы, застывшие в нешуточном напряжении, расслабляются. Маринетт кривится в ещё одной натянутой улыбке и, видя, как настороженность вертикальных зрачков сменяется в, порой таких наивных, глазах соратника непогрешимым доверием (к ней, к её словам, к её действиям, к её голосу) всеми фибрами души ненавидит себя за очередную ложь. Она ненавидит лгать. Ненавидит утаивать, прятать, подтасовывать факты, нередко пытаясь убедить всех вокруг себя, что они сплошные параноики и дураки. Особенно она ненавидит лгать Нуару. Связано ли это с тем, что так она предаёт его доверие; или с тем, что ей кажется, будто так она рушит их дружбу; или с тем, что теперь при взгляде на напарника у неё до самого горла истерично подскакивает сердце (как обычно это бывает в диснеевских мультиках), посылая по всему телу волну тепла, от которой кончики пальцев слегка немеют? Но по иронии судьбы больше всех она лжёт именно ему. Впрочем, несмотря на явно оттаявшее радушие, Кот не забывает о главном: — Но как ты оказалась на балконе? Почему не поднялась по лестнице? И кто это с тобой разговаривал? Этого не происходит на самом деле (и не произойдёт никогда), но Дюпен-Чен на мгновение кажется, будто её горло сдавливают сильные мужские пальцы, едва-едва задевая белую фарфоровую кожу острыми когтями, в короткой нерешительности пустить из вены кровь. Беззвучный свободный выдох, который она была готова вот-вот выпустить из лёгких, застревает тугим комом в горле. — Меня подбросила Леди Баг, — тут же выпаливает она. Нуар хмурится ещё сильнее. Он наконец-то находит в её непроверенных на стопроцентную достоверность словах осечку: — Леди Баг сразу после разборок с акумой поспешила скрыться из-за нехватки времени, — тянет он и внимательнее вглядывается в лицо стоящей против него подруги. Он смотрит. Выжидательно. Заглядывает прямо в глаза, в самые зрачки, будто надеется в их черноте увидеть ответ. Правду. Истину. То самое, что от него так старательно скрывает подруга. Потому что ледяной страх, что всё ещё противно вьётся где-то вокруг позвоночника, проникает в самые кости. Делает больно уже не просто морально, но и физически. Потому что в который раз он представляет (хорошо, что он пока не видел этого вживую) Маринетт, беспечную, неловкую, вечно витающую где-то в облаках вообще не в этой вселенной свою Маринетт, висящей на грани обрыва. Находящейся в шаговой доступности от злодея, готового использовать её против него. Он прекрасно осведомлён в том, на что способны акумы и их марионетки (в основном потому, что не раз лично становился в число подвластных Бражнику кукол), и сейчас, зная о том, на какие безрассудности готовы опуститься заражённые ради своей корысти, ему всегда (каждый чёртов день и каждую минуту) мерещится, что его Принцесса в опасности. Она ведь может причинить боль себе. Или кому-то другому, что, конечно, никогда себе не простит. А может, в опасности и он сам. От подобных мыслей становится ещё горше. Будь Маринетт в руках у Злодея или, не дай Бог, сама станет Злодейкой – Супергерой тотчас же проиграет. Остаётся только верить во всесильность Леди Баг. — Принцесса, как ты попала домой? — всё тем же требовательно-успокаивающим шёпотом спрашивает Нуар, невольно придвигаясь ближе. Чтобы почувствовать её уютное, домашнее тепло, которое лёгкими электрическими импульсами через самые невесомые прикосновения переходит, даже сквозь волшебный костюм, и на его тело. Чтобы глубже вдохнуть её запах: свежеиспечённого хлеба, роз с её балкона и шоколадных печений, – хочется вобрать в себя, во всю полноту своих лёгких, весь воздух в комнате, чтобы насладиться им без остатка. Чтобы ощутить её маленькое тело рядом с собой и, наконец, унять страх, заставить исчезнуть все ужасающие картинки, которые, словно детская яркая юла, плывут у него перед глазами, вызывая тошноту. Дюпен-Чен всё же ошиблась: Кот, как никто другой требует от неё ответов. Готов клещами доставать из неё признание (и сделал бы это, если б не боялся причинить боль). Но его тактика другая: мягкая, плавная, зыбучая. И голос такой соблазнительно-мурлыкающий, от которого у неё слегка подгибаются колени, что, кажется, ещё пару мгновений, и она сдастся. Запутается в наигранной осторожности, как в каком-то клубке шёлковой пряжи, растворится в этой его пленяющей нежности, словно та соткана из самих облаков, перистых и воздушных. Выложит всё, как на духу. Но Маринетт упрямо убеждает себя, что и она не промах. Она должна, просто обязана хранить тайну личности, если не ради себя, то хотя бы ради самого Нуара (который уже столько раз едва не становился свидетелем её детрансформации). Никто не должен знать, кто она такая и на что способна. Так завещал Мастер Фу. — Говорю же, Котёнок, это была Леди Баг, — упрямо шепчет голубоглазая, спускаясь на ещё одну ступеньку ниже и теперь беря лицо юноши в свои ладони. Сохраняет с ним зрительный контакт, потому что лгать, глядя прямо в глаза, – редкий дар. И у неё он есть. — Возможно, она трансформировалась снова, чтобы проверить город ещё раз? — девушка слегка наклоняет голову влево, и Кот, ведомый ею, отзеркаливает движение. Маринетт снова лжёт. Так восхитительно упрямо лжёт, что, кажется, даже если бы Нуар своими глазами увидел её обратную трансформацию, она бы ни секунды не колеблясь, заявила, что всё это чистейшей воды бред. — И решила подбросить тебя до дома? — слишком ощутимо неуверенно тянет блондин, потому что, даже несмотря на то, что одну часть его мозга заволокло какой-то сомнительной белёсой дымкой, сладковатым, с привкусом всё тех же роз и шоколада, туманом (как, например, от электронных сигарет, которые иногда втихушку в школу таскает Ким), другая – всё ещё продолжает думать, размышлять, сопоставлять факты и наталкивать на решение столь нехитрой задачи. Один. В конце концов, большинство её отговорок поразительно идентичны его собственным. Два. На одно мгновение, какую-то долю секунды, какую-то едва ощутимую десятую, сотую, тысячную долю секунды его кошачьи зрачки удивлённо расширяются, и Дюпен-Чен понимает, что от осознания истины его отделяет лишь один хлипкий проржавевший до самых своих внутренностей замочек, уже давно готовый сорваться с петель. Три. Маринетт целует Нуара. И, кажется, будто весь мир застывает. Сердце, готовое прямо сейчас взорваться, чуть медлит, дарует им крохи жадно отобранных секунд, а после рефлекторно отбивает по рёбрам, которые лишь чудом не рассыпаются в крошку, два с половиной удара. Ровно столько же, сколько было у Кота на раскрытие её тайны. Ровно столько же, сколько было у Маринетт, чтобы придумать, как эту тайну сохранить. Правило трёх секунд играет с ними в жестокие игры. Девушка, едва отрываясь, делает один глубокий вдох и медленно, чутко, еле ощутимо и от этого, кажется, ещё более горячо, будто плавя его своими прикосновениями, ведёт пальцами вверх по щеке Героя к линии кожаной маски, за которой прячется неизвестное ей, но уже самое дорогое лицо на свете. Смотрит в его глаза из под опущенных ресниц, всё ещё возвышаясь благодаря высоким ступенькам, и снова пытается прочесть. Её порыв был фантастически безрассуден. Но невероятно действенен. Однако теперь… Как на всё это отреагирует Кот? К чему приведёт их эта неожиданная третья секунда? Ответ ей, дрожащей в нерешительности от бесконечно жужжащего улья мыслей, что она допустила наиглупейшую ошибку, слишком поторопилась с выводами и позволила себе, поддавшись так тщательно подавляемым изнутри желаниям, так неосторожно оступиться, становится известен тут же: Нуар, шумно выдыхая, закрывает глаза. И в едва рассеиваемой кротким светом лампы темноте находит её губы снова. * * * — И как ты только умудрился? — с непонимающим, тяжёлым вздохом спросила Дюпен-Чен, осматривая протянутую ей мужскую ладонь. На тыльной стороне, между большим и указательным пальцами, зиял неглубокий порез, из которого мелкими каплями сочилась кровь. — И это за пару часов до премьеры спектакля, — сокрушённо покачивая головой, всё также продолжала свою безотрадную тираду девушка, пройдя к одному из старых сундуков, в котором хранились выцветшие от немало прожитого количества лет театральные костюмы, и взяла в руки стоявшую на нём небольшую чемоданчик-аптечку, которую она додумалась принести из дома. Как чувствовала, что без травм на этом сценарном поприще не обойдётся. — О чём ты только думал, Адриан? Конечно, в девичьем голосе не было и толики злости, разочарования или даже враждебности, – Маринетт искренне ему сочувствовала и, что было ещё более вероятно, переживала, однако это заставляло бедного юношу лишь ещё больше чувствовать себя виноватым… ущербным. Будто он сделал что-то плохое, а Принцесса теперь должна была сама разгребать это дерьмо. Адриан, и Кот Нуар, не любил(и) озадачивать возлюбленную излишними заботами. Но почему-то постоянно попадал(и) впросак, требуя её помощи. — Мы с Нино немного увлеклись сражением на мечах, — здоровой – левой – рукой в привычном жесте смущённо потирая шею, точнее как можно незаметнее впиваясь сильными пальцами в собственный загривок, оставляя на светлой коже красные характерные пятна, и всеми силами стараясь не смотреть на темноволосую (в страхе, что ей будет достаточно одного взгляда, чтобы его прочесть), еле пробормотал Агрест. — Я не думал, что пластмасса способна оставить вполне реальные раны. — Вы, мальчишки, на редкость совершенно бездумны, — только и фыркнула голубоглазая, выражая в этой фразе, как ей казалось, только одной ей известную мысль (всё-таки не могла же она знать, что носитель хвостатого костюма, о котором она сейчас и подумала, стоит прямо напротив неё), и подтащила одну из табуреток ближе к рабочему столу, за который она ранее усадила своего друга и на котором как раз стояла яркая лампа. — Я сам! — внезапно выпалил блондин, стоило ему понять, что любимая собирается лично обработать рану. Конечно, он нисколько не смел сомневаться в умениях оказания первой помощи своей Принцессы. Стоило Коту Нуару получить лёгкое ранение, даже совсем мелкую царапинку, в бою, и первым местом, куда он стремглав мчался на всех парах (собственно, как и в любой другой день в независимости от того, был он ранен или нет), была небольшая комнатка на чердаке известнейшей в Париже пекарни, к хозяйке которой он приходил едва ли за медицинским осмотром. Скорее лишь за тем, чтобы своим несчастным видом вытянуть из охотно ему подыгрывающей девушки парочку круассанов, сладость которых всегда поражённо, не выстояв и пары минут, уступала свои позиции её мягким, ласкающим, излечивающим его бедную душу поцелуям. Стыдно признаться, но сейчас Агрест больше всего боялся не сдержаться. Он – Кот Нуар – не виделся со своей невестой девушкой, пока что всего лишь девушкой (потому что тот разговор был скорее шуткой, нежели реальным предложением руки и сердца) уже около десяти дней: в начале этой недели они сдали последние экзамены, из-за подготовки к которым приходилось видеться очень редко; оба были также заняты подготовкой к спектаклю в честь выпуска из школы; на работе был полный завал, потому что отец с каким-то утроенным рвением заваливал его фотоссесиями; да и Бражник в последнее время разбушевался, будто состоял с Агрестом-старшим в заманчиво-устрашающем сговоре, кто же первый доведёт мальчишку до ручки. Маринетт же всегда была его отдушиной. Когда её парень рассказывал ей о своих проблемах – она слушала, не смея перебивать, не выясняя имён, не уточняя детали, – и так всё понимала и молча, всего лишь крепко держа его руки в своих маленьких ладошках, пыталась поддержать обыкновенным прикосновением. Когда ему было больно – крепко обнимала, вставая на самые мыски носочков (всё же он куда выше неё), цеплялась тонкими пальчиками за широкие плечи, и размеренно дышала ему куда-то в ключицу, делясь своим ласкающим теплом, впитывая собственным телом его усталое изнеможение. Когда он напропалую шутил, закидывая её всё более изощрённо-пошлыми каламбурами, поначалу она только показательно закатывала глаза, старательно пряча озорную улыбку, а после, оттаяв, рассыпалась в сарказме и насмешливых остротах не хуже него. — Собрался только одной рукой обрабатывать рану? — с лёгким прищуром решила уточнить Дюпен-Чен, впрочем, не ожидая ответа на свой вопрос и без дальнейших разговоров сев рядом с молодым человеком (на допустимое друг от друга расстояние), и открыла аптечку в поисках нужных лекарств. Адриан, пребывая в какой-то затуманенной прострации от её близости, едва заметно сделал глубокий вдох, эгоистично наполняя лёгкие чуть спёртым воздухом, с разбавленными в нём любимыми ароматами роз и шоколада, и, повинуясь, всё ещё как заворожённая кукла, малейшему приказу своего лечащего врача, протянул правую руку вперёд, чтобы ей было удобнее. Маринетт достала антисептик, смочила им тонкий ватный диск и, направив свет включённой ламы на место проведения операции, приступила к обеззараживанию царапины. Стоило отметить и похвалить себя за это: руки голубоглазой, сотрясаемой чуть заметной дрожью, не выдали нервного состояния благоверной хозяйки. Дюпен-Чен казалось, что она не дышала. Пусть юноша за последние годы и стал для неё прекрасным верным другом, своей никчёмной робости и удушающей стыдливости в его отношении она так и не смогла преодолеть. Маринетт не отводила взгляда от царапины, с всё более нарастающим волнением понимая, что пульсирующая в висках боль вызвана не столько зашедшимся в привычной панической истерике сердцем, сколько просверливаемой тяжёлым взглядом светло-зелёных, до боли знакомых (но не признаваемых), глаз, уставившихся в её профиль, чёрной всепоглощающей дырой. Адриан даже не чувствовал боли от разъедающего вспоротую кожу спирта. Ему было совершенно откровенно не до этого, пока рядом, на совсем ничтожном (однако всё же непривычно большом) расстоянии вытянутой руки от него сидела та, что делала одним своим присутствием его жизнь ярче. Обрамлённое чуть отросшими, спускающимися мягкими волнами чуть ниже плеч, тёмными волосами, убранными в низкий хвост, лицо, как обычно уложенная на бок чёлка, длинные ресницы без капли косметики (не все девчонки ещё навели полный марафет для спектакля), маленький носик-пуговка да тонкие розовые губы, – всё такое естественное, изученное и рассмотренное не одну сотню раз, до скребущей где-то под рёбрами боли родное. Агрест глупо, но кажется, от того ещё более ярко, счастливо улыбнулся. Его маленькая любимая девочка. Жаль лишь, что нельзя сказать ей этого вслух. Пока он Адриан – он всего-навсего её одноклассник, хороший друг да помощник в изучении особо сложного материала по физике. Не парень, который может только по одному своему желанию провести по тонкой шее рукой, перейдя невесомыми прикосновениями одними кончиками пальцев на лопатки, чтобы ласково очертить их контур и, возможно, вывести несколько строк с признаниями в любви на разных языках; который способен развести её на какую-нибудь деланно-нечестную игру, с заведомо известным победителем и наградой в виде горячего молока с мёдом и булочками с корицей; который мог бы попросить свою Принцессу осчастливить её храброго Рыцаря лечебным поцелуем, не сдержавшись, и всё-таки мурлыкнув ей в губы, пребывая где-то в эфемерном блаженстве вместе с ангелами, играющими на золотых арфах. Он не Кот Нуар. Как минимум, не сейчас. Потому и не имеет ни на что из этого права. — Спасибо, — только и выдавил, вместе с застрявшими в горле остатками воздуха, из себя зеленоглазый, когда девушка, нанеся на повреждённую кожу заживляющую мазь, заклеила его глупое ранение пластырем. Дюпен-Чен улыбнулась: — Просто постарайся больше так глупо не попадаться на крючок. — Если бы на нём сейчас была маска Героя Парижа, она обязательно бы оставила свой тёплый, игривый поцелуй на самом кончике его носа. — Будь осторожнее. * * * — Ещё раз дёрнешься, и я буду вынуждена тебя связать, — нарочито угрожающе-ласково лепечет Маринетт на ухо своему Герою, пока тот, жалобно поскуливая и горестно морщась, пытается убрать от цепких ручек швеи свою щеку подальше. Не сдержавшись, зеленоглазый всё же нервно хрюкает хихикает, уже готовый отпустить с языка одну из заковыристых шутеечек о том, что представлял их игры в связывание несколько в другом свете, но очередное прикосновение к ране разъедающим кожу спиртом, в котором вымочена ватка в руках девушки, заставляет его лишь снова настороженно оскалиться, сквозь зубы стараясь сдержать шипение. Целая пытка — это лечение. Лучше бы и дальше ходил с рассечённой щекой. — Принцесса, честное слово, ты как будто сказок не читала: чем обычно коронованные Госпожи излечивают своих верных Рыцарей? — тоном умирающего кота воет молодой человек, единственно что, не имея возможности наигранно упасть замертво на за спиной лежащие подушки, чтобы более красноречиво указать Принцессе на то, что никакие антисептики и лечебные мази не спасут его жизнь. Впрочем, мечты об излечивающем любые раны поцелуе возлюбленной нагло разбиваются самой голубоглазой, когда та, всё-таки не сдержавшись, отвешивает своему сладкому ловеласу, уже далеко не многозначительно тянувшему к ней свои губёшки, хороший подзатыльник. Теперь же от Кота слышится выразительное, полное безграничного недовольства хриплое лаянье (она и не знала, что он так умеет), с присказками о том, что все её слова о любви – лишь блажь, которой она его сытно кормит, чтобы удержать подле себя. Вопрос о том, кто, чем и сколько кого кормит, Маринетт всё же решает пока не поднимать, боясь задеть непомерно раздутое, но в то же время такое хрупкое эго парня, потому что аргументов в свою пользу у неё выше крыши. — Если бы ты был чуть-чуть аккуратнее на битвах, тебе бы не пришлось сейчас это терпеть, — после долгого, настроенного на рабочий лад, молчания и нового раздражённого шипения Нуара произносит, наконец, Дюпен-Чен, закончив с его многострадальной щекой и переходя на открытый участок шеи, где также зияет нехорошая царапина. Не такая рваная и кровоточащая как её соратница на белой мужской щеке, но тоже не несущая в себе ни капли привлекательности. — Предлагаешь, перед тем как вступать в битву обговаривать со злодеями, чтобы они как можно осторожнее швыряли меня в здания? — весело ухмыльнувшись, будто потешаясь над наивностью своей оппонентки, тянет Кот, живо представляя эти умопомрачительнейшие переговоры с акумами. Леди Баг бы эта идея тоже понравилась. Жаль только, что ни на какие “мир, дружба, жвачка” марионетки Бражника согласны не были. — Предлагаю, как можно меньше бросаться под прямые атаки, чтобы потом не объезжать половину Парижа своей симпатичной мордочкой, — недовольно фыркнув, отрезает темноволосая, резким движением отворачивая от себя голову юноши, чтобы предоставить себе больший доступ к поражённой коже. “Чудесное Исцеление”, конечно, не всегда заживляет раны героев (к чему они уже давно привыкли), тем более те, которые были получены отнюдь не магией, но каждый раз, когда Нуар приходит к ней за помощью в оказании более-менее сносных медицинских услуг, она проклинает ограничения собственных сил. В конце концов, лечить себя намного легче. Да и на её теле не так много ран, свидетельствующих о геройских буднях (серьёзно, у неё из-за обыкновенной неуклюжести в повседневной жизни больше синяков) в отличие от молодого человека. Чего только стоят шероховатые бугры на левом плече, грудной клетке и правом бедре, ярко намекающие на пусть уже давно зажившие, но когда-то имевшие место быть колото-режущие раны. Или тёмные пятна ожогов, слава Богу, хоть здесь без сопутствующей мерзкой шероховатости, на левой ключице и предплечье, которые ей удалось разглядеть даже в кромешной темноте благодаря совсем слабому свету монитора компьютера, перед которым они однажды заснули. Локоть и поясница Героя также нуждались в залечивающих ушибы мазях; пусть он и старался это скрыть, но она видела, как болезненно он морщился, стоило ей неосторожно прикоснуться к этим частям его тела. Конечно, Маринетт более чем уверена, что доказательств его телесных страданий куда больше. Гораздо-гораздо больше. Вот только пока могла удостовериться в их существовании только на ощупь. Или благодаря свету луны за окнами. — Беспокоишься о моей несравненной красоте? — даже не пытаясь скрыть игривого самодовольства в голосе, нараспев уточняет парень, а позже снова болезненно шипит, когда уже новая дезинфицирующая ватка притрагивается к его ране. — Беспокоюсь о том, что Леди Баг стоит уделять тебе как можно больше внимания и не давать выпрыгивать прямо под ноги врагам, — нарочито-задумчиво отвечает Дюпен-Чен, с очередным застрявшим прямо в глотке болезненным стоном снова и снова воспроизводя в памяти, как её верный Кот, не внимая её отчаянным мольбам, закрыл, словно щитом, собственным телом её от удара. И как ему это ещё не надоело – постоянно рисковать своей жизнью ради неё? — Мне стоит устроить этой пятнистой дамочке хорошую головомойку… Может, раз ты не хочешь слушать меня, то хотя бы она способна на тебя повлиять? — не отрывая глаз от своего главенствующего занятия и вместе с тем, пребывая в какой-то прострации за обдумыванием того, как мягко, но в то же время настойчиво, попросить (приказать) Нуара ослабить его желание быть личным телохранителем Леди Удачи (под её же личиной), добавляет темноволосая. — Не боишься, что, если Леди Баг начнёт обо мне заботиться, в наших отношениях появится место ревности? — полным наигранной беспечности тоном любопытствует парень, а Маринетт не может не заметить, как в глубоких глазах его, ядовито-фосфоресцирующих, выжигающих в ней душу, пляшут блики искреннего веселья, будто он застыл в ожидании очередной интересной забавы. Против воли Маринетт тоже растягивает губы в лукавой усмешке, чуть отодвигаясь от оппонента, ненадолго прерывая свою работу. Вот только если смех Нуара вызван ожиданием её реакции на своё предположение, то Дюпен-Чен размышляет о том, насколько же запутана её жизнь. Да, ревновать к самой себе будет делом не из лёгких. Но она точно с ним справится… В конце концов, говорить в присутствии несведущих людей о своей второй личности в третьем лице уже давно стало для неё ежедневной рутиной. — Что ж, я всеми силами буду сдерживаться, чтобы не дать Бражнику возможности на меня повлиять… Хотя, конечно, это не умалит моего желания оттаскать “твою Леди” за её раздражающие хвостики, — наигранно-надменно фыркает его Леди, мысленно в красках расписав эту встречу. Кот отвечает ей заливистым смешком и хриплым подсмеиванием, намеренно откидывает голову назад в надежде скрыть свой в один миг помрачневший, отяжелевший взгляд от возлюбленной, и всеми силами пытается изгнать из затопленной жидким горячим свинцом груди дикий страх, что медленно, какой-то робкой, но неотвратимо наступающей поступью, плетётся по его рёбрам, гуляет по внутренностям, как какой-то шаловливый маленький ветерок, опутывая своими прочными сетями едва-едва проталкивающий кровь по артериям орган. Маринетт замечает эту заминку. Тут же, едва не до крови, прикусывая свой длинный бескостный язык, проклиная себя за то, что вместо долгожданной расслабленности приносит необдуманными словами любимому лишь ещё больше хлопот. Но не успевает рассыпаться в извинениях, с применением чарующих отвлекающих прикосновений и даже поцелуев, от которых Нуару явно сносит крышу, как вдруг оказывается прижата к его широкой плотной груди, через ткань волшебного спандекса отсчитывая бешеный топот мужского сердца. — Она не “моя Леди”, — с непривычной жестокостью отрезает Нуар, и Маринетт против воли болезненно морщится, когда хватка его когтистых лап рук становится чересчур собственнической. Властной. Испуганной. Нуждающейся. Дюпен-Чен не видит этого, но чувствует через загнанное от переживаемого им внутреннего ужаса дыхание, которое урывками ложится на белую кожу её шеи с маленькими беспорядочными потоками воздуха, выходящего из полураскрытого, будто желающего выдавить из себя хоть какой-никакой мало-мальски звук, рта. Кот Нуар томно ведёт носом по тёмным волосам девушки, делая глубокие вдохи, с наслаждением ощущая, как на дне беспокойных лёгких осаждаются любимые сладкие запахи; правой рукой осторожно гладит женское плечико, нежным покачиванием удерживая её в своих руках; бездумно вжимает хрупкое податливое тело в себя ещё более остервенело: будь у него шанс, он не раздумывая вспорол бы острыми когтями собственную грудную клетку, чтобы посадить туда, в прочную клетку рёбер, свою маленькую Принцессу, дабы сохранить её от всего мира. — Пообещай мне не делать глупостей, Маринетт, — без прежнего шутовства просит он и без дальнейших возражений, которых, собственно, и не встречает, садит девушку на собственные бёдра, заставляя тонкими ножками обхватить его поясницу, тем самым не оставляя между ними и миллиметра свободного пространства. Теперь Кот утыкается носом ей куда-то в ключицу, пытается привести внезапно подведшее его дыхание в норму и, как обычно, надеется, что Принцесса простит ему столь странный порыв. Маринетт же не возражает. Лишь теснее прижимается к в напряжении застывшему стальному мужскому телу, утыкаясь тоскливым, уже почти готовым пролиться горькими, что долгое время жгли обратную сторону век, слезами, взглядом в окно за спиной Героя Парижа, снова равнодушно рассматривает свет фонарей в темноте улиц и, плотнее оборачивая худые руки вокруг мускулистой шеи, позволяет себе, наконец, зарывшись носом в светлые мягкие волосы, вдохнуть полной грудью его запах: Молоко с мёдом, смутно знакомый мужской одеколон и нотка камамбера, которым пропах даже уже её потайной ящичек в столе для Тикки, с которой Плагг нередко делит территорию большую часть ночи. — Пообещай, что ты не будешь лезть на рожон. — Бесхитростный намёк на Алью и её вполне очевидную одержимость бросаться в гущу событий. — Пообещай, что с тобой всё будет в порядке. Всё, что ему нужно, – это знать, что она в полной безопасности. И вроде нет ничего сложного в том, чтобы дать такое простецкое обещание. Всего-то лишь: «Конечно, я буду в полном порядке». Да только вот слова-то эти – очередная ложь. Потому что Маринетт никогда не останется в полной безопасности: безрассудно, стремглав она продолжит бросаться в бой, зная, что от этого зависят чужие жизни. Зная, что и её жизнь всегда висит на волоске. Дюпен-Чен, закусывая до боли нижнюю губу, опускает тяжёлую голову на крепкое плечо напарника, надеясь, что волшебство спандекса не даст почувствовать Герою, как по его костюму катятся её горячие слёзы. — Со мной всё хорошо, Котёнок… — едва слышно шепчет темноволосая, — … пока ты рядом, — уверенно добавляет она и снова неуклюже ёрзает у него на ногах в надежде ухватиться за молодого человека покрепче. Вот, чего ей действительно хотелось после того изнуряющего и душу, и тело боя, из-за которого на “Чудесных” в очередной раз остались уродливые в простом своём существовании шрамы: Обыкновенных объятий самого родного человека. Любимого человека. — Я люблю тебя, — вторя ей, сипло выдыхает Нуар, произнося эти слова ей куда-то в ложбинку между грудей, напротив бьющегося в такт его собственному женского сердца. * * * — Как же я зла... Ох, как же я зла! Злее меня сейчас нет никого на всём белом свете!!! — в очередной раз яростно крутанувшись вокруг своей оси, злостно прошипела Хлоя с по привычке заложенными под грудью руками. Маринетт, поражённо сидящая на коленях на далеко не тёплом дощатом полу и вынужденная вёртко прыгать туда-сюда зигзагами, пытаясь поспеть за всеми перемещениями самодовольной девчонки, чтобы как можно аккуратнее подобрать полы пышной юбки платья, в котором той вскоре предстояло выйти на сцену, уставилась тяжёлым взглядом на одноклассницу и раздражённо сдула с лица выбившийся из хвостиков локон непослушных волос. — Оставь свои причитания до того момента, как снимешь этот костюм, Хлоя, — с нажимом попросила об услуге темноволосая, в один момент, пока Буржуа была отвлечена на свои совсем нелестные обругивания юного костюмера, подколов нужный кусочек ткани, чтобы после его подшить. — Где же эта глупая девчонка, когда она так нужна?! — снова нетерпеливо выкрикнула строптивая мадемуазель, гневно озираясь по сторонам маленькой костюмерной, в которой в преддверии будущего спектакля царил настоящий хаос, и, прожигая обжигающими взглядами, стоящую против неё девушку, будто одного этого хватало, чтобы под кожей у той наросли гнойные ядовитые волдыри. — Где Сабрина? — Не то чтобы твоя подруга докладывала мне о том, куда она пропадает, — полным отчуждённого равнодушия голосом продекламировала Маринетт, скрестив руки и подставив под подбородок свой маленький кулачок, с серьёзным взглядом рассматривая плоды своих немалочисленных трудов и всё думая о том, как довести его до совершенства. — Но не ты ли получасом назад отправила её сбегать тебе за коктейлем? — Вот именно: прошло уже полчаса, а этой негодницы так и нет! — Ближайшее кафе в десяти минутах ходьбы отсюда, — всё также невыразительно заметила юный модельер и снова кинулась поправлять показавшуюся ей слишком несимпатичной малоприметную деталь, пока Буржуа, на все лады пыхтя и краснея, будто только проснувшийся вулкан, взрывалась в довольно красочных эпитетах и гиперболах, в конце концов, остановившись на коротком: — Твоего мнения никто не спрашивал, Дюпен-Чен! Именно в этот момент их вынужденное одиночество наконец-то прервали: дверь маленькой тёмной комнатки с пренеприятнейшим скрипом отворилась (если не слетела с петель) и уже в два скорых шага рядом с девушками стояла измотанная и запыхавшаяся Сабрина, не смея перевести дыхание, докладывая: — Прости-прости-прости меня, Хлоя! — подобострастно шептала она, в привычном жесте угодливо поклонившись и вытянув вперёд руки, в которых держала пластиковый стакан свежего молочного коктейля и коробочку с макарунами. — Я бежала, как могла, но в кафе была такая очередь: невозможно было прорваться, – прости, я сделала всё, что могла, мне правда жаль, прости меня, пожалуйста, что я тебя подвела, я такая медлительная, и мне так жаль, прости… — О, Боже, просто помолчи! — в лёгком недовольстве скривив свой хорошенький носик, приказала Буржуа, устав выслушать эти ужасные оправдания. И протянула вперёд руку, надеясь забрать из рук рыжеволосой свои вкусняшки, как вдруг всё та же несчастная дочка пекарей легонько оттолкнула Ренкомпри, попросив поставить еду на зеркальный столик. — Что это ты себе позволяешь, Дюпен-Чен? — на новой чистоте зажужжала блондинка, и теперь черёд кривиться в наигранных гримасах, как знамя победы, перешёл к темноволосой. — Сначала сними платье, — просто ответила Маринетт, отходя от одноклассниц подальше: за небольшой рабочий стол, где стояла её швейная машинка и были в беспорядке разбросаны нитки, иголки, пайетки, булавки, тесёмки и кусочки ткани, которые в любой момент могли пригодиться. — Если ты сейчас испортишь его, пролив на него коктейль и размазав начинку от макарун, на сцену уже не выйдешь, — тут же добавила она, зная, что только это, если не усмирит, то хотя бы заставит блондинку замолчать. Хлоя снова надулась: руки были сжаты в небольшие нервно трясущиеся кулачки, на белых щеках выступил румянец, сверкая своей привлекательной розовитостью даже несмотря на баснословно дорогущий тональный крем, а рот всё также продолжал открываться и закрываться, будто блондинка всё порывалась кинуть какую-нибудь тонкую болючую шпильку, которая бы ужалила бывшую соперницу не хуже настоящей осы, да только подначек и издёвок в голове было так много, что пытаясь угнаться за всеми, Буржуа растеряла весь свой боевой настрой. Единственное, чем осталось довольствоваться Маринетт, это очередная кривая ухмылка-оскал, выражающая в себе всё и сразу, но против которой у неё уже был иммунитет. — Совсем скоро это, наконец, закончится, Дюпен-Чен; десять лет ада, что мне довелось быть знакомой с тобой, подойдут к концу, и я искренне надеюсь, что наши пути больше никогда в жизни не пересекутся, — только и выдала единственная и любимая дочь мэра, самым презрительным из всех, что были в её арсенале, взглядом, будто на последок, осмотрев противную дочку пекарей, и всё же поспешила снять с себя платье. Маринетт по старой привычке мягко и совсем беззлобно улыбнулась: — Твои слова да Богу б в уши, Хлоя, — заправляя машинку нужными нитками, пропела она, стараясь не думать о том, что Квин Би всё ещё оставалась одним из передовых членов её супергеройской команды. Ц-ц, вряд ли это когда-нибудь по-настоящему закончится. Разве что после смерти. — Боже… Боже мой! Мне кажется, я ослепла. — Со стороны двери послышался страдальческий голос Альи, и Маринетт, обернувшись, чтобы разобраться в том, что ввело подругу в столь явное замешательство, увидела, как ту, удерживая под лопатки и локоть, заводил в гримёрную Нино, картинно обмахивая журналистку левой ладонью, будто и вправду пытался привести в чувства, пока Сезер, колоритно ухватившись большим и указательным пальцами за носовую перегородку и задрав голову, полностью доверившись в руки юноши, шла, не открывая глаз и попеременно тяжко и грустно вздыхая. — Может, это всё же были галлюцинации? Я же не могла видеть то, что видела? — не теряя ни во взгляде, ни в голосе какой-то призрачно-наигранной надежды, искренне поинтересовалась мулатка, когда её парню всё же удалось усадить её в то самое продавленное кресло, где недавно отсидела себе весь зад Дюпен-Чен. — Почему ты молчишь, Нино? Твоё молчание сейчас сведёт меня в могилу! Заметив, наконец, во взгляде ди-джея искры веселья и пламенное желание рассмеяться во всё горло, но в то же время упорную, добросовестную решимость подыграть наспех сымпровизированному концерту Альи, голубоглазая героиня поняла: что бы они сейчас не выкинули – это навряд ли что-то серьёзное. — Что случилось? — единственная обеспокоенно подала голос Сабрина, коротко остриженными ноготками до боли впиваясь в свою сумочку через плечо, таким образом, выдавая общее волнение, которое сама Маринетт и Хлоя с ней заодно, пусть совершенно и не сговариваясь, пытались скрыть. — Катастрофа! Вот, что случилось, – самое настоящее бедствие! — тяжело опуская ладони, с характерным глухим ударом, на подлокотники старого кресла, прикрикнула Сезер. — Это даже нельзя описать словами. Это не поддаётся никакому объяснению, — как-то уж чересчур потерянно прошептала она, и плюхнулась на спинку своего сидения. — Господи, да сколько же можно ломать комедию? — в своей привычной манере, своим привычно-отвратительным звонким голоском поинтересовалась Хлоя, уперев руки в бока, даже позабыв о так долго ожидаемом ею коктейле и макарунах. — Просто скажи уже, что произошло, или прекрати так отчаянно взывать к нашему любопытству. — А тебе правда любопытно? — будто разом позабыв о том, что ей всё ещё нужно строить из себя ошеломлённую чем-то фантастически невероятным жертву, резко поддалась вперёд шатенка, испытующе прожигая глазами оппонентку. Хлоя, до которой, видимо, только сейчас дошло, что именно и кому она сказала, поспешила в очередной раз хмуро скривиться, заложить руки под грудью и показушно отвернуться: — Пф! вот ещё! — Тогда ты можешь идти, тебе здесь не то чтобы сильно рады, — просто продекламировала блогерша и снова, теперь уже с какой-то еле уловимой царственной грацией, облокотилась на спинку кресла и томно положила ногу на ногу. Красноречивый взгляд её, направленный на блондинку и её собачонку (простите) её подругу так и кричал: «Дверь открыта – проваливай(те)». Хлоя яростно сдула с лица светлую прядь, лёгким, незатейливым движением поправив на голове любимые солнцезащитные очки. Ни дать ни взять – а ей всё-таки было интересно, что за очередную сенсацию откапала эта пронырливая журналюга. В общем, обмен ядовитыми взглядами и острыми шпильками обещал быть продолжен и так никогда и не закончен, если бы, наконец, Маринетт, — которой просто физически необходимо было избавиться от Буржуа сейчас же: они провели наедине в закрытом помещении около сорока минут – тут, собственно, и до сумасшествия было недолго, — не попросила бы подругу выдать, что же случилось. Алья, явно для пущего драматизма, перевела наигранно-обеспокоенный взгляд на своего парня, будто хотела уточнить, стоит ли всё-таки ей выдавать ту страшную, громоподобную тайну, свидетелями которой они, скорее всего по несчастливой случайности, стали. Лейф же в свою очередь только лениво махнул рукой, про себя продолжая посмеиваться и старательно делая вид, что он – сама серьёзность. Будущая журналистка снова тяжело втянула воздух, спёртый и душный (как подруга не уставала сидеть здесь часами?), в лёгкие, и всё же выдала: — Как я уже и говорила: Лила, этакая хитрая, прожорливая, ненасытная лиса, явно не собирается церемониться с нашим сладеньким, невинным Агрестом. — Её взгляд был намертво прикован к Маринетт; та только вопросительно выгнула бровь, ожидая продолжения, которое, после очередной мелодраматичной паузы, всё же заставило себя подождать: — Она только что зажала его в каком-то тёмном углу, едва не срывая с себя (и с него самого) одежду, и, кажется, собралась его оприходовать. Глухую тишину маленькой костюмерной взорвал истеричный мужской хохот: Нино, согнувшись в три погибели, держался за живот, попеременно смахивая с уголков глаз нежданно-негаданно набежавшие слёзы. Алья продолжала в позе королевы всего мира, как на троне, восседать на старом потрёпанном креслице, и если её молодой человек находил эту ситуацию в крайней степени уморительно-умопомрачительной, то она была серьёзна. Ладно, <i>теперь она была серьёзна. От начала и до конца. Хлоя, казалось, была выбита из колеи. Единственным, что мешало ей броситься на помощь объекту своего многолетнего бесплодного и, скорее всего, не такого уж и желанного воздыхания, чтобы с громкими криками отодрать за волосы от него эту рыжую прошмандовку, был шок. Примерно третьей степени. Маринетт, случайно выпустив изо рта короткую усмешку, старалась не уподобиться Нино, боясь, что её наверняка истеричный хохот, в конце концов, перерастёт в настоящий припадок живописной истерии. Живот от такой новости всё же неприятно скрутило, будто там заворочался клубок голодных ядовитых змей, готовых сожрать её изнутри, а к горлу подступила тошнота, давя своей эфемерностью на стенки горла, вызывая рефлекторные сокращения. Даже несмотря на то, что девушка к нему заметно охладела, в сердце её Агрест занимал далеко не последнее место, всего лишь уступив золотое первенство и терновый венок, но удостоившись весьма фальшивого звания “лучший друг”, всё ещё волнуя её мысли. Первую любовь, как ни старайся, сложно, если вообще возможно, забыть. Где-то на фоне её долгих и беспорядочных мыслей прозвучал незадачливый равнодушный хмык Сабрины. Хотела бы и она также хладнокровно реагировать на все новости, связанные с её бывшей любовью. Немного фанатичной, нереальной, больной, причиняющей так много колюще-режущей боли, от которой порой хотелось бежать, сверкая пятками, стирая ступни в кровь, а потом снова возвращаться, будто добровольно залезая в глотку огромному дикому монстру, но всё же любовью. — А ты-то чего скуксилась, Дюпен-Чен? — снова вырвала её из размышлений Хлоя, для которой будто было жизненно необходимо плюнуть в душу темноволосой и растереть свой харчок по всем внутренностям, чтобы та не смела отмыться ни от позора, ни от грязи. Кажется, даже Агрест-младший волновал её не так сильно, как это. — Или ты всё ещё сохнешь по Адрикинсу? У тебя же вроде парень есть, нет? Разве ты уже не помолвлена? — И кинула полный суровой ненависти взгляд на левую руку голубоглазой, где на безымянном пальчике, даже в слабых лучах света играя и переливаясь яркими бликами, сияло золотое колечко в виде короны. * * * — Когда ты рассказывал мне о том, что являешься бродячим котом, я и предположить не могла, что ты говоришь буквально, — произносит Маринетт, заворачивая небольшую голубую коробочку, в которую она упаковала самодельную брошь в виде лисьей мордочки, сплетённую из бисера, в перламутровую подарочную бумагу. Девушка переводит весёлый взгляд на тахту, где, заложив левую руку за голову, и вальяжно откинувшись на пуховые подушки, сидит Кот Нуар, увлечённо перелистывая страницы браузера у себя в жезле, занятый поисками какой-нибудь романтической комедии. — “Бродячий” – не значит “бездомный”, Принцесса, — точно зная, какой именно вопрос скрывается за этой её едкой фразочкой, ласково журит возлюбленную Нуар, искоса приглядывая за всеми её малозначительными поползновениями, в тягостном ожидании надеясь улучить момент, когда темноволосая прервётся в своей нескончаемой работе, а он сумеет отвлечь всё её дорогое внимание, наконец, на себя. — Рождество только наступило, и вместо того, чтобы праздновать его с близкими, ты пришёл в мою комнату, отвлекая меня от важных дел, — наглядно, тем самым пытаясь привлечь к нему как можно больше внимания, взвешивая в правой руке красиво упакованный подарок для лучшей подруги, просто выдаёт Дюпен-Чен, теперь также внимательно следя за своим гостем. Хотя “гость” – слишком громкое и официальное слово для того, кто практически живёт с ней в одной комнате. Нет, Маринетт это ни в коем случае не напрягает, – уже нет. Медленно, но верно, совершенно неотвратимо, она привыкла к постоянному, практически беспрерывному нахождению Кота подле себя (ну, ладно, всё-таки разве что с редкими передышками на пару часов, пока они оба в лицее или у Кота (как и у Леди Баг) было незапланированное сражение с новой акумой, а также патруль; иногда на ночь, потому что слишком часто оставаться на круглые сутки в женской комнате было верхом неприличия (нехотя, с горем пополам, но Нуар это признавал); и самое больше – на один-два дня). В остальное же время они практически неразлучны. Можно даже сказать, что ведут себя как полноценная молодая семейная пара. Что, впрочем, также уже не столь далеко от реальности. Молодому человеку лишь осталось как можно подробнее проработать план ненавязчивого, хитроумного, поражающего своей необыкновенной оригинальной простотой окольцовывания возлюбленной. Если у него хватит терпения, конечно. — Но я тебе сомуршенно не мешаю, — отвлекаясь от экрана жезла, наигранно возмущённо проговаривает Супергерой, пока голубоглазая убирает очередной (Господи, да какой уже по счёту и когда они, наконец, закончатся!?) подарок на свой второй рабочий стол, где стоят швейные принадлежности и где грозно возвышается уже довольно приличная горка убранных в разноцветную обёрточную бумагу подарков. — Ты даже пряжу отобрала у меняу – я тише и незаметнее, чем самая мяуленькая мышь в Париже! — Дело не в том, что ты мне мешаешь, Котёнок, — закатив глаза на абсурдность данного высказывания, бормочет модельер и, сладко потягиваясь, так что даже становятся слышны щелчки хрящиков, подходит к своему парню, присаживаясь, с его ненавязчивой подачи, на мужские колени. — Просто я думала, что в это время ты будешь с семьёй, — игриво проведя указательным пальчиком по мальчишечьему носу, добавляет примирительно она. — Вдруг, тратя всё свободное время на меня, ты успел позабыть о своих близких, и они уже проклинают меня? С лёгкой расслабленной улыбкой Дюпен-Чен смотрит в глаза своего собеседника, надеясь хотя бы мимолётно разглядеть в них отголоски его чувств и мыслей. Впрочем, кислая горечь, смертельным ядом затопившая взгляд Героя, и, кажется, даже сделавшая цвет его ярко-зелёных глаз на несколько тонов темнее, режет своими острыми когтями по девичьему сердцу гораздо больнее, чем, если бы любимый рассказал ей о своих проблемах вслух. Собственно, а о чём он может ей рассказать? О наглухо пустом доме, поражающем своими размерами, где, казалось бы, можно разгуляться и закатить неплохую вечеринку, да только бесцветная серость, в которой утонул фамильный особняк, не располагает совершенно ни к какому виду веселья (никто не стал даже украшать комнаты или холл в прекрасные гирлянды)? О том, что в этом доме нет сейчас совершенно никого? Отец и Натали укатили в Стокгольм налаживать связи с заграничными кампаниями, вся прислуга отмечает праздник по своим домам, и Горилла, и тот! в этот день находится со своей семьёй. О чём ему рассказывать?! О вечном одиночестве, что скребётся острыми когтями, словно голодный зверь, в его грудной клетке, готовый разодрать внутренние мышцы в клочья, так, чтобы он мог захлебнуться собственной кровью, которая беспрерывно-долго хлестала бы у него из горла, чтобы, наконец, прекратить извечную агонию? О немощи показаться на глаза этому миру, будучи вынужденным прятаться за сотней масок улыбчивого безразличия или рассеянной радости, не вызывая ни у близких, ни у знакомых так обрыгнувшей ему жалости? Об этой самой жалости, которая разъезжая у него по нервам уже давно оголила все чувствительные нейроны: того и гляди одно неверное действие, слово или даже мысль и произойдёт котастрофический во всём своём ужасающем остервенении – БУМ! – к самому себе? Но… … хоть что-то же он должен рассказать? — А что, если ты у меняу одна, Мурцесса? Маринетт едва задерживает дыхание. Что ж, если она и предполагала, что больнее уже некуда, пора было смело брать свои же слова обратно. Теперь болит не только испещрённое малюсенькими царапинами кровоточащее сердце, но и лёгкие скручивает резкой судорогой при каждом незначительном вдохе. То же самое творится и с Котом. Всегда, всеми своими силами он старается не подавать виду, всё время, каждый чёртов раз, прячет грусть за забавными (она не признаёт этого вслух) каламбурами, будто действительно верит, что частые шутки способны скрыть от неё его истинное состояние; смертельную тоску же он укрывает где-то на дне страдающего и одинокого сердца. Как бы он ни старался Маринетт голой кожей, самыми кончиками чувствительных волосков, ловит его чуть сбитое дыхание. Потому девушка, обнимая своего Героя за шею, уткнувшись своим маленьким носиком куда-то ему в ключицу, прижимается к родному сильному телу ближе, в отчаянной попытке не оставлять и миллиметра свободного пространства между ними. И специально задерживает дыхание, чтобы подстроиться под привычный натянуто-расслабленный ритм биения мужского сердца; чтобы принять его в себя, весь его богатый внутренний мир, в котором она мечтает раствориться; чтобы разделить ту страшную боль, которую он испытывает, на двоих; чтобы помочь ему избавиться от той невообразимой тяжести, которая и не даёт его диафрагме свободно сокращаться. Чтобы научить его дышать через себя. Для начала и этого будет уже очень много. — Тогда нам повезло, — невесомо шепчет Маринетт и ведёт рукой, которой только что обвивала его шею, вниз по позвоночнику, самыми кончиками пальцев пересчитывает его позвонки и наклоняется чуть ближе к мужскому уху, лукаво-заговорщически приговаривая: — Ты можешь остаться здесь, со мной. И нам никто-никто не помешает. И тут же целует его в мочку уха. Совсем невесомо, так невинно и щемяще-нежно, что тоска, в которой Кот нехотя тонул, тут же отступает. Ни горькая грусть, ни терпкая печаль, ни иллюзорно-реальная боль не способны тягаться с этой девочкой-солнцем. Одним своим присутствием она вдохновляет его на великие свершения, одной только фразой она способна вернуть ему стимул жить. Одно её дыхание заставляет его напрягать для усердной работы свои собственные лёгкие. Взгляд Нуара светлеет. И, поддавшись мимолётному порыву, он тоже тянется к девушке, чтобы запечатлеть в самом уголке розовых губ своё невесомое прикосновение. — Счастливого Рождества, — ведя кончиком носа по девичьей румяной щеке, шепчет молодой человек, из ниоткуда вдруг доставая маленькую бархатную коробочку. Не утерпел. Маринетт продолжает прижиматься к Коту как можно ближе, будто боится, что стоит ей на мгновение отпустить, и чарующее волшебство, опутывающее их в свои сладкие сети, как в приятную на ощупь разноцветную, яркую мишуру, тут же распадётся, оставив за собой лишь холод да промозглую стужу. Она смотрит на подарок Нуара, нетерпеливо ёрзая у него на коленях, и хитрая улыбка, несмотря на горящие от едкого смущения щёки, против воли показывается у неё на лице. В конце концов, чувством юмора в их тандеме обладает не только он: — Тебе не кажется, что ты несколько торопишь события? Во Франции, конечно, приветствуется раннее замужество, вот только лично я ещё не готова стать мадам Нуар. Кот, впервые за весь вечер, расплывается в донельзя счастливой улыбке. Маринетт не видит этого, но так же, как и его тёплое ласкающее дыхание, которое совсем чуть-чуть щекочет ей шею, ощущает широкую улыбку собственной кожей. Участившее свой бег в широкой грудной клетке сердцебиение тоже успевает передать ей сигнал (и она ловит его даже сквозь плотность покрывающего его тела спандекса), который тонкими электрическими импульсами бежит вверх по её телу, вороша кончики волосков, в волнении заставляя пальчики ног возбуждённо поджиматься. — А ты бы согласилась? — с некоторой ленцой интересуется у неё блондин, будто старается показать, что ответ его возлюбленной не слишком-то его и заботит. Куда она от него-то, Героя всей Франции, сбежит? Это заранее проигранная игра: он везде её найдёт. И только сверхъестественное чутьё Дюпен-Чен даёт ей понять, что в ожидании услышать свой приговор, Нуар напрягается, будто под занесённым над его головой лезвием гильотины, едва не застывает под девушкой камнем, боясь услышать отказ. Вместо так ожидаемого возлюбленным ответа, Маринетт молча берёт его лицо в свои ладони и нежно приникает к персиковым тонким губам. Это её действие, куда красноречивее и понятнее всех слов, которых бы ей и не хватило, чтобы выразить свои чувства. — Но только после того, как я окончу школу, — чуть-чуть отстраняясь, вдобавок приговаривает голубоглазая, и Нуар снова смешливо ухмыляется. Он ответно целует её в кончик носа, и, доставая из красной коробочки свой подарок, надевает на её палец. Как ни странно, но прекрасное золотое кольцо, икрустированное бриллиантами (о чём девушке пока знать не обязательно), выполненное в форме короны (конечно же, с весьма непрозрачным намёком), сплетённой тонкими веточками листиков и цветов, сидит на безымянном пальчике её левой руки как влитое. — Я буду ждать столько, сколько на это ни потребуется времени. * * * Всё произошло до сумасшествия неожиданно. Быстро. Резко. Нахрапом. Как будто рванула со всей своей космической мощью никем до этого не замеченная, или всё же скорее всеми успешно игнорируемая, бомба замедленного действия, наконец, уставшая без дела “тикать и тикать”. Этой самой бомбой была Хлоя Буржуа. Да-да, та самая девочка-извечная-проблема и главная сподручная Бражника по поставке в Париж новых акум. Справедливости ради, хотелось бы заметить, что утончённая блондинка, возложив на себя обязанности временного Супергероя и, кажется, даже немного повзрослев, долгое время не привлекала злосчастных демонов на свою сторону, избегая откровенно опасных конфликтов и разборок, которые обязательно могли бы вылиться во что-то ужасающее, и держала себя в узде, что давалось крайне сложно. Но давалось. Однако сегодня… Сегодня просто не задался день. Он был очень сложным, очень насыщенным, необыкновенно заполненным всевозможными мероприятиями, на которые было необходимо успеть, даже если для этого пришлось бы расшибиться в лепёшку. Сегодня нервы были натянуты, как гитарная струна, готовая лишь от малейшего прикосновения самыми подушечками нежных пальцев сорваться с петель. Сегодня все силы были истрачены на всё про всё подряд, и даже внезапно открывшееся второе дыхание не смогло снабдить нужным количеством энергии. Сегодня был очень важный день. На который было возложено непозволительно много надежд. Мечтаний – если так можно сказать. Одна за одной они разбивались о глухую реальность, не торопясь сбываться. Сдаваться на милость мадемуазель Буржуа было выше их никем не понятого достоинства. Во-первых, на пресс-конференции её отца, устроенной для объяснения обыкновенному народу о необходимости утилизации большей части неорганического мусора в космос, эти нахальные, беспринципные, подлые журналюги снова и снова окунали её в грязь, как самое настоящее помойное ведро, готовые буквально заживо сожрать, не будь между ею и ими добротной охраны. Во-вторых, выпускное бальное платье, которое она заказала ещё три месяца назад из последней ограниченной серии Габриэля Агреста, она так и не получила, так как производство и выпуск коллекции был внезапно заторможен по каким-то там совершенно несуразным причинам, о которых она не хотела и слышать. Пришлось довольствоваться “Christian Dior”, которое она буквально вырвала из чьих-то ещё менее везучих рук. В-третьих, к её глубочайшему сожалению, её паршивая одноклассница, занимавшая одну строчку по степени своей раздражаемости, что и противная дочка пекарей (но та, с горем пополам, в последний раз можно это и признать, хотя бы ей уже как родная), всё-таки присутствовала на выпускном. Нет, Лила не укатила в Корею, чтобы завести очередные полезные знакомства с кем-нибудь из восходящих звёзд кей-попа; не улетела в Иран, чтобы оказать посильную помощь бедствующему во время войны простому населению; не устроила благотворительный вечер для сбора средств голодающим детям Африки; она не подхватила смертельный вирус; её не сбил грузовик; на неё даже, чёрт возьми, метеорит не упал – и вообще у неё всё просто ох… охренительно хорошо, потому что даже в этом грёбаном школьном спектакле она играла главную героиню вместе с Адрианом Агрестом! Р-р-р-рррр!!! И, да, это было не единственной причиной. Нет. Нетушки. На этом и без того немаленьком списке её котастрафических бедствий (Нуар её проклял, что ли?) ничего не закончилось. Как оказалось, бал был только-только открыт: В-четвёртых, она, наконец, набралась решимости поговорить с этим самым Адрианом открыто, без привычных сюсюканий и ужимок о своих чувствах, застрявших где-то между братской любовью и непреодолимым желанием попробовать себя кем-то большим для него. Агрест дал ей отворот-поворот. Коротко, ясно, членораздельно, непривычно серьёзно (ну, потому что, правда, где же были его прекрасный смущённый румянец и нервное оттягивание кончиков светлых волос на затылке?) он дал ей понять, что она для него не больше, чем детский друг… Поправочка: первый и самый верный друг в его жизни, которого он любит всем своим большим, вместительным сердцем, — но хозяйка у этого Кота-однолюба сердечка уже есть. Точнее, она уже даже его невеста. Точнее, это он зовёт её невестой, а та загадочная девушка пока не разрешает ему разглашать эту тайну. И, нет, это абсолютно точно не Кагами Цуруги, с которой Агрест разошёлся, по причине не совместимости характеров, уже очень-очень давно. Что ж, за этот сумасшедший день у дочки пекарей и облезлой лисицы – будь она трижды проклята! Лилы – появилась достойная? конкурентка. Это было в-пятых. В-шестых, стало тем, что Одри Буржуа, то есть мать Хлои, в который раз на вечность укатившая в свой достопочтимый Нью-Йорк, не пожелала вернуться в родной Париж хотя бы на день, чтобы посмотреть, как её дочь выпускается из школы. Ей даже были не интересны результаты экзаменов. … Хм… Ну, и ладно. И не на таком мелководье плавали. Переживём. Думала Хлоя, пока не поняла, что за один день для неё столь ярких событий, истощающих всё её существо потрясений просто много. Очень много. Непозволительно много. Возможно, именно поэтому она не сдержалась, когда какой-то мальчишка из параллельного класса, который также участвовал в их необыкновенном спектакле (который как раз начинался через полчаса), случайно испортил её прекрасное платье (да отсохнет у неё язык, если она признает это перед Дюпен-Чен вслух!). Хотя… Точнее было бы сказать, что это именно она, Хлоя, и виновата была в том, что небесно-голубая юбка утончённого воздушного платья внезапно пошла трещинами, ведь девушка, обуреваемая всеми своими не самыми радужными мыслями, не почувствовала, как зацепилась за небольшую занозу в полу. Парень просто хотел помочь неловкой знакомой, прежде чем та бы испортила всю эту великолепную тканевую красоту, но… Получилось то, что получилось. Точнее, как и всегда: крики, споры, ссоры, твердолобое отстаивание своей точки зрения (а паренёк-то попался не из робких: с раздутым чувством собственного достоинства и неуёмной решимостью отстоять свою честь, воззвать к справедливости), истеричные вопли, звонки всемогущему папочке и… Вуаля! Мальчишку выперли из школы аккурат перед вручением дипломов, даже не позволив забрать документы, свидетельствующие об окончании получения среднего образования. Он просто внезапно стал никем и ничем. Полное ничто, не имеющее возможности поступить, как и мечтал, в университет правоохранительных органов, чтобы пойти по стопам уже покойного отца. Возможно, именно поэтому сейчас, пока Хлоя пряталась за одним из завалов внезапно обрушившейся с подачи новой, совершенно никем не ожидаемой, акумы школы, она нервно сжимала до боли собственные тонкие пальчики, умоляя саму себя уверить, что это лишь страшный сон. Ну, не мог ведь этот прекрасный насыщенный на разного рода чепуху день превратиться в настолько отвратительное непреклонное безобразие!? — Ему нужна ты, — как-то равнодушно-убито продекламировала сидящая тут же под боком мерзопакостная дочка пекарей, аккуратно выглядывая из-за завала на захваченного тёмной бабочкой юношу. Каратель. Вот как он теперь себя называл. И громогласно требовал привлечь за несправедливое обвинение и марание его непогрешимой чести нерадивую дочурку мэра к ответственности. Свершения над ней суда. Сам злодей выглядел на этот раз не привычно аляписто и экстравагантно, а вполне сдержано и, не побоимся этого слова, привлекательно: на молодом человеке был довольно неплохой чёрный костюм-тройка, начищенные до блеска чёрные туфли, в тон к ним галстук и белоснежная рубашка – мальчишка был похож на какое-нибудь высокопоставленное федерально-правоохранительное лицо, пришедшее сюда, чтобы вершить самосуд; в руках же он держал красный зонтик-трость, который при малейшем его повиновении, вспыхнув огнём, обращался в любой вид оружия, какое только хотел видеть в своих руках Акума. Именно поэтому, когда злодей в очередной раз призывно взмахнул своей тростью, после чего по вещице пробежалась рябь яркого огонька, превращая милый зонтик в опасную катану, и тут же использовал её на трёх обыкновенных обывателях: двух выпускниках, одним из которых был Ким, и чьём-то родителе, – Акума оставил на каждом из них по небольшому порезу, на руках, которые не были скрыты тканями одежд, и задетые им люди тут же склонили перед злодеем головы, беспрекословно выслушивая отдаваемые Карателем указания. Найти мадемуазель Буржуа и привести к нему. Хлоя жалобно икнула, впрочем, наученная горьким опытом, оставаясь совершенно тихой. Ей нужно было уходить из этой чёртовой школы. Прямо сейчас. Срочно! Пока этот разобиженный мальчишка до неё не добрался. — Нужно уходить, — вторя мыслительному процессу блондинки, оповестила о своём решении Маринетт, нервозно обтирая грязные потные ладони о подол красной длинной юбки. Да, ещё пятнадцать минут назад это было прекрасное цыганское платье, которое она шила ровно с такой же любовью, как и все остальные, несмотря на то, что на сцене ей нужно было появиться лишь мельком около шести раз. Сейчас же от былой красоты остались лишь уцелевший почти полностью (за что судьбе можно сказать большое спасибо) корсаж из алого атласа, от которого отходила длинная юбка-солнце, в самых ногах, где было нашито чёрное кружево, местами подранная, да один, повторяющий орнамент подола пышный рукав. На голове наверняка творилось черти что – в конце концов, причёска прекрасных объёмных кудрей распалась, держась из последних сил лишь на середине всей длины волос. В ушах, вместо привычных маленьких родных гвоздиков-талисманов были габаритные серьги, которые Алья заставила-таки её надеть (впрочем, Маринетт поспешила от них избавиться, мысленно всё ещё прокладывая себе дорогу к заваленной гримёрке за Тикки). И, конечно, с головы до пят она была вывалена в сыпавшейся с разрушенного потолка штукатурке. — Хлоя Буржуа, тебе следует сейчас же сдаться мне в руки и признать свою грязную ложь, которой ты сполна накормила и своего бесчестного папочку, и нашего многоуважаемого продажного директора, — бесстрастным тоном вещал Акума, с довольной ухмылкой на этот раз взяв себе в подчинение месье Буланже – их директора. После того, как новая марионетка злодея отправилась в другие помещения в поисках нужной хозяину девчонки, в актовом зале, где проходило представление их долго готовившейся пьесы, никого, кроме двух старающихся лишний раз не дышать девушек и недружелюбно настроенного душегуба, не осталось. Злодей, медленно, вальяжно, даже как-то скучающе расхаживая из одного угла в другой, также пребывая в поисках неблагородной обидчицы, снова виртуозно взмахнул своим оружием, и из огня вместо катаны в его руках показался ручной пулемёт. Маринетт нервно сглотнула скопившуюся от бездельного ожидания слюну. Хлоя рядом с ней негромко захныкала, под нос самой себе ворча что-то о том, что этот день и без этого больного мальчишки был отвратителен. Хуже просто некуда. — Если ты сдашься мне сейчас, Хлоя, я хорошенько поразмыслю над тем, стоит ли мне продолжать… Я разберу эту школу по камешку – неужели в тебе действительно нет ничего человечного, и ты просто позволишь этому случиться? Просто возьмёшь и похоронишь под грудами камней своих одноклассников, их родителей и никак к этому всему не причастных обывателей? И после этого ты ещё смеешь звать себя Героиней? Каратель очень тонко давил на больное. Умело дёргал за нужные ниточки, заставляя Квин Би, сейчас находящуюся без горячо любимой чёрно-жёлтой маски всесильности, сомневаться в себе и своих действиях. И правда, какая она Героиня, чёрт их всех побери, если позволяет этому уродцу разрушать её школу, захватывать под свой контроль её др… вынужденных знакомых и подвергать опасности чужие жизни? Прежде, чем Буржуа решилась на самый искренно-добросердечный и безрассудный шаг в своей жизни, её, уже было выступившую из неожиданно-удачного укрытия, за которым Акума её уже и не искал, так как проверял это место до того, как Хлоя там спряталась, резким повелительным взмахом руки остановила всё также сидевшая подле неё Дюпен-Чен. — Даже не вздумай, — как можно тише прошипела она, впервые в жизни смотря в глаза Хлои с такой непогрешимой силой и упрямой решимостью, каких доселе блондинка в ней не замечала. Зато замечала в других глазах. Таких же глубоких синих и уверенных в собственной неизменной победе. Но провести параллели прямо сейчас, в такой безобразно волнительный, полный тревоги момент, когда не знаешь, что произойдёт в следующую секунду: на них обвалится весь оставшийся потолок третьего этажа, который, кажется, уже к этому моменту был наполовину разрушен, или их местоположение определит сам злодей, перебрасывая свой милый зонтик из одной руки в другую с целью призвать новое опасное оружие, или, наконец-таки, появится извечный дуэт Супергероев, тем самым, как обычно, отвлекая заражённого демоном человека на себя и стремясь победить в очередной схватке, – в этот нервозно-пугающий момент Хлое Буржуа было абсолютно-катастрофически не до сравнивания аквамариновой голубизны глаз своей одноклассницы и знакомой стальной выдержке в них же своего Лидера. — Я Супергероиня Парижа, Дюпен-Чен, — надменно выдала голубоглазая, брезгливо выдёргивая своё запястье из девичьего, на удивление крепкого, захвата. — Что-то ты не спешишь трансформироваться – значит, ты совсем не можешь этого сделать, значит, ты лёгкая мишень для Акумы, — чётко отрапортовала темноволосая, но всё же позволила дочке мэра забрать из её рук свою ладонь. — Сунься сейчас ему прямо под нос, и неизвестно, что он с тобой сделает. — В том, что блондинку не ожидало ничего хорошего, сомневаться было бы излишним. — Тебе нужно спрятаться. — Я не собираюсь прятать голову в песок и ждать, пока этот псих разрушит всю школу, исполнив свои мелкосортные угрозы, — прожигая невольную оппонентку взглядом явного, стопроцентного, чистосердечного презрения выдала уверенный и непоколебимый ответ строптивая мадемуазель. — Он ничего мне не сделает – лишь переключит всё своё драгоценное внимание на объект своей жалкой ненависти, а там уже и Кот Нуар с Леди Баг появятся. Я с ними работаю и точно знаю, о чём говорю. На столь пространный монолог Дюпен-Чен лишь незадачливо хмыкнула. Ну, покажется эта клуша на глаза злодею, хорошо, но что дальше? Что он собирается с ней сделать? Подчинить себе, как и всех тех непричастных обывателей, что просто преграждали ему дорогу? Свершить суд, доставив в полицию для разбирательства? Бред. Парнишка здесь только для того, чтобы свершить собственный суд. И с тем арсеналом совершенно любого боевого оружия, что он при себе имеет, ждать, что он накажет девчонку, сломавшую ему всю жизнь, какими-нибудь незначительными исправительными работами абсолютно-точно не стоит. Надеяться в данный момент на Кота Нуара и Леди Баг сейчас тоже дело скверное: По словам Неудачливого Героя – у него на носу выпускной, последние недели он едва ли не живёт в школе и, совместно с этим, на работе, не ведая, что такое сон или хотя бы пятиминутная дрёма. Леди Баг же умудрилась в собственный день выпуска остаться на непозволительно долгое время без серёг. Парочка идиотов – не меньше. — Леди Баг вряд ли появится… — с каждым словом всё более глухим шёпотом выдала своё неутешительное умозаключение Маринетт, в глубине души надеясь, что Акума, наконец, покинет полуразрушенный актовый зал, так не найдя ни свою пособницу в обращении ко Злу, ни её неявную защитницу. А также уповая, что, несмотря на загруженность и усталость, Нуар всё же появится вовремя. — Что ты там лепечешь?.. — не расслышав слов, сошедших с сухих побледневших губ темноволосой, недовольно вопросила Буржуа, однако в то же самое мгновение, злодей, вероятно, уставший сладко зазывать дочурку мэра в свои сомнительно-благородные лапища, наконец, нашёл применение недавно призванному боевому автомату. Предварительно забравшись на третий этаж школы, куда можно было попасть через красноречивую огромную дыру в потолке, злодей, удобнее перехватив ствол пулемёта, выпустил бессчётное множество уничтожающих всё на своём пути пуль в едва уцелевшие от прошлого разрушения декорации сцены, которые оба выпускных класса готовили несколько месяцев. Не преминул он попасть и в часть грозно возвышавшегося над девушками потолка, который, видимо, потеряв последнюю опору, начал крошиться прямо на них. Жалобно скрипя и постанывая, дощатые объёмные балки, что служили каркасом для небольшой площадки, на которой разыгрывалось сегодня похоже последнее в её долгой жизни представление, красноречиво подкосившись, полетели вниз, таща за собой старый поеденный молью занавес, да картонные изображения луны и облаков, которым Натаниэль с таким трудом несколько дней назад придавал вполне реалистичный вид. Все эти великолепные многомесячные изнурительные труды выпускников с сотрясающим душу грохотом обрушились на двух хрупких девушек, что просто нашли укрытие не в том месте и не в то время. * * * Заслышав неразборчивый громоподобный писк, что неприятной какофонией раздался в абсолютной тишине небольшой девичьей комнаты, отдаваясь раскатистым звоном в ушах её хозяйки, Маринетт в полном праведном недовольстве кривит маленький носик-кнопочку, заторможено ворочаясь с боку на бок от потревожившего сонное сознание шума. Чужие жилистые руки, от которых даже сквозь плотность волшебного спандекса исходит волнующее, просто восхитительно-соблазнительное тепло, не позволив девушке больше копошиться, тем самым подстрекая и без того редкие сны уйти прочь, сдавливают её чуть сильнее необходимого и, не встречая совершенно никакого сопротивления, плотнее прижимают хрупкую спину к твёрдой мужской груди. Дюпен-Чен довольно, как какая-нибудь бестолковая мартовская кошка, хмыкает, готовая прямо сейчас разразиться тихим мурлыканием, лишь бы крепкая хватка любимых рук и дальше всю ночь (если быть точнее – всю жизнь) удерживала её плотно прижатой к родному телу в кольце его неисчерпаемого тепла и крышесносящего уюта. Она буквально растворяется в том невообразимом, упоительном комфорте, в который её, как свою самую большую драгоценность, укутывает молодой человек, безвозмездно даря не столько тепло собственного тела, сколько заключённую в него ранимую, но сильную душу, в которую его малышка заворачивается, словно в восхитительно-нежный плед, собираясь там спрятаться от бед всего мира и зная, что никто её там, за этой стальной бронёй, не потревожит. Мягкими шёлковыми сетями объятие, дарящее чувство безграничного, целостного единения, сплетает их сущности, будто тем самым даёт обещание – друг без друга они уже никуда. Маринетт, сморенная приятной теплотой, готова уже снова провалиться в забытье, чтобы подняться далеко ввысь, к звёздам, которым бы она, к сожалению, на своём простом человеческом языке не сумела бы передать и десятой толики тех умопомрачительных чувств, от которых у неё так часто сбивает дыхание, рождается полный сумбур в голове и красноречиво заплетается язык, пока она не в силах решить, с чего бы начать рассказ, однако повторный настойчивый писк не даёт ей окончательно впасть в тягучее безвременье, хладнокровно вырывая недовольную строптивицу из нежной дрёмы, чтобы обратить внимание на реальный мир. До Маринетт, наконец, доходит, что за писк тревожит её сны. Кот Нуар пробудет в своей боевой трансформации ещё чуть дольше двух минут. Это подтверждает по обыкновению предупредительно мигающая кошачья лапка на его Талисмане Чудес. Дюпен-Чен раздосадовано хмурится, понимая, что от главной тайны любимого человека её отделяют лишь жалкие десятки секунд, и, пока на то есть предостаточно времени, спешит оставить свой маленький сладкий рай, так и не сумев поведать звёздам о своей любви; не без труда выпутывается из, казалось бы, боевого захвата, со всей присущей её альтер-эго грацией даже изловчившись не потревожить глубокий, но в то же время тревожный сон возлюбленного, напоследок оставив в уголке персиковых губ сентиментальный поцелуйчик. Накрывает юношу плотнее одеялом и почти бесшумно сдвигает стройный ряд металлических колец, устроенных на железной балке под потолком, на которых висит плотная ткань, заменяющая собой шторку, тем самым закрывая вид на спальное ложе, чтобы точно не увидеть, кто именно после спадания трансформации покажется за чёрной маской. Маринетт спускается с мезонина вниз, включает на компьютерном столе лампу, предварительно убедившись, что её свет не настолько ярок, чтобы разбудить юношу, и задумчиво принимается разбирать сваленные в обыкновенном для неё творческом хаосе листы бумаги с эскизами да блокноты с разными заметками, которые она каждый раз обещается реализовать сразу после их занесения в надёжное хранилище памяти. На мгновение девичью комнату озаряет яркая вспышка едкого зелёного света, а после с привычным и уже до боли родным ворчанием о том, как сильно бедный старый квами устал опускаться до исполнения не несущих в себе ни капли полезности прихотей своего глупого подопечного, чёрный котёнок-дух спускается вниз к уже приготовленной специально для него тарелочке с разложенными на ней его любимыми лакомствами. — Ох, — нисколько не уменьшая тягучей усталости в своём голосе, хнычет Плагг, летая над предоставленными ему вкусностями и готовый буквально разорваться от отчаянного незнания, к чему же приступить в первую очередь. Камамбер – его первая и последняя любовь на все времена. Но то, что Маринетт удалось скомпоновать этот чудесный сыр с воздушным тестом круассанов, – не меньше, как магия. В конце концов, догадавшись, что дома его ждёт ещё целый холодильник любимого лакомства (если, конечно, у него не получится съесть всё прямо сейчас), он наконец-таки берётся за свою любовь, ловко спрятанную в чуть подсоленном тесте. И приземляется на излюбленное сиденье в виде пёстрой и красочной шляпы Шляпника (из довольно известных детской сказки и фильма), которая выполняет роль игольницы, а если откинуть верхнее донышко – и коробочки для хранения ниток, на самом же деле являясь хорошо замаскированным ларчиком, под двойным дном которого Леди Баг хранит Шкатулку Чудес. — Ох, — в очередной раз, пребывая в полном, беспрецедентном блаженстве, грудным мурчанием тянет маленький обжора, однако от Дюпен-Чен всё же не укрывается, что в тоненьком голоске квами есть место и для обречённой усталости. О чём он тут же спешит доложить: — Этот паренёк высасывает из меня все мои силы лишь бы только лишний раз посюсюкаться с тобой… не думаешь, что уже пора прекращать этот цирк? Маринетт же, продолжавшая перебирать из одной кучки в другую свои ценные бумаги, только понимающе хмыкает и искренне старается не кривить лицо в раздражённых гримасах – в последнее время ставшие частыми разговоры с Плаггом о том, что ей уже давно пора раскрыть Нуару всю-всю-всю горькую, отчаянную, нелёгкую правду, стоят у неё извечным, не проходящим комом в горле. — Хотела бы я облегчить тебе жизнь и признаться ему во всём, — также замученно сообщает квами девушка, и котёнок видит, глаза выдают его собеседницу с потрохами, что она и сама держится из последних сил. Не внемля беспомощным крикам загнанного в угол сердца одуматься и перестать, наконец, трепать бедному юноше нервы, закончить эту отчаянную пресловутую игру на его всепоглощающей томной любви к ней, освободиться от пут лжи и обмана, которыми она пропитана уже насквозь, что кажется, никакая рыжая прохвостая одноклассница с ней не сравнится, Маринетт слушает и подчиняется лишь доводам разума, прекрасно сознавая, что все предоставленные холодным рассудком аргументы – лишь способ избежать, отсрочить на время неизбежное. — Но ты и сам знаешь: тайна личности, — заканчивает непреклонно она, и Плагг, уже порядком уставший от этой скверной отговорки, лишь насмешливо-презрительно хмыкает. Его она не проведёт. — Теперь ты не просто Леди Баг, Маринетт, — сладко-упрямо увещевает её дух Разрушения, покружив чуток над девичьей головой и опустившись на левое утончённое плечико, как демон-искуситель, нашёптывающий, что все годами вбиваемые во впечатлительную головку “нельзя” внезапно превратились в “можно”. — Ты также Хранитель, а хранители могут знать то, кем являются Герои, которым они доверили Камни Чудес. — Прекрати уже, Плагг, — доносится до воркующих голубков тоненький упрямый голосок Тикки, и, стремительно покинув своё убежище в шкафчике рабочего стола будущего модельера, красная квами, предварительно совершив петлю над головой подопечной, усаживается на её правом плече. — Ты и сам знаешь, насколько опасно Героям знать личности друг друга. Тем более, ты сам сказал: теперь Маринетт – Хранитель, никто не должен знать, кто она такая. Тикки не говорит этого вслух, но Дюпен-Чен и без их неоценимой помощи понимает, что дух Удачи намекает на историю четырёхлетней давности, произошедшую с Мастером Фу. Бражник подобрался к ним слишком близко, и будь добрый старичок хоть чуть-чуть послабее духом, из его рта обязательно бы вырвались заветные имена, так необходимые Супер злодею. — Тикки права, Плагг, — сокрушённо соглашается с приведёнными доводами девчонка, и чёрный квами, не удержав в себе презрительного фырка, возвращается на свою стартовую точку. — Бражнику известны личности большинства Супергероев, и всё ещё каждый день все они находятся в огромной опасности по моей вине. Я не осмелюсь подвергнуть такому Нуара. Это всё рано или поздно обернётся катастрофой. Неотлучно сторожащий свой неизменный пост Бражник уже однажды напал на Рене Руж без маски, требуя от своих главных противников полной капитуляции и добровольной отдачи Талисманов. Кот Нуар и Леди Баг только чудом вывернулись из этой передряги. Повторять подобное она не намерена. — Нхо не квафется ли тефе это фсё нефесвным по отвношению в нему?..[2] В конце концов, ты эгоистично приняла решение за вас обоих, — еле проживав последний круассан и, не медля, хватаясь за самый большой кусок сыра, снова ставит своими словами девушку в тупик Плагг. — Или дело не только в том, что вам угрожает Бражник? Боишься, что пацан потеряет голову, если будет знать, что под пятнистой маской скрываешься ты? Не позволит тебе выйти на поле боя? Что ж, если дух Неудачи и притворяется безалаберным, очень ленивым, до тошноты ворчливым, нестерпимо эгоистичным и до безобразия нахальным, то это не отменяет того факта, что он также хорошо умеет читать людей и в нужный момент бить своими словами наотмашь, заставляя задуматься о собственной честности. Маринетт страшится признать это вслух. Но она действительно боится. Боится, что стоит Нуару узнать её секрет и его и без того огромное волнение перерастёт в паранойю, заставив парня отключить мозги и не позволять Леди Баг появляться на битвах. Кот стремглав, не щадя ни собственного тела, ни души бросается под всевозможные предназначенные его напарнице атаки, готовый отдать за неё жизнь, потому что знает: без неё, без той, кто способен исцелять чёртовых демонов, без той, чья сила способна почти всему на свете вернуть его изначальный вид, не будет ничего. Полный провал. И что будет, когда он узнает, что за маской верной подруги скрывается его возлюбленная? — Я не знаю, кто такой он, а он не знает, кто такая я. Тайны личности должны оставаться в секрете, не мне тебе об этом рассказывать, — жёстко отрезает Дюпен-Чен, и Тикки, всё ещё сидящая у неё на плече, удовлетворённо кивает. Негласные правила должны строго блюстись. Не они их придумали, и не им их нарушать. Это пройденная схема – так, гораздо безопаснее. По крайней мере, пока Бражник находится на свободе. — Эх, вы, балбесы, — слишком устало вздыхает котёнок, будто этот, в очередной раз ни к чему конкретному не приведший, разговор забрал у него даже те остатки сил, которые он намеревался потратить на своё любимое действие: переедание. Вальяжно распластавшись на мягкой бархатной ткани, которой обшита шляпа-Шкатулка, он через силу пытается пропихнуть в свой маленький, но большой желудок уже энный по счёту кусок камамбера, в конце концов, оставив, как и всегда, слово за собой: — Все эти тайны вас до добра не доведут. * * * — Ты меня хорошо слышишь? А видишь? Сколько пальцев я показываю? — выставив перед лицом темноволосой обтянутую привычной чёрной перчаткой ладонь с тремя оттопыренными пальцами, пытался добиться внятного ответа Кот Нуар. Маринетт смерила его деланно-строгим взглядом, как бы пытаясь тем самым показать, что этот дурацкий показной спектакль им сейчас ни к чему, но, кажется, обрушив на неё всю свою нервозность и хорошо скрытую панику, которая, однако, плескалась волнами отчаяния в глубине его вертикальных зрачков, он не шутил. От слова совсем. — Я в порядке, Кот, — всё же выдавила из себя голубоглазая, когда поняла, что парень и не думает успокаиваться. Её продолжительное молчание, вызванное серьёзными думами о том, как пробраться в разрушенное крыло школы, в гримёрку, чтобы забрать серьги, нагнетало на Нуара ещё больший страх, который, впрочем, Дюпен-Чен может быть и не заметила бы, не смотри она ему прямо в глаза. Однако уже и внешнее хладнокровное спокойствие начало его подводить, потому юноша, то ли не отдавая себе отчёта в собственных провокационных действиях, то ли просто не заботясь об окружающем их мире, свободно пошёл шарить цепкими лапами руками по её телу в поисках заметных и не очень ран. — Нуар, со мной всё хорошо, — чуть громче и несколько раздражённее добавила Маринетт, ловко перехватывая мужские ладони, не позволяя им переместиться с её бёдер на голени. — Я, правда, в порядке, — более мягко добавила она, всё же милостиво позволив Герою заключить её в крепкие объятия, и сама утыкаясь в напряжённую шею, чтобы на секунду абстрагироваться от пугающей реальности, и дать себе время прийти в чувства. До того, как он появился в этом чёртовом полуразрушенном актовом зале, буквально выдёргивая её и Хлою из-под валящихся на них брусьев, она и не понимала, насколько сильно испугалась. — Спасибо, что пришёл, — еле вымолвила темноволосая, стараясь говорить как можно тише, потому что каждую секунду против воли порывалась сорваться с придушенного страхом шёпота на безудержные неуместные рыдания в три ручья. Опоздай он хоть на секунду, и от них с Буржуа остались бы лишь изуродованные похолодевшие тела. — Я не мог не прийти, Принцесса, — тем же шёпотом ответил Нуар, инстинктивно вдавливая в себя мускулистыми руками тонкий девичий стан. Вот так бы и остаться с ней на вечность. Замереть. Застыть. Никогда не сметь прервать дарующих силу и жизнь объятий. Однако на этот счёт у Судьбы были диаметрально противоположные планы. — Кхм-кхм… — раздалось за мужской спиной противное покашливание, и Кот, сцепив от досады зубы, несмело позволил своей девушке развеять их приятное уединение. Хлоя, как обычно, стояла перед ними в позе вечно ожидающей своей кареты раздражённой Королевы. — За вами, конечно, безумно интересно наблюдать… — ядовито протянула она, оценивающим взглядом награждая обоих, явно уже смекнув, что Герой Парижа и обычная девчонка не просто так развозят сопли посреди этого неумолимого моря драмы. — Хотя нет, вру, меня уже тошнит от вас, поэтому не могли бы вы поскорее закончить и перейти к моему спасению? — Ты сама навлекла на себя Акуму, может сама себя и спасёшь? — впервые за всё время знакомства с этой ершистой занозой гневно поинтересовался Супергерой, прожигая подругу детства полным отвращённого-презрения взглядом. Нуара до сих пор потряхивало от мелькающих в голове картинок несколько минут назад произошедшего прошлого, когда он, влетев на звуки выстрелов в полуразрушенный актовый зал, увидел скоропостижное падение деревянных балок сцены на свою возлюбленную и проблемную блондинку рядом с ней. Такое и через года вряд ли выветрится из его памяти. — Пойдём, Принцесса, я отнесу тебя домой, — не собираясь продолжать этот пресловутый конфликт с уже было открывшей рот в очередной гневной тираде дочерью мэра, потянул руки к возлюбленной зеленоглазый, как был остановлен повелевающим коротким жестом женской ладони: — Нет, в первую очередь уведи отсюда Хлою, Кот, она нужна Карателю, он охотится за ней, — непреклонно дала указания темноволосая, однако, встретила скептический, полный раздосадованного недовольства взгляд напротив. — Нет. — Нет? — Нет!? Два изумлённых женских голоса слились в один вопрошающий гул. — Нет, — твердолобо подтвердил Нуар, а Маринетт искренне пожалела, что сейчас она не облачена в родной пятнистый костюм, и на поясе её не висит приятно отягчающий бок верное йо-йо, которым она могла запросто вправить ему мозги. — Сначала ты, Маринетт. Я спрячу тебя подальше от этого бедлама. — С какой это стати?! Не ей угрожает опасность, не на неё ведёт охоту чёртов злодей, глупый ты Кошак! — всё же разверзлась, как жерло вулкана, Буржуа, которую, очевидно, не устраивала выбранная Героем стратегия. И где Леди Баг с её гениальными планами, когда она так нужна? — Нет, Котёнок, так ты потеряешь много времени, и Каратель может успеть добраться до Хлои; сейчас тебе стоит обеспокоиться её безопасностью, — упрямо возразила Дюпен-Чен, стараясь лихорадочно придумать отговорки, в которые напарник снова безоговорочно поверит, и которые позволят ей выиграть время. — Тем более где-то здесь остались мои друзья, я должна помочь им, мало ли, что и с кем приключилось? — Ты можешь пострадать, — отрицательно махая головой на её предложение, снова привёл аргументы Кот, явно не собираясь идти на уступки. — Я позабочусь о тебе, а Хлою на себя возьмёт Леди Баг. Ему лишь нужно отнести её домой. Это буквально в пяти минутах ходьбы и тридцати секундах бега по крышам отсюда. Там она будет в безопасности. Там с ней ничего не случится. Никто не посмеет даже подумать забраться в пекарню только для того, чтобы навредить его девочке, когда как главным трофеем в устроенной Карателем охоте являлась мадемуазель Буржуа. Маринетт на секунду задумалась, что ослиное упрямство у них с Котом – одно на двоих, и если они и дальше продолжат эту бесполезную игру в перетягивание каната, то ни к чему никогда не придут. Легче, наконец, признаться ему, что она и есть Леди Баг. Так сразу станет куда более действенным её поиск серёг. Впрочем, то были лишь мысли. Признаться она, конечно, планировала, но по-другому. И явно не в такой бесхитростно-устрашающий момент. — Со мной всё будет в порядке, обещаю, — завела старую шарманку девушка, как обычно, чтобы заставить его отвлечься, уступить ей, пуская в ход свои женские чары: мягко, почти самыми кончиками пальцев, коснулась мужского локтя, едва ощутимыми, щекочущими движениями повела рукой вверх, укладывая свою правую руку на его левое плечо, обезоруживающе улыбнулась, подарив этой самой, его любимой улыбкой, ему лучики солнца, и, серьёзно смотря в подрагивающие от душащего внутренности, буквально выворачивающего наизнанку от подступающей к горлу тошноты беспокойства вертикальные зрачки, как обычно неумолимо начала внушать свою беспрецедентную уверенность и ему. — Злодей уже покинул школу – мы с Хлоей видели, как он ушёл. Я же ещё раз пройдусь по коридорам, чтобы помочь пострадавшим. Им нужна моя помощь. А ты нужен Хлое. Кот обдумывал её слова около минуты, если не больше; нервно дёргал хвостом, шевелил накладными ушами, кривил лицо в каких-то задумчивых гримасах, явно ища новые, более убедительные доводы для опровержения её слов, но, так ничего и не найдя, был вынужден уступить. — Если ты хотя бы поцарапаешься, я куплю наручники и пристегну тебя ими к себе, — без привычной хитроватой усмешки продолжил он, явно имея в виду не постельные игры с использованием взрослых игрушек. — Во время битв тоже будешь меня за собой таскать? — наигранно-беспечно улыбнувшись, между делом полюбопытствовала девушка. Впрочем, впервые в жизни, напарник её веселья не разделял: — Буду цеплять тебя дома к перилам, чтобы ты не смела никуда уйти. И, подхватив на руки мадемуазель Буржуа, которая в очередной раз причитала что-то о том, как всё-таки ей было противно наблюдать за их тошнотворным сюсюканьем и, Боже! как только её бедные ушки выдержали эти ужасные полные разврата намёки? – поспешил доставить в-который-уже-по-счёту-раз? язвительную пигалицу в безопасное место. Маринетт проводила их внимательным взглядом. Выждала около минуты, удостоверяясь, что Кот, бросив Квин Би без маски на каком-нибудь неприметном чердаке чьей-нибудь крыши, не собирается возвращаться за ней. И только потом развернулась в сторону большого пролома в стене, который, как она предполагала должен привести её по короткому пути к Тикки. И поражённо застыла, встретившись с насмешливым взглядом золотисто-карих глаз внезапного разрушителя всеобщего спокойствия. — В одном из давнишних интервью месье Нуар открыто убеждал народ Франции в том, что является Котом бродячим, — мерно постукивая своим зонтиком-тростью по покрытому штукатуркой и гранитными ошмётками от потолка полу, задумчиво начал он. — Очевидно, это давно в прошлом, учитывая слухи, которые разлетаются по Парижу быстрее, чем Чудесные божьи коровки Леди Баг. Кажется, я только что наткнулся на его хозяйку, — с довольной усмешкой констатировал Каратель, а Маринетт была готова прямо сейчас придушить Алью с её бражниковым “Ледиблогом”, в котором несколько недель назад яро обсуждалась (обсасывалась со всех возможных и невозможных сторон) случайная фотография Кота Нуара с девушкой (слава Богу, там не было видно её лица!) на руках, которую он привёл на одну из крыш, где был устроен романтический ужин при свечах. — Что ж, я надеюсь, что вы, мадемуазель, действительно являетесь самой большой драгоценностью в жизни этого неудачливого Супергероя… и его самой большой слабостью. * * * — Апчхи! — не сумев удержать щекочущий нос и горло поток воздуха в себе, разразившись громким чихом, хватается за деревянную крышу шкафа, как за спасительную соломинку, Маринетт, изо всех сил стараясь удержать шаткое равновесие на то и дело покачивающемся из стороны в сторону катающемся стуле. Ещё не хватало позорно свалиться на пол, совместно с этим ставя себе новые синяки, когда всего лишь пыталась достать из припасённых закромов неожиданно понадобившиеся старые куски не до конца использованной ткани да украшений (стразы там всякие, тесёмочки), которые могут пригодиться. Это, кстати, неплохая отговорка для следующих боевых ран, которые заметят родители. И Нуар, конечно. Вот только, когда голубоглазая убирала переполненные всякими штучками-дрючками для шитья коробки с глаз долой подальше, чтобы не захламлять и без того вечно заставленное всяким бедламом пространство небольшой комнаты, ей было не до обдумывания того, как позже она собирается всё это вызволять наружу. Тем более с крыши высокого шкафа, до середины которой она и, встав на стул, не достаёт. В итоге, в полном раздражении сдувая со лба прядь мешающихся волос, Маринетт на свой страх и риск привстаёт слегка на цыпочки, очень надеясь, что ей повезёт не навернуться. Дело пошло дальше – кончики пальцев задевают гладкую поверхность нужной тёмно-синей квадратной коробки. Но этого всё равно слишком мало, недостаточно, чтобы желанная добыча, наконец, оказалась у неё в руках. Дюпен-Чен раздосадовано хмыкает. Не хватает какой-то пары сантиметров. Почему в обиход вдруг и идут явно не ожидавшие такого скверного отношения к себе старые книги. Но, ладно, посокрушаться над своей безалаберностью темноволосая может и позже. Сейчас главное – достать коробку, проверить, чего ей не хватает, чтобы приступить к пошиву костюмов, которые её классу оказались необходимы для участия в будущем спектакле, который они решили устроить в честь выпуска из школы, и если что, до закрытия успеть в магазин тканей, куда она не наведывалась очень и очень давно. Возможно, именно из-за этой спонтанной торопливости Маринетт решила, что собственная безопасность – дело последнее, на чём не стоит заострять внимание? Во всяком случае, когда цепкие пальчики с аккуратным маникюром, наконец, хватаются за выступающую крышку коробки, Героиня бездумно подпрыгивает вверх, желая скорее подтянуть её к себе. И только через полсекунды понимает, что это была, есть и будет плохая идея. Очень плохая идея. Просто котастрофическая! Удача, вдоволь насмотревшись на её слабые акробатические потуги, заливисто смеясь, поворачивается к Леди Баг без маски красноречивым местом, оставляя разбираться с последствиями необдуманных поступков самой. Теряя опору в виде качающегося, как последний осенний лист на ветру, стула со стопкой сложенных на нём книг (которые, впрочем, после необдуманного, несерьёзного прыжка хозяйки разлетаются в разные стороны), Маринетт, отчаянно цепляясь за шкаф, не успевает удобнее за него ухватиться и последнее, что она чувствует, перед тем, как в очередной раз шлёпнуться со всей силы о пол, это пустой воздух у неё за спиной и под дрыгающимися в истерике руками. Проходят секунды. Многообещающего удара не происходит. Вместо него под лопатками и коленями неуклюжей девчонки ощущаются чужие сильные руки, а со стороны, чуть выше её искажённого в ожидании непременной новой порции боли гримасе лица доносится самодовольный смешок. — Верный Рыцарь успел как раз вовремя, не так ли, Мурцесса? — слышится над ухом игривый шёпот, и Маринетт в удивлении распахивает широко глаза, нос к носу встречаясь со своим спасителем. «Вот уж действительно, вовремя», — думается ей, и девушка, восстановив испуганное дыхание, расплывается в спокойной улыбке. Объятия верного напарника к другому и не располагают. — Спасибо, Котёнок, — лепечет она, пока Нуар, явно не собираясь спускать её со своих рук, чуть меняет положение так, чтобы его драгоценная ноша оказалась как можно крепче прижата к его широкой груди. — Что же такого ты делала, моя маленькая, что чуть так не расшиблась? — уже чуть более серьёзно любопытствует Кот, осматривая место преступления: рассыпанные по полу многострадальные книги, отъехавший от своей изначальной станции стул, опасно-высокий шкаф, на котором чуть сдвинутые с места коробки обратно покрывались взлохмаченным неудавшейся захватчицей слоем пыли. — Сложно было дождаться своего Героя, который бы справился с этой проблемкой на раз-два? Сталкиваясь с пронизывающим самые внутренности взглядом юноши, Маринетт, пытаясь скрыть предательский румянец, недовольно фыркает, отводя взгляд за его спину. И смотрит на рабочий стол, на котором стоит недоеденная порция печенья для Тикки, которая, наверняка, только почуяв приближение этого несчастливого прохвоста, поспешила спрятаться в свой домик. — Если бы этот Герой ещё почаще предупреждал, собирается ли он ко мне наведываться, я бы может и не рисковала так глупо своей жизнью, — надменно выдаёт вдруг разобидевшаяся строптивица. Вот, кстати, да, она же сегодня на него так серьёзно разозлилась! Ну, вот скажите, как можно было после проведённой вместе ночи, уйти, ничего не сообщив? Домой он спешит или на новый бой с акумами? – можно же было просто разбудить и предупредить о своём уходе. Кто вообще покидает свою вторую половинку среди ночи, не оставив даже короткого, слабенького намёка, что всё хорошо, просто необходимо отлучиться по делам? Впрочем, полный негодующего недовольства тон остаётся её парнем совершенно незамеченным, а может быть и умело игнорируемым, пока он, хитрюще ухмыляясь, наклоняется и нагло целует свою Принцессу в плавную линию челюсти. — Прости, Принцесса, — отвечает, наконец, Нуар, прикрывая в блаженстве веки. Чёрт возьми, ему явно нравится её злость! — Обещаю, что больше такого не повторится! — клятвенно уверяет он, на что девушка в его руках всё также невыразительно хмыкает. «Ещё одна такая выходка, и в твоей жизни вообще больше ничего никогда не повторится», — обещает её суровый взгляд, и Кот с ещё большим рвением не спешит позволить этой пигалице покинуть надёжные объятия его рук. Во-первых, это очень приятно, держать своё самое драгоценное сокровище прямо в своих руках. Во-вторых, меньше шансов, что девушка изловчится дать ему поучительный подзатыльник, после этого, не удостоив даже самым целомудренным, но всё равно лечебным поцелуем. — Отпусти меня уже, глупый Кот, — с более мягким взглядом, очевидно, отложив его казнь на попозже (не до неё сейчас просто), просит Маринетт, ворочаясь в мужских объятиях, порываясь соскочить с его рук. — Мне ещё нужно достать ту коробку. — Нет, Мурцесса, Ваш верный Рыцарь больше никогда не позволит вам упасть, — строго отрезает Нуар и, пытаясь задобрить темноволосую, оставляет совсем невесомый поцелуйчик в уголке её розовых губ. — Можете мной руководить, я готов исполнить любую Вашу прихоть. * * * — Месье Кот! Вы всё же пришли?! — всплеснув руками, старательно разыгрывая из себя удивлённого всем происходящим простого обывателя, произнёс Каратель, как только Супергерой приземлился на крышу отеля «Hyatt Regency Paris Étoile» – одно из недавних приобретений Андре Буржуа (решившегося-таки развивать свой гостиничный бизнес) в подарок его неисчерпаемо-драгоценной дочурке (в ресторане этого же отеля, кстати, должна была состояться вечеринка выпускников, почему злодей и решил проверить это место первым, Хлои, однако, здесь не найдя), – куда злодей и притащил отчаянно брыкающуюся темноволосую девчонку-выпускницу. — Вы не оставили мяуне и шанса отказаться, мяусье, — не сводя настороженного взгляда с Акумы, который предприимчиво удерживал в своих руках вяло затухшую Маринетт, которая, однако, была пока полностью в себе, произнёс в своей привычной нагловатой манере Нуар. Конечно, сдавать назад, идти на попятную уже было поздно, слишком, чересчур, котастрофически поздно: злодей прекрасно понимал, насколько ценного заложника удерживает. Вот только и показать сейчас такого очевидного страха, что тягучей патокой тёк вместе с внезапно похолодевшей кровью по его венам, обещая обратиться в лёд и расцарапать их изнутри, Кот не мог, отчего и пытался показаться противнику несколько несобранным, нахальным, хамоватым Героем, у которого всё, абсолютно всё, под контролем. Его истерики сейчас точно делу не помогут. Не освободят хрупкую Принцессу из лап этого урода. Не уберегут от его тёмных планов. — Не кажется ли Вам, мой злобный друг, что даме не место на поле брани? — поставив перед собой жезл и показательно облокотившись на него, как на трость, поинтересовался юноша, старательно подбирая слова и регулируя тон собственного голоса, чтобы – не дай Бог! – как-то мелочно не ошибиться. Одним пригвождением наручниками к нему Принцесса не отделается. — Может быть, стоит отпустить эту прекрасную леди домой, а мы разберёмся, как и подобает мужчинам? — Он сделал аккуратный, совершенно незначительный шаг вперёд. Каратель, молниеносно среагировав, сцапал свою пленницу за плечо, вынудив пойти за ним, отойти чуть ближе к краю крыши, прижал её к себе, чтобы между ними не оставалось и шага свободного пространства, и красноречиво подставил к белой тонкой шее призванную в одно мгновение катану. Маринетт тихо пискнула, не спеша больше отвлекать Акуму на свои неловкие движения. Кот напротив них нахмурился. Непроизвольно напрягся, отчего мускулы плеч стали проглядывать из под чёрного спандекса чётче, выдавая неуверенность Героя с головой. Безмолвно сложил свой жезл, убирая его за спину, будто тем самым хотел убедить врага, что не несёт никакой видимой (и невидимой тоже) угрозы. — Поймав в руки столь прелестное сокровище, с моей стороны будет величайшей глупостью просто взять и отпустить главный свой козырь на свободу, — елейно пропел Каратель, не спеша отстраняться от девушки, но и не применяя к ней оружие. — Вы, Кот Нуар, оказались обладателем всего, что мне так нужно, – я же держу в своих руках всё, что нужно Вам. Скажите, где находится Хлоя Буржуа, и отдайте свой Камень Чудес, тогда любовь всей вашей жизни не пострадает. — И приветливо улыбнулся, будто и не он вовсе пытался заключить с Супергероем сделку, гарантом которой была чужая жизнь. Блондин молча сверлил их взглядом, не торопясь ни отказываться от поставленных условий, ни соглашаться на них. Думал. Серьёзно продумывал свои собственные действия, пытаясь мысленно предугадать, что произойдёт в случае того или иного его шага. А также старательно тянул время чуть больше положенного, искренне надеясь, что сейчас, тёмное небо над Парижем разрежет прочная чёрная нить до боли знакомого йо-йо, и его прекрасная напарница, как обычно появившись буквально из неоткуда, свяжет этого чёртового паренька, не дав ему и малейшей возможности навредить Маринетт. Дюпен-Чен видела это тягостное ожидание в самой глубине его тонких ромбовидных зрачков. Видела нервное перебрасывание взглядов с одной крыши близстоящих зданий на другую. Вот только ничем не могла помочь, будучи в непосредственном плену, захваченная Акумой, как приманка для её Котёнка. — Время идёт, месье Кот, — милостиво решив подтолкнуть Героя к принятию решения, продекламировал Каратель, вдруг убирая от горла своей жертвы острое лезвия, могильный холод которого Маринетт ощущала даже сквозь разделявшие их три сантиметра. — Вам следует поторопиться с принятием решения. Как по команде на крышу отеля вдруг стали выходить люди, молчаливые, равнодушные, как будто вовсе и не присутствующие здесь, на огромной высоте в тридцать четыре этажа, они были похожи на огромных кукол, только внешне оставаясь собой. Единственным, что хоть немного намекало, что с ними что-то не так – их глаза, покрытые какой-то сомнительной белёсой дымкой, из чего сразу становилось ясно, – все они марионетки Карателя, которых он держит на коротком поводке, как своих верных цепных собачонок. — Супергерою не престало идти против верящего в него всем сердцем народа, — раскатисто продекламировал Акума, не отпуская далеко от себя заложницу, но уже и не угрожая ей так явно. Будто давал своему противнику понять, что они всё ещё могут договориться. Наглядно показывал, мол: «Смотри, твоя девушка здесь, она в полном порядке, так давай же играть по моим правилам, пока моё милосердие всё ещё при мне». — Но… — ехидно продолжал злодей, и Маринетт, посмотрев вперёд, только усилием воли, которую она с трудом взрастила в себе за все годы сражений, подавила рвущийся из горла, буквально дерущий стальными острыми когтями её нежное горло, всхлип. — … ведь ничего подобного со своей стороны этот самый народ не обещал. Марионеток Акумы было человек пятьдесят, не меньше (если не на десяток больше). Где-то проглядывали знакомые лица родителей её, Маринетт, одноклассников, которых Каратель захватил себе в подчинение ещё в школе, где-то показывались отрешённые работники отеля, возможно, даже его гости, а может, просто прохожие. Пугало одно – все они были до зубов вооружены. У многих в руках находились длинные палки с торчащими гвоздями, железные прутья, полуразваленные кирпичи (создавалось впечатление, что кто-то ограбил стройку, которая как раз была неподалёку) и столовые ножи и вилки, металлические поварёшки, тяжёлые сотейники (явно нагло украденные из ресторана отеля). Дюпен-Чен жалобно взглянула на замершего в нерешительности Героя. Драться в полную силу он точно не станет: слишком большой риск ненароком нанести кому-либо из не владеющих в данный момент собою людей непоправимые раны. Но и остаться полностью невредимым у него не получится: их волшебные костюмы абсолютно (и то не всегда) невосприимчивы только к атакам магического характера, обыкновенное оружие, в свою очередь, представляет для них вполне реальную угрозу. Костюмы лишь слегка могут притупить боль да способствуют скорейшему восстановлению. — Итак, месье Кот, я повторю условия сделки, — видя красноречивую безысходность противника, не преминул не встрять в его размышления Каратель, плотоядно ухмыляясь, уже почувствовав на самом кончике языка приторно-сладкий вкус безоговорочной победы. — Добровольно сдайтесь, сложите оружие, отдайте свой Талисман и скажите, где вы спрятали Хлою Буржуа. После этого, вы и ваша девушка будете полностью свободны. Даю Вам слово. Маринетт, старательно давя в себе все негативные чувства и отчаянно надеясь на своё природный актёрский талант, незадачливо хмыкнула. У неё уже был план. Небольшой, очень рискованный, откровенно невообразимо сумасшедший, но план. Ей лишь нужно было привлечь внимание. Вывести злодея из себя. Заставить потерять концентрацию. В конце-то концов, Леди Баг она или кто? Пусть даже в данный момент она и без маски. — И чего только стоит твоё слово? — надменно поинтересовалась Дюпен-Чен, чуть выпрямляя спину. Подбочениваясь, будто её, грязную и растрёпанную, как последнюю замарашку, не держали в плену, а, как минимум, она выступала на публику. Кот Нуар, всё это время не сводивший с неё ястребиного взора ещё более ощутимо напрягся, снова достал из-за пояса жезл, готовый применить его в любую секунду, и одним взглядом приказывал наглой строптивице опустить свою всегда не вовремя проявляющуюся спесивость. Замолчать, заткнуться, не сметь издавать ни звука, потому что сейчас она не наедине с ним на её маленьком балкончике, где можно строить рожицы и высказывать любую мысль вслух, не боясь задеть нежные чувства своего Котёнка. Она в руках врага. Акумы, что слепо подчиняется Бражнику, готового пойти на любые козни и жертвы ради проклятых Талисманов. И что этот злодей может сделать с ней? Да всё, что угодно. Она ведь такая маленькая, такая хрупкая, такая нежная – один раз встряхни за плечи, и она сломается пополам. Треснет по швам, как тонкое изящное кружево. Рассыпется на осколки, как прекрасная фарфоровая кукла. И откуда только в ней, такой всегда трогательно неловкой и неуклюжей, сейчас чуть неопрятно чумазой от осевшей на одежде, голых руках и разметавшихся волосах каменной крошки, берётся столько силы, чтобы твёрдо стоять на ногах и противостоять не только зарвавшейся в очередной раз Хлое, решившей, что она пуп Земли, но и врагам, которым не составит абсолютно никакого труда переломить её хилую шейку? — Ты желал быть следователем, раскрывать преступления, находить виновных, предавать их закону и защищать людей, как того требует кодекс чести, — хлестала словами голубоглазая, медленно, как можно более незаметно ведя правую руку вверх по своей талии, то и дело краем глаза посматривая на отведённую от её горла рукоять катаны. — Но посмотри, что ты сам натворил: подчинил себе беспомощных людей, заставляешь Героя сражаться против них и всё это в тот момент, пока сам держишь лезвие меча у горла обыкновенной девушки. «Подыграй мне», — одним взглядом умоляла она Кота. В конце концов, чей, как не его, болтливый язык способен не только вывести из себя кого угодно, но и привести их к победе? Нуар понял, чего от него хочет любимая. Сам не зная как, прочитал её команду по одному лишь взгляду. Смутно осознавая, что выглядят её действия до боли знакомо. — Вряд ли твои поступки можно расценить, как желание служить закону и помогать людям, — едва-едва подавив рвущееся наружу, сдавливающее горло в стальные тиски рычание, подхватил юноша, на публику беспечно поигрывая своим жезлом, вертя его и так и эдак в правой руке, не спуская по-звериному сосредоточенных глаз с вдруг решившейся сыграть в Супергероя девушки. Когда всё закончится, когда всё останется позади, когда Леди Баг в очередной раз применит своё “Чудесное Исцеление”, в конце этого охренительно длинного и на редкость паршивого дня он даже не подумает вернуться в школу для завершения спектакля. Просто без дальнейших разглагольствований приведёт свою Принцессу домой, заставит спуститься в ванну, чтобы лично, собственными руками, смыть с неё, с каждого шёлкового сантиметра белоснежной кожи, не только зачерствевшую пыль этого противного дня, но и грязь чужих прикосновений. Чтобы, даже несмотря на показательную серьёзность, она улыбалась ему. Тепло и солнечно, как умеет только его малышка. Чтобы обнимала его крепко-крепко, уткнувшись своим носиком-пуговкой в его грудь и спокойно дышала, чувствуя себя самой защищённой в кольце его рук. Чтобы она нежно шептала ему: «Всё позади, Котёнок», – а он бы только согласно кивал, иногда отзываясь на её некроткие прикосновения задыхающимся от удовольствия мурчанием. А потом бы убил её за то, что она сделала. За то, что снова его ослушалась. За то, что так просто посмела подвергнуть себя опасности. Или нет. Он бы без спроса снял перед ней трансформацию. Наконец, показал бы ей своё истинное лицо. И на следующий же день увёл бы в Мэрию, заставив Андре Буржуа сочетать их узами брака вне очереди. Больше он не отпустит её от себя ни на шаг. Однако всё это будет позже. Сразу после того, как он избавится от Акумы. — Может, не зря тебя всё-таки выперли из школы, не дав возможности попасть в университет? Кто знает, каким полицейским бы ты стал, если уже сейчас проявляются твои наклонности к подлости, шантажу и обману? Каратель вперил в Героя суровый, полный нескрываемой дикой ненависти взгляд, кажется, готовый оставить свою пленницу в покое, предварительно, конечно, привязав её где-нибудь поблизости, чтобы не смела лишний раз рыпаться, или, наконец-таки, подчинив себе её волю магией. — Ещё несколько часов назад я был всего лишь никчёмным мальчишкой, честолюбивым, но беспомощным, что позволило Хлое Буржуа вытирать об меня ноги, как и об большую часть Парижа, — размеренно огласил Каратель, и Маринетт с удовлетворением отметила, что железная, цепкая хватка на её левом плече стала слабее. — И ты ещё смеешь называть себя Героем, когда как сам потворствуешь этому беспределу? Ты и Леди Баг, по глупости доверившие такому хладнокровному монстру Камень Чудес и звание Героини Парижа! — Хлоя может и ведёт себя некрасиво, но она не монстр, — строго отрезал Нуар, которому эта тема явно осточертела. Сколько он уже слышал подобных обвинений? Десятки, сотни, тысячи раз? Его одноклассники, ребята из одного с ним коллежа или лицея, друзья и знакомые каждый раз осуждали его верную подругу, не понимая, как с такой эгоистичной, эксцентричной и невыносимой особой он, Адриан Агрест, милый, робкий, идеальный, может водить дружбу. После того же, как стало известно, что Хлое достался Талисман Пчелы (даже несмотря на то, что Леди Баг предоставляет его Буржуа лишь на время), недовольные подобным раскладом жители опять-таки не пожалели (и не жалеют) своих едких комментариев на этот счёт. — Во всяком случае, не она сегодня разрушила школу и подчинила себе людей, чтобы они выступили против Супергероя. — Но она разрушила мою жизнь! — не сдержался, в конце концов, Акума, которого буквально трясло (Маринетт, искренне пытаясь подавить уже наверняка хорошо заметную дрожь мелко трясущихся рук, это явственно чувствовала) от пожирающего его запятнанную злобой душу гнева. — И из-за чего? Из-за какого-то треклятого платья, которое она сама же и умудрилась порвать! А после выпросила у своего папочки просто так, без суда и следствия, чтобы меня выгнали из школы, будто я и не потратил на неё двенадцати лет! Ауч… Чёрт! Сука!!! — взвыл от боли Каратель, когда уже точно удостоверившаяся в его несостоятельности голубоглазая, пересилив-таки себя, приступила к действиям. Молча вознося хвалебные оды Алье Сезер, которая и нашла для неё прекрасные туфельки, тонкими ремешками оплетающие худые ножки, на небольшой шпильке, отлично гармонирующие как с её концертным, так и с выпускным платьями, Маринетт, убрав скрупулёзную бережливость подальше, со всей силы наступила злодею на правую ногу (с болезненной миной слыша, как хрустнул каблук), всего секундой позже вцепившись зубами в выставленную перед ней руку, которой тот удерживал катану. И пусть у неё не было длинных хищных клыков, как у Нуара, её аккуратных зубок хватило, чтобы причинить Карателю боль. Ей даже показалось, что на языке вдруг растёкся металлический привкус крови. — Нуар, лови! — крикнула девушка, как только ей удалось вырвать оружие из рук противника (и плевать, что для этого пришлось поранить левую руку об острое лезвие, потому что за рукоять ухватиться не представлялось возможным), и что есть силы выбросила вперёд заражённый тёмной бабочкой предмет, мысленно решив, что всё. Сейчас это безумие, наконец, закончится. Но вдруг всё пошло наперекосяк. Марионетки Акумы, до этого как будто застывшие во времени, хранившие тягостное, вынужденное молчание, уставившись своими пустыми глазами в разные точки пространства, вдруг, ни с того ни с сего ожили, кинувшись наперерез уже было готовому совершить за заражённой катаной прыжок Герою, совсем не безобидно замахивались своим сподручным оружием, пытаясь нанести удар, не давая ему возможности прорваться сквозь плотно сомкнувшееся кольцо. Маринетт не успела вырваться из рук похитителя. Большая мужская ладонь, казалось бы, отпустившая её плечо секундой ранее, внезапно снова вцепилась крепкой хваткой в нежную открытую кожу (как раз с той стороны, где был оторван рукав платья), рывком притягивая назад, почти было совершившую побег девчонку. Дюпен-Чен попыталась снова пойти в наступление, однако на этот раз тонкая шпилька лишь с глухим ударом пришлась на камень крыши, так и не задев ноги злодея. Попытки вывернуться из захвата тоже были лишены смысла: юноша и без того был гораздо сильнее неё. А сейчас-то, подверженного акуманизации, превращённого в злодея, с, в один момент, увеличившимися силой, ловкостью и скоростью, одолеть его даже не представлялось реальным. Ей удалось лишь слегка оттолкнуть его назад, всё ближе подходя к обрыву. Плавное мановение руки злодея, и катана, отброшенная от них на два метра, вдруг сама слевитировала вверх, возвращаясь обратно к хозяину. Холодная сталь остриём прижалась к горлу своей недавней жертвы, и Маринетт, напуганная до чёртиков, замерла истуканом, в этот раз действительно боясь дёрнуть хотя бы пальцем, каждую секунду ожидая, что сейчас лезвие совершит столь же плавное движение по прямой, оставляя на её шее резаную рану, заставив захлёбываться собственной кровью. Впрочем, применять к пленнице оружие злодей не спешил. Зато очень увлечённо наблюдал за отчаянной борьбой Нуара против своих марионеток, которые, даже потеряв вооружение (удачно отбитое Котом), не собирались сдаваться, кидаясь на Героя голыми руками. Не чувствуя боли, не зная усталости, его куклы всё решительнее и смелее противостояли блондину, которому, в отличие от них, приходилось сдерживаться. Адриан Агрест всегда считал применение своих супер сил против обычных людей едва ли не кощунством. И неважно: действует человек сам или под чьим-то владением. Потому он не нападал: лишь вёртко уворачивался, стремительно перепрыгивая из одного конца бойни в другое, да отбивал удары, по возможности, лишая своих противников их опасного оружия. Акума за спиной Маринетт, после двух минут слежки, презрительно хмыкнул. Он явно ожидал от Героя чего-то большего. Настоящего сражения не на жизнь, а на смерть, даже если жертвой бы стали обычные люди. Но раз глупый Кот избрал подобную стратегию… В конце концов, это ведь только его дело, как именно он предпочитает умереть. Поэтому, несмело отпустив полностью поглощённую наблюдением за вознёй возлюбленного девушку, от которой всё чаще стали доноситься тихие всхлипы старательно подавляемых слёз, но при этом всё ещё прижимая к её шее своё главное оружие, Каратель левой рукой вытащил из-за пояса штанов уже заряженный револьвер, доставшийся ему наследством от отца. Вытянув руку вперёд, нацеливаясь на так удачно в данный момент открытую спину Кота Нуара, Акума взвёл курок. Маринетт, отвлечённая непонятными движениями злодея, обратила всё внимание на него. Испуганно икнула, не замечая, как напряжение давящих на обратную сторону век слёз усилилось, застилая мутной пеленой обзор, и, наконец, проливаясь сверкающими в темноте звёздной ночи, разбавленной светом ярких фонарей, что стояли по всему периметру крыши, хрупкими бриллиантами прямо на щёки. Пистолет в руках злодея не имел абсолютно никакого отношения к магии. Обыкновенное огнестрельное оружие. Созданное человеком. Собранное на каком-то специальном заводе. Имеющее в себе совершенно обычные пули, способные обойти защиту волшебного костюма и убить Нуара. У Маринетт Дюпен-Чен не было времени. Абсолютно не было времени на придумывание хоть какого-нибудь мало-мальски действенного плана, который бы пусть, если бы и граничил с сумасшествием, но сделал бы ей одолжение, дав спасти любимую неугомонную хвостатую задницу. У Леди Баг осталось ровно три секунды. Первая. Она посмотрела на Нуара. Отвлечённого боем, занятого расправой с марионетками Акумы Нуара, который и не думал оборачиваться на замерших во времени злодея и свою девушку, потому что у него были проблемы гораздо серьёзнее. Например, лодыжка, бедро и лопатка, протяжно стонущие от боли, после нескольких опущенных на них ударов ломом. Оцарапанные гвоздями перчатки, уже довольно ощутимо пропитавшиеся его собственной кровью, потому что нередко от ударов приходилось защищаться руками. Разбитая губа и синяк под правым глазом, полученные в результате столкновения юношеского лица и кирпича, со всей дури пущенного ему промеж глаз. Кот Нуар не видел своей Смерти, ехидно ухмылявшейся губами Акумы ему со спины. Вторая. Голубоглазая снова посмотрела на Карателя, с отвращением заметив, с какой ленивой манерностью он медленно опустил указательный палец на спусковой крючок револьвера. Прищурился на один глаз, выбирая более удобное положение руки. Выждал более удачное мгновение, когда Герой так глупо подставит свою ничем не защищённую спину под удар. И плавно спустил курок. Третья. Маринетт больше не думает. Поступает так, как знает. Как считает нужным. Действует на одних инстинктах, внимательно слушая удары собственного загнанно в угол сердца, стремительно перекачивающего кровь, буквально выплёвывающего её в сосуды и артерии, будто делающего это в последний раз. Оно и делает. Она и злодей подошли слишком близко к краю. Потому, когда неосторожная девчонка со всей силы вцепилась ему в руку, старательно отталкивая спиной назад, они оба сорвались вниз. Раздался выстрел. Но отведённый в сторону пистолет пальнул в воздух, разрезав вечернюю тьму Парижа раскатистым громом. Нуар резко крутанулся на месте. Всмотрелся вперёд, стараясь сосредоточить взгляд на том месте, где несколько минут назад стояли Принцесса и её похититель. И только, как-то заторможено, будто не до конца осознавая происходящее, беспомощно наблюдал за тем, как всполохи красной длинной юбки исчезают за пределами крыши. И время встало. Исчезло. Растворилось. Лопнуло! — Маринетт!!! — Вслед за выстрелом раздался отчаянный басовитый крик. Кот, больше не жалея сил, удлинив жезл, раскидал по разным углам сопротивляющихся, всё продолжавших своё отчаянное наступление людей, рванув к краю обрыва. Но на его зов отозвался только Каратель, внезапно выпрыгнув из пустоты и набрасываясь на Героя, с заготовленным для рубящего удара острым мечом. Маринетт же с ошеломляющей скоростью продолжала падение вниз. Леди Баг соврала бы, если бы сказала, что это чувство было для неё необычным. Но сейчас эта девушка не всемирно обожаемая Героиня Города Влюблённых, а всего лишь малоприметная выпускница одной из многих школ Парижа. Потому, чувство свободного падения, бьющий в спину хлёсткий ветер и громкий свист в ушах, буквально разрывающий своим беспощадным давлением перепонки, стали для неё крайне неожиданными и до сумасшествия непредвиденными, ужасающими самое нутро последними пунктами собственной недолгой жизни, напротив которых та самая Смерть (благосклонно кивнув в спину оставшемуся сегодня в живых Герою), как будто бы устав играть с ней в постоянные прятки, сухими чернилами поставила свою корявую подпись. Дюпен-Чен рвано выдохнула, задыхаясь от страха, с жавшей сердце в тиски болью осознавая, что у неё осталось мало времени. Какая-нибудь жалкая пара секунд… может, чуть-чуть дольше. Но она не потеряла окончательно рассудка, вспоминая, какая именно ответственность лежит на её плечах. Она – Хранитель Камней Чудес. Была им до этого судьбоносного момента. — Я, Леди Баг, отказываюсь от Шкатулки Чудес. — Смазанный всхлип, и слёзы, вновь набежавшие на глаза, растворились где-то в воздухе. — И провозглашаю Кота Нуара новым Хранителем. Она тут же ощутила это. Буквально пережила каждой клеточкой стремительно идущего ко дну тела, что отозвалась тянущей болью, прошившей насквозь всё её существо, словно током. Словно это был удар на секунду сверкнувшей на небосводе ослепляющей в секунду молнии, оставившей после себя лишь уродливое кровавое месиво да тошнотворный запах горелой плоти. Магия, заключённая в ней благодаря Талисману Божьей Коровки, начала покидать её. Исчезать в пространстве. Растворяться в безмолвной пустоте вместе с драгоценными знаниями о волшебстве, квами и Героях. Вместе с воспоминаниями о чудесных мгновениях, полных искристой жизни, счастливой радости, но порой иногда отравляющей сознания мглы и душащей самое нутро пустоты, в которых, однако наперекор всему она как никогда дышала свободно. Удивительные, чудесные мгновения, которые она провела рука об руку с теми, кого так искренно и нежно любила. Кого так сильно старалась защитить, что отдала ради этого не только свою память, но и свою жизнь. И оставила после себя лишь не распитый океан искусно сотканных, расставленных на каждом шагу, словно смертельные ловушки, лжи и обмана, не сумев признаться во многих, очень многих вещах. — Я люблю тебя, Кот Нуар. — Свистящим, блеклым, почти задушенным шёпотом сорвалось с её сухих, потрескавшихся губ, пока его последний волевой и трепетный образ, с намокшими от дождя светлыми волосами и удивительно тёплыми персиковыми губами, дарящими ей самые нежные, приторно-сладкие поцелуи, на фоне ярких звёзд и полной луны, чуть скрытыми за редеющими тучами, пронизывающих темноту большого города насквозь, не стёрся из её памяти. Она горько жалела, что слова эти, предназначавшиеся её истинной половинке, слышит лишь плотно окружившая её холодная бездна. Сокрушалась, что последними её словами Нуару не были долгие, банальные, но каждый раз такие искренние признания в любви. Она не призналась ему, лично ему, в поисках поддержки держа за обтянутые спандексом руки, смотря глаза в глаза, пристально вглядываясь в вертикальную темноту зрачков, в которых, кажется, каждый раз после её признаний взрывались сотни фейерверков, что любит его больше жизни. И все её прошлые волнительные, трепетные, слетавшие с розовых губ после каждого несмелого поцелуя “люблю” – абсолютное ничто по сравнению с этим. Она умирает с его именем на устах. С мыслями об одном о нём на последнем вздохе. И умоляет Небо, чтобы этого было достаточно. Пока её онемевшее от страха тело, продрогшее буквально до костей, обвитых мерзкими змейками ужаса, с громким треском, что разбавляет удивительно вписывающейся какофонией звуков в относительную тишину этого неспокойного вечера, наконец, не разбивается о стеклянные потолки смежного с отелем ресторана (который как раз был празднично убран для предстоящей выпускной вечеринки). Что это? Проклятие ли, а может благословение, но она не успевает почувствовать боли. Не ощущает, как под напором многочисленных случайных тупых ударов и рассекающих, словно огнём, порезов расходится безобразными рваными ранами чистая белая кожа спины, рук, ног. Не слышит хлопок глухого падения и пугающий треск собственных переламываемых костей, когда приземляется на что-то неровное, что-то твёрдое, так и не достигнув пола, будто зависнув в воздухе. По повисшей безвольно левой руке из ровного ножевого пореза на ладони, доставшегося в награду в неравной схватке с Карателем, медленно стекают капли алой крови, смешиваясь с другими тонкими ручейками, полученными прямо сейчас, из-за обрушившихся вместе с ней на паркетный пол осколков цветного стекла. И кровь эта, что мелкими каплями накрапывает на пол, образуя узорчатые лужицы, обильно пропитывает собой её прекрасное концертное платье, до изумления восторженно сочетаясь оттенками – редким алым, до свербящей в самом мозгу боли похожим на её родной костюм спасительницы Парижа, прилегающий прямо к телу, чтобы уберечь и защитить. Не уберёг. Не защитил. Ровно, как и верный соратник, что бессчётное количество раз безрассудно смело подставлял собственную спину под леденящие кровь роковые удары, предназначавшиеся ей; ровно, как и человек, которому она открыла своё сердце, и который клялся ей, что всегда будет рядом, всегда будет защищать. Никогда не позволит ей упасть. Взгляд чистых голубых глаз, пока ещё не застеленных блеклой пеленой смерти, в которых навечно застыла та же холодная пустота, что и благодушно принявшая её в свои объятия мгла, направлен в яркое ночное небо, сегодня особенно щедро усыпанное звёздами, пусть их и плохо видно из-за многочисленных фонарей и гирлянд, пронизывающих уже подступившуюся на небосвод ночную тьму. Жаль лишь, что девушка всей этой пленяющей красоты уже не видит. * * * — Нет-нет-нет и ещё раз нет, — подтверждая своё упрямое несогласие, качает в такт словам головой Маринетт, стойко выдерживая жалобный кошачий взгляд, с этими премило расширившимися зрачками, не позволяя наглому пареньку в который раз диктовать свои условия. — Мы не будем смотреть “Гарфилда”, — сурово заключает она, стараясь не обращать внимания на то, как печально поникли уши её личного Кота. Нуар, деланно-строго нахохлившись, складывает руки на груди и показательно отворачивает голову, выдав главный свой аргумент в защиту собственных ни с того ни с сего ущемлённых прав и интересов: — Я так и знал, Принцесса, что Вы не любите наш благородный вид и в первую очередь, судя по всему, меня. Как Вы могли так жестоко обманывать меня, играть мной, использовать в своих корыстных целях? Дюпен-Чен, искренне стараясь сдержать серьёзное выражение лица, лишь надменно хмыкает. — Я же не виновата, что ты так легко сдался мне на милость, — смешливо отвечает она, хитро подмигивая своему оппоненту, и тут же отворачивается от него обратно в сторону монитора компьютера, всё ещё пытаясь найти подходящий фильм для сегодняшнего приятного вечера. Если он действительно таковым останется. Потому что уже сейчас нешуточный спор, одномоментно разыгравшийся между влюблёнными, грозился перейти в апокалипсис. — Я был лапсолютно сомуршенно безжалостно соблазнён Вами, мяуледи, — с довольным выражением лица, будто только что подсунул ей самую острую, из имеющихся у него, шпильку, выдаёт Кот. — На первый взгляд Вы кажетесь такой трогательной скромницей, но так умело пользуетесь своими колдовскими женскими чарами… Больше я не собираюсь попадать в эту ловушку. — Пф… — раздосадовано фыркает девушка, ненадолго отвлекаясь от своего важного занятия, чтобы обратить внимание на разошедшегося в своих излишне обвинительно-провокационных речах Героя, и коротко осаждает его: — Кто ещё под чьи чары попадает, а, Котёнок? — строго интересуется она, не забывая привести железобетонные аргументы в защиту собственной поруганной чести: — В прошлый раз именно ты уломал меня согласиться на мультфильм “Коты-аристократы”, и всё, что ты тогда вытворял своим языком, вряд ли можно назвать честной игрой. Сидя на полу во всё ещё не прибранном ворохе одеял и подушек, которые он обязался расстелить для того, чтобы устроить спальное место для себя и своей Принцессы, юноша старается не показать своего отчаянно покрасневшего лица, внезапно закашлявшись под градом воспоминаний недельной давности. Мультфильм, к слову, они тогда так и не досмотрели. Зато он стал вполне себе сносной отговоркой для Тома и Сабины, которые раньше обычного вернулись из пекарни, почему они не могли дозваться до дочери, которая всё никак не хотела спускаться к ужину. — Не то, чтобы ты была сильно против таких мяунипуляций, — подавив в голове не вовремя возникшую охриплость, отзывается Кот, наконец, расстелив два слоя тёплых одеял на полу и раскладывая теперь подушки. — Вот именно поэтому сегодня мы смотрим то, что хочу я, — подводит итог девушка, останавливая выбор на старой сентиментальной романтической комедии, с Дженнифер Энистон в главной роли. И, установив большой монитор на полу, в ногах их сымпровизированной лежанки, щёлкает по кнопке мыши, запуская просмотр. Несколько долгих секунд, пока идут титры, и вот она уже лежит в объятиях вальяжно распластавшегося на подушках Нуара, удобно пристроившись между мужских ног и спиной облокотившись на плотную грудь Героя. На бёдрах у голубоглазой стоит большая миска с уже едва тёплым попкорном, который она приготовила чуть ранее, поэтому теперь, полностью увлечённые фильмом, молодые люди попеременно тянутся за вкусностями, не торопясь нарушать установившееся равновесие своими голосами. В этой уютной тишине, наполненной голосами актёров озвучки фильма, громким похрустыванием попкорна со вкусом карамели, запахом чистого постельного белья и ароматами ягодного сока, роз и мужского одеколона, прошло больше часа, прежде чем парень или девушка вновь заговорили. — И с кем он в итоге останется? — как бы невзначай интересуется Кот, когда главные герои фильма, на протяжении сорока минут старательно изображающие из себя разошедшуюся женатую парочку, вдруг начали осознавать, что между ними куда больше общих интересов, чем просто одна на двоих работа[3]. И, кажется, начали проникаться друг к другу искренними чувствами. Менее дружескими, если что. — Ты не видел этот фильм? — удобно завернувшись в кокон ласковых объятий и тёплых мягких покрывал, которыми предусмотрительный напарник накрыл их ещё в самом начале киносеанса, интересуется Маринетт слегка сонным голосом. В сильных руках любимого ей всегда так сладко засыпать. — Нет, — сознаётся хвостатый, и Дюпен-Чен кажется, что его бархатный голос звучит слегка смущённо-приглушённо. — Мне больше нравится японская анимация, — выдыхает он ей в макушку, и у девушки по коже внезапно собираются табуны мурашек, заставляющие расслабленное тело рефлекторно вздрогнуть под своим беспощадным напором. — Тогда смотри дальше и всё узнаешь, — не стремится раскрыть все карты темноволосая, пряча довольную усмешку, заплясавшую на розовых губах после его недовольного стона, в мягкой перине сиреневого одеяла, которое она натянула на себя под самый подбородок. — Нужно лишь немного потерпеть. Но терпением, даже мизерным, даже самой малой его каплей, Кот Нуар не обладает. От слова совсем. Потому он отчаянно идёт в наступление, не переставая канючить, допытывается до правды, пока сокровище в его руках, раздражённо хмыкая, из раза в раз повторяет, словно заезженная пластинка: — Подожди ещё чуть-чуть. Совсем немного. Впрочем, когда по развитию сюжета становится уже абсолютно точно ясно, что главный герой влюбляется в свою дорогую ассистентку (даже слегка витиеватыми, туманными намёками признаётся ей в этом ночью по телефону), а не ту самую девушку, которую пытался очаровать, закормив до отвала при этом ложью, юноша, наконец, сдаёт позиции, больше не трепля возлюбленной мозг своими вопросами относительно фильма. Теперь на него накатывает какое-то необычное, сродни философскому, настроение, какое обычно бывает после просмотра какой-нибудь кинокартины или прочтения книги, и он начинает задаваться вполне разумными вопросами: — Неужели этот парень и вправду не видел, какой бриллиант расхаживает у него прямо под носом? — вслух возмущается он, сильнее обнимая всё ещё сидящую у него в ногах девушку, и притягивает её плотнее к себе. — Надо ему было разыгрывать этот спектакль, обманывая всех вокруг? Маринетт тихо смеётся, чуть-чуть ворочаясь в жадных тисках, и расслабленно кладёт голову на мужское плечо, из-под полуприкрытых глаз лениво наблюдая за происходящим на экране. — Без всего этого не было бы фильма, — констатирует она, надеясь урезонить таким ответом не закрывающийся рот парня, в слабой надежде досмотреть финал в тишине, но тот и не думает замолкать: — Я знаю, — согласным тоном тянет блондин, незаметно хмурясь. — Но проблема ведь в том, что и в жизни такое бывает. О, да, бывает. Ещё как. Им ли об этом не знать? Сколько впустую прошедших лет понадобилось Коту Нуару, чтобы, наконец, отвести от яркой, как взрывающийся фейерверк, пленительной фигурки Леди Баг взгляд и разглядеть прямо перед собой не менее ослепительное ласковое солнце, коим всегда являлась Маринетт? Сколько времени утекло, словно быстрая ручейная вода сквозь пальцы, из рук самой Дюпен-Чен, прежде чем она, так по-идиотски глупо зацикленная на Адриане Агресте, буквально вращающая весь свой мир вокруг него одного, разглядела истинную сущность обтянутого в чёрный спандекс напарника? — Иногда так бывает: мы не видим никого и ничего, кроме себя и своих чувств, — согласно кивает головой темноволосая и неловко-неуверенно улыбается, когда главные герои, решившись-таки сознаться друг другу в своих чувствах, наконец, приступили к тому, чего зрители ожидали весь фильм: сладкому поцелую. — А потом, однажды проснувшись в один прекрасный день, вдруг понимаем, что потеряли Луну, считая звёзды, — как-то многозначительно заключает она, под одеялом находя покоящуюся на её животе лапу Кота, и переплетает свои пальцы с его в крепкий замок, обещая себе, что эта связь между ними будет нерушимой. — Я рад, что мы нашли друг друга, — оставляя на фарфоровой коже, вдоль чувствительной линии шеи, волнующий женское нутро поцелуй, отдающийся покалывающими мурашками где-то на кончиках пальцев, шепчет Герой, утыкаясь носом в хрупкое плечико возлюбленной, оставляя на любезно предоставленном ему участке тела своё драгоценное дыхание. — Ещё бы! Где ты ещё отыщешь такую же, как я, чудесную девушку? — вдруг смешливо интересуется Маринетт, рывком поворачиваясь лицом к парню, садясь перед ним на коленки, и выразительно изгибает бровь, как бы требуя признания, что никого лучше неё на этом свете нет. В конце концов, она – сама Леди Баг. Разве этот хитрый Котёнок не поймал удачу за её юркий хвост? Нуар расплывается в понимающей мягкой улыбке, а после глухо смеётся, с глазами полными нескрываемого обожания очерчивая каждую плавную линию, каждый резкий взмах ресниц любимого лица. — Да, ты моя самая любимая девочка, — беспомощно капитулируя, рассыпается в комплементах он, наблюдая за уморительным и таким щемяще-трогательным самодовольным закатыванием голубых глаз. — На ближайшие лет шесть-семь. И больше не сдерживая неудержимого громкого смеха, откровенно подшучивает над своей маленькой несносной пигалицей, внимательно наблюдая, как распахиваются в недоумении её большие глаза на его последнюю реплику. Полное искреннего изумления лицо смотрит на него в чистом негодовании. Неслабый тычок под рёбра требует прекратить беспричинный взрыв хохота и сейчас же успокоиться, дабы объяснить ей, разложить всё по заранее подписанным полочкам – не меньше, что за цирк он тут устроил. — Ты что, себе счётчик поставил? Подгадываешь подходящий момент, когда будет удобно от меня избавиться? — допытывается искренне ошеломлённое его ответом создание, лишь только где-то на задворках сознания понимая, что всё это какая-то хитрожопая уловка. — И это я после таких вот слов очаровывающая тебя ведьма? И на кого ты собрался меня променять, чёртов мартовский Кошак? Девушка, может, и не хотела бы признавать это вслух, но то, как до противного больно сжалось её сердце от мысли, что когда-нибудь Нуар её покинет ради кого-то другого (да ради той же Леди Баг – это явно шизофрения, – если хотите) вселило в неё такую всепоглощающую злость, что на мгновение она сама себя испугалась. Кажется, таких чувств в ней не вызывали даже Хлоя и Лила вместе взятые, активно вешающиеся на прошлом объекте её довольно продолжительного воздыхания. Она голыми руками придушит ту чёртову развратницу, какая только посмеет посмотреть на её Котёнка не тем взглядом. — Кем же будет эта твоя новая любимая девочка? А? Но на все её расспросы Кот только заливисто хохочет, получая какое-то явно мазохистское удовольствие от направленного на него гнева темноволосой, которая, не спеша сдерживаться, вновь бьёт Героя теперь уже по плечу. — Ауч! — показательно шипит от боли юноша, но Маринетт-то ясно видит, что он это делает далеко не потому что ему больно. Ага, будь у неё сейчас в руках йо-йо, он бы не был таким самодовольным. — Я ещё не знаю, Принцесса, — продолжает в своей любимой, излишне импозантной, манере Кот, после продолжительного смеха вальяжно развалившись на подушках, восстанавливая силы. — Но я бы хотел, чтобы у неё были твои глаза: такие же глубокие и синие, как солнечное небо над Парижем. И такой же милый носик-кнопочка, по нему так приятно щёлкать пальцами, — тут же воплотив свою угрозу и свой любимый жест в действие, то есть, придясь кончиками когтей, так осторожно, что она этого почти не почувствовала, по её носу в лёгком щелчке, произносит блондин, продолжая перечислять все их лучшие качества. — С цветом волос я, правда, пока не определился, зато характер! Характером она была бы такая же непоседливая, как я… и обожала бы кошачьи каламбуры, да. Тогда бы ты точно не устояла, и тебе бы пришлось признать, что это очень смешно… Уж прости, Принцесса, но эту маленькую девочку я буду любить чуточку больше, чем тебя. О. Оу… ОХ! Как только до Маринетт дошло, какую именно девочку рядом с собой видит Нуар ей едва не поплохело. Кажется, её щёки никогда не были настолько красными, а она – настолько горячей! Человек вообще может поддерживать такую вулканическую температуру тела? Вряд ли. Боже… Святые квами! Кот говорил, с такой поразительной любовью и нежностью во всём выражении своего скрытого под чёрной маской лица, с таким томящимся предвкушением и тягостным ожиданием в голосе, с таким мечтательным, будто затянутым розовой дымкой взглядом… … говорил об их дочери. О будущей дочери, которой, пока ещё, даже не было в планах. Понимание его слов ярко отражается в до безумия удивлённых голубых глазах. И, будто в подтверждение хода её мыслей, этот наглый прохвост опускает свой лучащийся искренним весельем взгляд на её живот. Совершенно плоский, наполненный только сладким попкорном и ягодным соком, не имеющий и намёка на присутствие зарождающейся там, ниже желудка и тонкого кишечника, новой жизни маленький животик. Впрочем, взгляд Нуара до безобразия хитрый, усмешка, вольно гуляющая на губах, излишне плутоватая, а тело такое пьяняще расслабленное, будто это и не он сейчас шутит, откровенничая с ней, на столь взрослые темы. — Мне же не нужно сейчас мчаться в аптеку за тестом на беременность? — не давая юноше спуска, внезапно интересуется Дюпен-Чен, внимательно следя за его реакцией. И даже то, что на улицы Парижа уже давно опустились сумерки, а в её комнате едва светло благодаря всё ещё работающему монитору компьютера, показ фильма на котором уже давно закончился, не мешает ей разглядеть его смущение. Нет, конечно, красных щёк и горящих ушей, как настоящих, так и накладных, она не видит. Зато прекрасно слышит его задыхающийся удивлённый кашель, и нервное блеяние, пока он пытается собрать мысли в кучу. — Принцесса, я же сказал, что через лет шесть-семь! — сорвавшись-таки на фальцет, поёт Супергерой, а довольная его диким смущением Маринетт тут же забывает об обидах. — Мало ли? — вставляет она, передумав, наконец, подвешивать его многострадальную тушку с помощью всё того же верного йо-йо над Сеной. — Вдруг, что-то пошло не так, а ты от меня это скрываешь? Обзаводиться котятами раньше времени я не планировала. — И когда же ты планируешь? — Как только мы… ты и Леди Баг одолеете Бражника, — чуть запнувшись, но вроде не так критично, как может показаться на первый взгляд, выносит вердикт темноволосая. Впрочем, Нуар вряд ли остаётся им доволен. — А если мы и через десять лет его не победим? — вставляет палки в колёса её планов блондин, заметно нахмурившись. В конце концов, речь идёт о его будущей семье. — К тому времени мы уже могли бы жить в большом доме, завести хомячка и растить двух котят… — Трёх, — неосознанно поправляет девушка. А когда понимает, на что дала не столько согласие, сколько уже признание в готовности к исполнению плана, снова покрывается милым румянцем, который наглому Котейке-то виден, заставляя себя, наконец, отвернуться от парня и подойти к монитору компьютера, предварительно вооружившись клавиатурой с мышкой, чтобы найти новый фильм для вечера. — Хм… трёх, — бездумно повторяет Герой, расплываясь в истинно чеширской улыбке, сомуршенно откотровенно тупо пялясь в потолок. — Мари, Берлиоз и Тулуз[4]… Что насчёт таких имён, Принцесса? — смешливо интересуется он, прежде чем ему в лицо крайне болезненно прилетает одна из небольших перьевых подушек и грозный девичий крик разносится по комнате: — НЕТ!!! * * * Ощущение, словно щелкает стальной капкан, в секунду переламывая хрупкие кости. Вокруг слишком тихо. Непозволительно тихо для огромного мегаполиса, столицы одной из величайших стран в истории всего мира. А может, проблема на самом деле в том, что Кот Нуар просто ничего не слышит. Не воспринимает ни звука из внешнего мира, в один момент застыв, как громом поражённый, в одной позе, на одном месте. И глупо уставившись в пространство перед собой, с самым безучастным выражением лица, какое только могло отыскаться в немаленьком арсенале разнокалиберных масок Адриана Агреста, он медленно изучает представшую перед ним картину: Празднично украшенный зал, в котором ровно в девять часов (если бы, конечно, на город снова не напала акума) должна была состояться вечеринка выпускников, от и до организованная предприимчивой Хлоей Буржуа, в ресторане отеля, который для неё приобрёл её всемогущий (помимо должного воспитания дочери) папочка. Повсюду висят большие гелиевые шары разных цветов, и ярко горят праздничные гирлянды, своим часто мигающим светом разбавляя тусклую сиреневую дамку праздничных люстр. На заранее подготовленных столах расставлены еда, лёгкие закуски и напитки, алкогольные и безалкогольные – на абсолютно любой вкус. А ещё играет мягкая расслабляющая – очевидно, пока не прибыло молодое поколение, – классическая музыка, доносящаяся из встроенных в стены динамиков. Собственно, ничего слишком уж поражающего сознания во всём этом прекрасном убранстве и не было. Агрест со своей работкой бывал на многих праздничных вечерах, которые обустраивались и повычурнее, и побогаче. Тем более Хлоя неустанно делилась с ним эмэмэсками о проделанной ею и рабочими отеля, находящимися в её безраздельном деспотическом владении, работе. Адриан знал, что подруга постаралась на славу, и, увидев всё это вживую, только больше убедился, что всё-таки у самовлюблённой блондиночки ни дать ни взять, а есть-таки неплохие организаторские способности. Так же как и полная непоколебимая убеждённость собственных целей, какими бы высокими и необъятными те не казались на первый взгляд. Иначе как ещё можно объяснить стоящую на самой середине большого зала, который был предусмотрительно очищен для вальсирующих сегодня пар, статую ангела-хранителя. Обнажённое крылатое существо, в ногах будто опутанное каменной лентой струящейся по полу и воздуху ткани, казалось, удерживая эту самую ткань, намеревалось накинуть её на себя, как одежду, чтобы прикрыться: одна нога ангела уже была скрыта в ворохе гибкой длинной ленты, парящей упругой змеёй за спиной существа, вторая же нога, согнутая и поджатая под грудью была лишь чуть-чуть сокрыта. Правой рукой, пересекая бедро той самой приподнятой ноги, ангел подтягивала свою одежду выше, левая же – была чуть согнута в локте и застыла в каком-то еле уловимом ничего не значащем движении. По правому плечу существа струились мягкие волны волос, а на голове был будто надет венок из розовых бутонов. Эту самую статую мадемуазель Буржуа буквально с боем вырвала на одном из недавних аукционов, появившись там за компанию с самим Адрианом, которого туда направил отец, чтобы посветить своим прекрасным смазливым ликом и привлечь как можно больше инвесторов. Схватка за необычную скульптуру была поистине жаркой, едва не доведённой до кипения криками самой беснующейся Хлои, так и видевшей это произведение искусства в своём – именно своём, личном! – новом отеле, а также её оппонента: богатого, но, кажется, ещё в самом расцвете сил старичка, который просто хотел куда-нибудь просадить имеющиеся у него миллионы. Что удивительно: Буржуа ведь была на грани проигрыша, потому что со столь вздорной девчонкой старик был готов истратить все имеющиеся у него деньги, но урвать-таки победу себе. Однако, как и всегда, разошедшаяся Хлоя, в один момент поняв, что папочка не готов оплачивать все её счета, тем более сейчас, пока они вкладывались в отель, пригрозила бедному пожилому мужчине никем иным, как собственным отцом (что, впрочем, подействовало на него не сразу), а после и своими друзьями – Героями (о том, что Хлоя Буржуа всё ещё изредка является носительницей Талисмана Пчелы знали все, даже глухие и слепые). И сейчас эта прекрасная трёхметровая статуя, за которую шло самое настоящее ожесточённое сражение, возвышалась посреди праздничного зала, изумительным изваянием. Прекрасным произведением искусства, достойным восхищения. Сверху донизу обрызганным человеческой кровью. Маринетт Дюпен-Чен стала восхитительным, просто поражающим воображение изумительным дополнением к этой безмолвной красоте, с высоты тридцати четырёх этажей упав прямо на руки ангела-хранителя: Девушка в алом длинном платье, сейчас щедро пропитанном её собственной кровью, будто полусидела на левом колене статуи, уронив голову, с взлохмаченными в творческом беспорядке волосами, на приподнятую каменную левую руку, и ангел, туловище которой было повёрнуто чуть влево, с некой, кажется, грустью и безмолвным сожалением смотрела на неё, пусто смотрящую в открытое ночное небо, позволив найти последнее пристанище у себя на руках. Будто таким образом, через себя и свою небесную сущность, благословляла несчастную девочку на светлую жизнь в куда лучшем мире, чем этот. Кот еле оторвал взгляд от этой картины. Посмотрел вверх. В двойном потолке зияла огромная дыра, расположенная прямо над статуей и умершей девушкой. Обычный стеклянный и, чуть ниже него, витражный потолки осыпались большими осколками на пол ресторана, бесхозно валяясь в ногах у статуи и подступившегося ближе Героя. Хлоя, кажется, жаловалась, что её папочке обошлось очень дорого установить их. Нуар снова посмотрел на возлюбленную. Он не мог видеть отсюда, стоя на полу, её полностью. Лишь только левый бок с опущенной замертво рукой, на которой запеклись тонкие изящные витиеватые дорожки почерневшей крови, измаравшие утончённое помолвочное кольцо, больше не играющее в свете ламп яркими бликами бриллиантов, и уже даже больше не капавшей на пол, где, впрочем, и без этого алых разводов хватало. Адриан, конечно, как парень начитанный и довольно-таки умный знал, что в женском теле порядка четырёх-пяти литров крови, но, что даже не самое большое её количество способно превратить собою всё вокруг в парад ужаса и смерти, он не догадывался. Ему внезапно поплохело. Живот скрутило в рвотном позыве, и Кот обязательно бы дёрнулся в сторону, чтобы выблевать из себя весь немногочисленный сегодняшний паёк, состоявший из прелой яичницы и горького кофе с утра, а также двух круассанов со сладким чаем из родительской пекарни Маринетт, которая потчевала их неразлучную четвёрку за полчаса до рокового представления, если бы у него были силы хоть на мгновение отвести взгляд от разбившейся насмерть девушки. Напряжённое тело Героя, кажется, наконец, начало отходить от первоначального шока, и теперь к готовому вывернуться на изнанку желудку присоединились руки, зашедшиеся в раздражительном треморе. Из ослабевшей трясущейся левой ладони выпал жезл, на котором так и не отобразилось никаких оповещений от Леди Баг, которую за последние пару часов он буквально закидал звонками и сообщениями. Она, конечно, говорила, что у неё на днях будет проходить выпускной, но это же, чёрт побери, не повод пропускать битву! На негнущихся ногах блондин подошёл к своему оружию, с третьей попытки сумел его поднять и снова позвонил. Магия “Чудесного Исцеления” способна воскрешать из мёртвых. Даже его пару раз с того света вернула, хотя, конечно, он узнавал это только уже от самой, еле сдерживающей слёзы и едва не трясущейся в истерике, Божьей Коровки. Значит, всего-то лишь и осталось-то, что разломать заражённый тёмной бабочкой предмет, что торчал у него за поясом, пока хозяин оного пытался прийти в себя там, на крыше отеля, очистить акуму и подкинуть вверх какой-нибудь очередной глупый волшебный предмет. Леди Баг снова проигнорировала звонок. А коммуникатор на экране показывал, что она даже не применяла трансформацию. Кот сдавлено прошипел что-то неразборчиво-глухое, не позволяя себе материться вслух. Что с этой проклятой Божьей Коровкой не так? Почему не выходит на связь? Почему пропустила битву? Почему позволила себе оставить город без защиты, в то время как сама же и является главным его спасителем со всеми этими своими магическими причудами? Умерла она там, что ли?! В мужской груди, нервно ударившись со всей силы о рёбра, едва не раздробив их в крошку, сердце внезапно сжалось от страшной боли. Перехватило дыхание. В горле встал густой плотный комок, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть. Голова закружилась, меняя местами верх и низ, отчего Герой опасно покачнулся, готовый распластаться безвольным мешком с иссохшимися костями и с трудом проходящей по артериям и венам густой кровью прямо здесь, на этом красивом паркетном полу. Подле своей Принцессы. Кот поднял на возлюбленную взгляд, впервые за всё время, осмысливая происходящее. И продолжая стоять не шелохнувшись, словно приросший к месту. Он всё смотрел и смотрел, как-то отрешённо и безжизненно, словно пытался что-то увидеть, что-то сказать, что-то исправить, но так ничего и не сделал. Но за этой его маской напускного равнодушия отчётливо считывалось скрытое подкрадывающееся к нему сумасшествие и невероятная ярость, готовые проявить себя в любую секунду. Он просто любовался произведением искусства, за которое подруга детства отвалила огромные деньги, и в которое так удачно вписалась обыкновенная дочка пекарей. Скорее даже не вписалась… просто рухнула на него бессильной и безвольной куклой, которую никто из Супергероев Парижа так и не успел поймать. В голове замелькали картинки прошлого: Их первая встреча, неудавшееся знакомство, примирение, знакомство с ней его альтер-эго, её-его спасение, их дружба, её необыкновенная, впечатляющая своей мощью аура силы, которой она незаметно для них обоих заряжала и его, вечерние посиделки в попытках ободрить и поддержать, когда, казалось, его сердце было разбито на сотни кусочков (Господи, каким же дураком он был!), и снова её спасение, их крепнущая день ото дня дружба, вкус горячего молока с мёдом, который она приготовила ему в ту их роковую встречу на её балконе, чуть меньше года назад, разговоры ни о чём, и бесконечные полные тепла и уюта вечера наедине друг с другом, их пикировки, слёзы, смех, осознание чувств, нагло украдено-подаренный поцелуй, когда она неожиданно сделала первый шаг ему навстречу, его первое признание в любви, принятие друг друга, полное единение душ, необыкновенно чувственные занятия любовью, обещание никогда не оставлять друг друга, продумывание их общего будущего и… Смерть. Её смерть. «Она мертва», — бьёт наотмашь ошеломляющая, приводящая в стихийную панику мысль. «Мертва», — пульсирует у него в голове, колотится бешеной болью в висках, и он перестаёт дышать. — Мертва, — хрипло, заплетающимся языком подытоживает Кот, во все глаза разглядывая хрупкое женское тело. Тело… Не человек. А бездыханное, холодное, мёртвое тело. Труп. Упавшая с крыши многоэтажного здания обычная выпускница школы. Разбившаяся насмерть на руках у статуи ангела-хранителя. Совершенно естественная смерть, которую никакая чудесная Леди Баг не способна исправить. Из груди Героя вырывается судорожный выдох, и он закрывает глаза в надежде больше не смотреть на эту чудовищную картину. Но та успевает отпечататься инфракрасным излучением прямо на обратной стороне его век, может быть, даже в самом мозгу, потому что и с плотно зажмуренными глазами блондин продолжает видеть затопленную кроваво-красным реальность. Вот, во что в одном мгновение обратилась вся его жизнь. Парад отчаяния и смерти. Раздавшийся крик звучит душераздирающе. В нём заключено столько боли и откровенного отчаяния, что это буквально бьёт по нервам, жилам и чувствительным рецепторам. Нуар варится заживо в своей боли. Он поглощён животной тоской, что острыми когтями скребётся по его грудной клетке изнутри, разрывая мягкие ткани в клочья, исполосовывая в безобразное ничто хлипкие рёбра. Кажется, ещё немного и у него лопнет сердце, как взорвавшийся красочной россыпью фейерверк. Стоя перед прекрасной статуей на коленях, больше не в силах держать вес собственного тела на ослабевших, подкосившихся ногах, он продолжает вопить от горя, бессвязно шепчет какую-то чушь, шлёт угрожающие голосовые внезапно предавшей его напарнице. И умоляет ЕЁ очнуться. Проснуться от вечного сна, потому что у них ещё столько дел впереди, а они ничего не успели. Воскреснуть для него – ведь она обещала, клялась ему, скрепляя слова свои мягкими дразнящими поцелуями, что никогда не оставит его. Всегда будет рядом. А в итоге: клятвы не сдержала. В тот вечер Леди Баг так и не пришла на место битвы. Не использовала ни “Супер-Шанс”, ни “Чудесное Исцеление”. Нуар чуть позже поймёт почему (необычайно тихий Плагг поможет ему отыскать в разрушенном здании лицея серёжки своей Леди… те самые серёжки, которые чуть ранее Маринетт так не хотела снимать; незаметной тенью прокрадётся в комнату возлюбленной, чтобы забрать себе Чудесную Шкатулку с оставшимися Талисманами – теперь это его ноша). В тот вечер, кажется, весь Париж с замершим от страха сердцем слышал полный боли, отчаяния и неимоверной злобы, с которой чёрными пугающими разводами смешивалась чистая, первозданная ненависть, крик. Вопль ужаса, издаваемый всегда непоколебимым, смешливым Супергероем. А сейчас, кляня самыми грязными словами нерадивую напарницу за столь предательское пренебрежение их общим долгом, пока его очерствевшее сердце отбивает последние чёткие ритмы, готовое каждую секунду внезапно остановиться, чтобы слепо последовать за своей половинкой, Кот Нуар, активируя свою полную мощь и поднеся “Проклятье Разрушения” к захваченному тёмной бабочкой человеку (да, злодею, но всё же человеку), совершает второй по тяжести грех, что почерневшим пеплом с тошнотворным солоновато-железным привкусом крови, единственным, что остаётся от когда-то живого существа, оседает на его разодранной в клочья душе. И этим пеплом он задыхается. Третьим грехом становится то, что он, вопреки законам Героев, не слушая слабых праведнических наставлений Тикки и Плагга, идя против всего Мироздания в целом, собирается объединить два самых сильных Камня Чудес. А первый грех… … несмотря на все свои обещания и клятвы, он так и не сумел спасти ту, что научила его дышать. * * * На мгновение в небе загорается яркая зигзагообразная полоска света. Молния со звонким треском хлёстко разрезает ночную твердь. За ней с промежутком в пару секунд по звёздной глади прокатывается устрашающий гром, из-за чего накладные кошачьи уши раздражённо дёргаются: чуткий слух потревожен столь резкой сменой погоды. Кот Нуар недовольно хмурит брови, поднимает голову к небу и с ожиданием смотрит за тем, как яркое звёздное полотно заволакивает тяжёлыми тучами, готовящимися вот-вот пролиться чистыми дождевыми каплями на землю. — Может, всё ещё обойдётся? — неуверенно шепчет, стоящая у него под боком Маринетт, и парень только снисходительно улыбается. Нет, чувствует он, дождь обязательно пойдёт. — Пора уходить, Принцесса, — зовёт блондин. Ему совершенно не хочется, чтобы они с Дюпен-Чен попали под ливень. Во-первых, голубоглазая может серьёзно заболеть, мысли о чём его совсем не прельщают, тем более у них скоро выпускной: им совершенно не до глупой простуды. Во-вторых, оказаться промокшим с головы до пят ему тоже категорически не охота. Коты всё-таки любят, когда вокруг сухо и тепло. — У нас есть ещё пять минуточек, — уговаривает своего Рыцаря девчонка, заглядывая ему в глаза самым обезоруживающим взглядом. Девушка не спешит покидать облюбованной ими полянки за чертой города. У Кота Нуара и обычной дочки пекарей не так уж много выпадает случаев куда-нибудь сходить вместе; в конце концов, оба они боятся огласки, да и не безопасно это (Бражник ревностно охраняет свой пост). К раскрытию гражданской личности Героя его любимая пока не готова. Потому с наслаждением вдыхая ночной разряженный воздух, прислушиваясь к шуму гуляющего в траве и деревьях шаловливого ветерка, отдыхая душой и телом от суматохи Города Влюблённых, Маринетт лишь сильнее сжимает сцепленную с её мужскую ладонь, расслаблено растворяясь в окутавшем, как тёплое толстое одеяло, её комфорте. — Смотри, звезда падает! — радостно сообщает она, кончиком левого мизинца указывая юноше направление на тот самый кусочек яркого ночного неба, где действительно можно увидеть тянущийся за летящим метеороидом белоснежный хвост. — Стоит загадать желание, разве нет? — лукаво интересуется её собеседник, но, не успевая продолжить, раздражённо замолкает, жмурит глаза, чувствуя, как на лицо падают первые капли дождя. Принцесса оказалась неправа – пяти минут у них нет. А непогода начинает расходиться сильнее, из-за чего молодой человек становится только напряжённее. Новостные каналы, вообще-то, обещали сегодня великолепную солнечную днём и ясную ночью погоду с тёплыми тонкими ветерками подступающего лета. Неужели наврали? Резким движением Кот раскрывает свой жезл, парой незначительных кликов просматривает новостную ленту – акум в городе не видно. Значит, и вправду такая скверная погода всего лишь прихоть природы. — Нам пора, Принцесса, — повторят ранее озвученную просьбу Герой. Но на его предупредительные слова Дюпен-Чен только шире улыбается, смотрит, чуть зажмурившись, вверх, подставляя своё лицо под прозрачные капли, и покачивает отрицательно головой. Она не хочет уходить. Кот выжидательно следит за ней, слегка раздосадовано фыркает, и на губах его против воли расцветает улыбка, потому что смотреть на неё – эту неземную девочку-солнце! – и оставаться равнодушным, или, что ещё более невероятно, раздражённым – просто невозможно. Но ливень расходится всё больше. Волосы Героя намокают и неприятно липнут к лицу, из-за чего небрежным движением приходится зачесать их назад, по костюму стекают маленькие водопады, и Кот очень благодарен магии за то, что она не позволяет промокнуть ему насквозь. Чего, впрочем, не скажешь о стоящей против него девушки. Светлые джинсы и тёплая кофта промокли довольно основательно, ткань одежд липнет к маленькому телу, а распущенные, разметавшиеся по плечам волосы висят унылыми сосульками вниз, совсем слегка завиваясь от влаги на концах. — Идём, пора покинуть корабль, — упрямо продолжает настаивать Нуар, вот только смешки явно довольной происходящим творческой натуры заставляют веселиться и его. Он делает медленный шаг назад, тяня девушку за собой, намереваясь скрыться где-нибудь под большим деревом, а может, подхватить её на руки и сбежать в сторону города, чтобы доставить на родной балкон семейной пекарни. Вот только наглая строптивица совсем его не слушает, хватается обеими ладошками за его протянутые руки и хитро качает головой, продолжая широко улыбаться: — Нет-нет, подожди, — просит она, и снова устремляет свои глубокие голубые глаза к тёмным пасмурным тучам. — Пройдёт минутка – небо прояснится, — уверяет Принцесса, и переводит взгляд на него. На дне чёрных расширившихся зрачков Кот видит неподдельное веселье, и пусть он слабо верит в её сказки – всё же остаётся на месте, любуясь её неприкрытой наивной детской радостью. Он тоже глупо улыбается, и смотрит вверх на заполонившие собой всё небесное пространство серые тучи, ловит губами пресные капли дождя, и отчего-то ему становится уже всё равно на то, что ливень и не думает заканчиваться и что им пора бы уходить. Маринетт всё ещё широко и довольно улыбается, несколько раз быстро-быстро распахивает и закрывает глаза, чтобы прозрачные капли слетели с отяжелевших ресниц, переводит взор на уставившегося на неё задумчивым, нечитаемым взглядом парня и, вдруг расхрабрившись и почувствовав глубокое ребяческое желание поозорничать, подтягивается ближе к блондину и неожиданно по-кошачьи облизывает кончик его носа. Голубоглазая звонко смеётся: она использовала запрещённый приём соблазнения, – знает ведь, что такие откровенные провокации действуют на её парня опьяняюще. Он несколько теряет связь с реальностью, и теперь из него можно беззастенчиво вить верёвки. Глаза Героя подёрнуты чуть мутной дымкой: яркая зелень на несколько тонов темнеет, вертикальный зрачок готов превратиться в одну тонюсенькую полосочку и слабо дрожит от волнения; Кот делает глубокий вдох и с удовольствием прослеживает, как чистый розово-шоколадный аромат проникает в каждую альвеолу его лёгких. Он долго смотрит на возлюбленную, тщательно изучает её искристые голубые глаза, чуть румяные щёки, по которым медленно скатываются случайные капельки воды, маленький носик-кнопочку, по которому так приятно щёлкать пальцами, и розовые полные губы, чуть приоткрытые в ожидании. Юноше кажется, что такой красивой эту великолепную девушку-солнце он ещё никогда не видел. Маринетт тянется к нему первой. Губами сталкивается с его довольной усмешкой, но тут же нагло стирает её, заставляя Нуара забыться в чувствах и ощущениях. Мокрыми пальцами очерчивает его подбородок, выводит витиеватые узоры на слегка загорелой коже, внезапно понимая, что даже холод дождевых капель не способен остудить их разгорячённые тела. Прижимается ближе и утопает в безграничной нежности, когда левая мужская рука, томно проведя линию вниз по её позвоночнику, вызывая беспощадный табун мурашек, обхватывает узкую талию, дёргая на себя. Придвигая теснее. Не оставляя и миллиметра свободного пространства между ними. Кот Нуар неохотно отрывается от соблазнительных мягких губ. Наполняет лёгкие новой порцией воздуха, давая и девушке взять передышку. Эта ночь, несмотря на все свои сомнительные сюрпризы, внезапно больше не кажется ему такой уж отвратительной. Он всё с большим волнением чувствует себя одурманенным, опьянённым, может быть даже немного больным, потому что его лихорадит. И контраст между горячей кровью, лавой растекающейся по его венам, буквально испепеляющей их, и между холодным ливнем, под которым они с Принцессой так неудачно застряли, слишком разителен. Ему даже кажется, что у него слегка кружится голова. Герой внимательно смотрит на возлюбленную пытаясь понять, чувствует ли она то же самое. Дождевая вода стекает по её лицу, по её розовым губам, капает с длинных ресниц, прочерчивая длинные непрерывные дорожки по горячим щекам, спускается по хрупкой линии шеи, соблазнительно теряется где-то в ложбинке между грудями под мокрой сиреневой футболкой. Тонкие девичьи пальцы зарываются в мягкую блондинистую шевелюру, мягко расчёсывают светлые волосы, гладят за настоящими и накладными ушами, вызывая у Нуара утробное доверительное мурчание. — Пообещай, что это навсегда, — едва шевеля губами, сипло просит Маринетт, когда они встречаются взглядами. И Кот понимает без лишних слов, о чём именно она говорит: Об этом удивительном калейдоскопе чувств, о нежности, о мягкости прикосновений, об огненной страстности их поцелуев, безграничном доверии, основанном на одних лишь каких-то непонятных инстинктах, об совершенно удивительном единении душ и не менее чувственной привязанности тел. О любви столь глубокой и бесконечной, будто они были созданы друг для друга самими Небесами. — Я обещаю, — стирая её неуверенность своей непоколебимой твёрдостью, даёт клятву Герой. Снова захватывает её похолодевшие от дождя губы в плен, остервенело вжимает в себя стройное гибкое тело, мелко подрагивающее не то от водной прохлады, не то от жара чувств, и полностью растворяется в этой фееричной какофонии блаженства, готовый пропасть в ней навсегда. Нуар против воли растягивает тонкие губы в до сумасшествия счастливой улыбке, кожей ощущая, как Принцесса сладко смеётся ему в ответ.