Часть 1

Клаус устроил бойкот. Четвертый непозволительно долго напрягал свой давно не напряженный мозг, силясь выдавить из себя наиболее подходящий вариант фееричного отмщения. Но, к собственному сожалению, осознание того, что этим делом легче заправлять на трезвую голову, пришло к нему уже после того, как пара синих таблеток удачно оказались у него во рту. В любом случае, Нео за такое его не похвалил бы. Но кайф кайфом, а оставлять свою оскорбленую честь таковой Клаус не собирался и напряженные размышления закончились там же, где благополучно начались — бойкот есть бойкот. Задуматься о том, чьим именно наказанием окажется этот вариант, Клаус уже не успел — музыка в голове растеклась по всему телу раскатистыми волнами удовольствия, унося того в знакомую Страну Чудес. 1. Заметить пропажу единственной, строго стоящей на самой верхней полке холодильника баночки клубничного йогурта Лютеру не составило особого труда. Куда большего усилия стоило сохранить необходимое спокойствие, не дав волю нахлынувшим эмоциям. Открытая дверца холодильника беспомощно продолжала скрипеть, пока Лютер мелкой поступью отступал назад. Все было кончено. Все две недели контролируемого воздержания в один миг просто полетели псу под хвост и Лютер даже сам не знал, какому именно псу из трёх в этом чертовом семействе. Сомневаться не приходилось — на столь коварную подлость могли пойти лишь трое. Диего было бы в самый настоящий кайф лицезреть обескураженное лицо Первого. "Хоть где-то Золотого мальчика на хер успели посадить, а не только рыбкой покормить." Клаус же слишком невнимателен, чтобы вообще помнить любовь Лютера к сладким десертам, и совершить подобное преступление для него раз плюнуть. Особенно, если тот даже не имел представления, что такое преступление за ним числится. Ну, а Пятый... это Пятый. Клубничный йогурт совершенно точно мог стать прямым катализатором очередного апокалипсиса и хрен-то там плавал, если мелкий окажется чудесным образом в конечном счете не прав. Как бы то ни было, Лютера мало занимал вопрос личности преступника сейчас, также как и подсматривающего за ним с лестницы второго этажа Клауса — вопрос раскаяния в содеянном. Одно лишь не давало покоя — клубничная отрыжка и непреклонная вера в себя и собственное молчание в тот момент, когда малыш на кухне придет, наконец, в себя и начнет заведомо безрезультатные поиски "убийцы местной кисломолочки". 2. Звонкий смех детектива Патч успешно перекрывал в первые минуты орущего благим матом Диего, но ничто, как известно, не вечно. И терпение Второго, к слову, тоже. К собственному удивлению, терпения оного хватило аж до второй половины дня, прежде чем рвануть неконтролируемым потоком красноречивой брани. И Патч, рассматривающая со всех доступных сторон Второго, как последнего известного ей законодателя мод, настроения вовсе не поднимала. Устав безуспешно пытаться прикрыть обеими руками кривые очертания дыр, старательно — Диего в этом уверен — вырезанных на местах, где должны были проглядывать и действительно проглядывают то, что в привычном обиходе называют "соски", и не менее знакомое место, как "филейная часть"; устав все же заниматься этим бессмысленным делом, Диего резко опустил тяжёлые руки, рвано вздыхая и тут же пытаясь не задохнуться от собственного бессилия в этой ситуации. В пустой голове тут же всплывает утренний образ слишком подозрительно молчаливого Клауса и успевшая отпечататься на коре головного мозга мелодия, которую тот без перерыва наяривал с самого утра, перебирая струны, не пойми откуда взявшейся в их доме, укулеле. Незамысловатый мотив из какого-то второсортного итальянского сериальчика. Когда этот идиот вообще успел научиться играть? Хотя, когда дело доходит до Клауса, сомнения медленно, но верно отступают на второй план — этот игрок на нервах мог всю ночь корпеть над бедным инструментом с одной лишь надеждой утром поработать семейным будильником. В этом плане его действительно отличала особая целеустремлённость. Что до Диего, то он и понятия не имел, чем заслужил подобное страстное внимание к своей — да, не к такой уж невзрачной, он признает — персоне. Замешательство Второго, несомненно, играло на руку Клаусу, усердно роющему неглубокую ямку на заднем дворе их дома. Устраивать пышные похороны для непосредственного орудия убийства костюма горячо любимого брата было, конечно, слишком кучеряво для обычных ржавых ножниц, но и оставить все без личного присмотра Клаус не мог. Да, возможно, прощальная музыка не совсем напоминала таковую, но она была действительно единственной, которую Четвертый успел разучить. В этом Диего, как оказалось, был невероятно близок к правде. 3. Как ни странно, но именно в этот день Эллисон впервые осознала глубокую потребность в собственном даре, желая заставить себя забыть увиденное в своей детской комнате. Но как бы девушка не старалась нашаманить на свою голову слух полного забвения, увиденное однажды зареклось остаться в памяти навсегда. И как бы быстро девушка не моргала, картина увиденного продолжала стоять перед глазами огромным, ярким, душераздирающим пятном. Но надежда, как известно, дама не из простых и покидать Эллисон отказывалась до последнего. На что та демонстративно вновь закрывала и открывала глаза, надеясь принять увиденное за кошмарную галлюцинацию. Но размашистые пятна недавно купленной линейки новой косметики, застывшие жирным отпечатком на большом зеркале, исчезать упорно отказывались. Это могло даже сойти за некий своеобразный арт-объект современного искусства, если бы так сильно не напоминало давно известную всем Злую шутку. Да и в современном искусстве Эллисон понимала не больше, чем в радиотехнике. Подобные размышления несколько отвлекли женщину от разглядывания нескольких густых слоёв тоналки, формирующих до боли знакомый образ одного из главных несчастий в их семье. Эллисон даже нервно улыбнулась, представив это недоразумение, малюющее у себя на лице размашистыми мазками туши и румян и аккуратно после пытающееся перенести полученный образ отпечатком на зеркало. Воображение подкидывало все новые изображения стараний-мучений парня и Эллисон уже не сдерживаясь хохотала, предвидя то, как оба будут отмывать результат художеств Клауса. Но даже и не представляя, с каким усердием Четвёртому пришлось всё утро отмывать потрескавшиеся губы от вырвиглазного красного цвета новой помады Эллисон. 4. Вся загробная жизнь шестого из Харгривзов заведомо была его личным наказанием. Вне зависимости от того, насолил ли он Клаусу при жизни или работал паинькой на полставки, отдавая последнюю копейку голодающим детям Африки. И никто бы не посмел сказать Четвертому, что это так не работает. Никто в принципе и не пытался. Ну, кроме Бэна. Но его кандидатура не устроила Клауса сразу, аргументируя это тем, что, ну, не дорос еще. Стоит отдать Бэну должное — пытаться отвоевать собственное место под солнышком, пусть и рядом с Клаусом, он прекратил только после того, как стал невольным свидетелем почетного юбилейного собрания свингеров со всего штата Калифорнии. И никто из этих двоих ни за что не сознался бы друг другу в том, что до сих пор не имеет понятия, каким гребанным чертом их вообще туда занесло. Воспоминания о том злополучном дне нахлынули на Бэна не случайно — Клаус не на шутку разошёлся со своим молчаливым наказанием и жизнь Шестого, пусть и не такая живая, как предполагалось, грозила стать вполне реальной каторгой наяву. Иначе ежедневные принудительные просмотры местной "Санта-Барбары" назвать язык у Бэна не поворачивался. И безостановочное молчание со стороны любимого брата действовало на Шестого даже эффективнее постоянной и такой знакомой тупой болтовни о пустом. Парень готов был самолично завязать спор о размере обуви для обычных и малярийных комаров после прослушивания 134 заставки сериала и лично посетить калифорнийский фестиваль повторно после 135. Но Клауса уже было не остановить. Впрочем, кое-что радовало Бэна всякий раз, когда голова грозила взорваться от очередной новости, что Доминик это вовсе не мужчина, а Джина не знает, что Си Си дедушка Брэндона — радовало то, что теперь это знали в доме все. Ведь что-что, а включать телик на полную громкость Клаусу труда не составляло. 5. Выверенный недельный срок для проделанной работы подходил к своему концу, и если Лютер все еще находился в страшном оцепенении от пропажи йогурта, то Клаус, в свою очередь, был полностью обескуражен пропажей Пятого из их дома. И не столько его волновала судьба мелкого старца, внезапно пропавшего из виду или, возможно, бывшего похищенным, сколько судьба самого себя, вознамерившегося отомстить во что бы то ни стало. Неопровержимая и знакомая Клаусу с детства истина — "Нет тела — нет дела." — его не устраивала, и парень тужился выдавить из себя хоть одну подходящую к ситуации идею. Но в голову упрямо ничего не приходило или приходило, но тут же перехватывалось приевшейся песенкой из "Санта-Барбары", что погоды совсем не делало. Вскоре, спустя долгие 5 минут раздумий, Клаус понял, что так ничего стоящего и не придумал, и уже успел повторно обидеться на Пятого за свойство того пропадать в самые важные и не очень моменты. Одна только мысль о том, что Клаусу приходится напрягаться вместо Пятого, приводила парня в необъяснимое чувство раздражения, в состоянии которого он и провел последние два дня. Приходилось каждый раз, встречаясь с домочадцами, демонстративно и молча проходить мимо, изо всех сил туша свой необъятных размеров пукан, но все равно продолжая держать рот на замке. И выслушивая постоянный треп плетущегося сзади Бэна, что семья есть семья, умение прощать еще сам боженька проповедовал, а у Клауса размер природной вредности сопоставим с количеством связей печальноизвестной Си Си. Возможно, даже чуточку преобладая над этим трехзначным числом. В конечном счете, вся эта шумиха грозила закончиться полным фиаско для Клауса, а точнее последующим месячным запоем и очередным промискуитетом, как назвал недавно Диего беспорядочные половые связи Четвертого, вычитав умное слово в каком-то из словарей Пого. Но Пятый — хвала ему самому, а не липовому богу — вернулся домой вовремя. Гремя на весь особняк стальными поварешками, крепко привязанными к громадных размеров походному рюкзаку, и совершенно не замечая подорвавшегося в его сторону с насиженного места Клауса. Тот же еле смог разогнуть затекшие ноги и не свалиться кубарем прямо перед куда-то спешащим Пятым. Обратить на себя внимание Клаус, к собственному счастью, смог уже на вторую минуту своих стараний. Но Пятый, добравшийся, наконец, до одиноко стоящей — или не совсем, судя по пораженному взгляду рядом сидящего Диего — на барной стойке маргариты, лишь бросил в его сторону раздраженный взгляд и принялся заливать собственное горе неточности расчётов. В бессилии Клаус бросил полный искренней мольбы о помощи взгляд в сторону Диего, на что получил не менее искренний средний палец в ответ, и уже готов был буквально взорваться от беспомощности. Не имея возможности быть понятым без слов, Четвертый терялся в собственных мыслях и действиях, и неудивительно, что в ту же секунду с громогласным криком закончился весь его спланированный до мельчайших деталей недельный бойкот. — Если кто-то из этой горячо мною любимой семейки не обладает достаточным уровнем интеллекта и не понял, наконец, что их брат обижен, то я вынужден сказать об этом прямо: я обижен! — махая руками из стороны в сторону, Клаус тараторил, едва не задыхаясь от нехватки воздуха в лёгких. — Посмотрите, до чего вы довели вашего лучшего, на минуточку, и любимого брата! А еще правильнее — посмотрите на себя: ни одна рядом живущая бедная старушка не смогла бы сказать про вас ни единого плохого слова, позволяя убирать за ее ненаглядными кошками, но, боже правый, знала бы она, с какими дьяволами она связалась... Удивлённые взгляды парней напротив лишь подливали масло в огонь неконтролируемого гнева Клауса и мужчина уже открыл было рот для повторного монолога, но его опередил негромкий звук голоса Пятого. — Когда ты успел обидеться? — парень медленно проговаривал каждое слово, действительно обескураженный заявлением Клауса. — Меня не было дома ровно неделю. А ты, повторюсь, успел обидеться. — Ты что, не получил мое е-мейл? — с искренним неверием в голосе проговорил Клаус, тут же нащупывая в глубоких карманах домашнего халата кнопочного монстра и утыкаясь в его экран. — Нет, я точно помню, как строчил тебе двухстраничную объяснительную, перед тем, как закинуться в последний раз. Я совершенно точно... — Постой-ка, — прерывая очередной бессмысленный монолог этого семейного несчастья, Пятый иронично выгибает брови и испытующе смотрит на застывшего напротив Клауса. — А у меня есть телефон? На этот раз не выдержал Диего, внезапно прыская со смеху. Никогда прежде он не видел столь неподдельной серьёзной мозговой деятельности, отразившейся в глазах Четвертого. Мозговой штурм, не иначе. — Ты сломал его. И кто бы мог подумать, что именно эти слова заставят уголки губ Пятого дрогнуть в подобие улыбке, а Клауса — отмереть и вновь начать истерично размахивать руками в знак своего недовольства. *** Это была единственная история первого и последнего бойкота в жизни Четвертого. В конце концов, она совершенно точно научила его одному — никогда больше, ни при каких обстоятельствах, ни за что на свете не выдумывать план кровавой мести, находясь под кайфом. Ну, или просто не выбирать в качестве варианта бойкот.