глава первая, в которой все пытаются разобраться

Вопреки всеобщему мнению, сдерживаться Феанаро умел. Нет, правда умел. Иначе в ремесле он не достиг бы ничего. Терпение — хорошая добродетель, полезная и ценная для мастера. Просто работа — одно, а общение — другое. Но тем не менее, он честно сдерживался целую ночь, прежде чем объявить: — Нет, это отвратительно. — Что отвратительно, отец? — Всё, Майтимо, — скривился Феанаро и больше ничего не сказал. О нет, он мог бы развить мысль. Например, он мог бы многое сказать о местном завтраке — который готовили не главы местных домов, и не верные, и не мужчины, например, не главы семей — здесь не было семей, это была школа — и не чьи-нибудь подмастерья, и не сыновья, а — рабы? По крайней мере, вчера он лично видел полную кухню существ в наволочках. В пододеяльниках. В отрепьях. И эти, эти — да во имя Эру, кто они? — эти бестолковые, большеглазые были счастливы услужить. Счастливы накормить. Попробуйте грушевый пудинг, сэр. Пирог с патокой, сэр. Осталась ещё парочка бифштексов, сэр. А ведь он-то всего-навсего зашёл на местную кухню, разыскивая близнецов! И обнаружил там прерадостного Тьелкормо, который сидел на столе, болтая ногами, и за обе щеки уплетал пирог с почками. — Хочешь поесть, отец? Феанаро молча стащил сына со стола и отвесил подзатыльник. Их здесь не ждали, хоть и встретили с почётом. И он не хотел знать, как именно Тьелкормо нашёл здесь кухню, и почему ему это понадобилось в три часа ночи. — Меня привёл Хуан, — объявил сын, ничуть не обидевшись, — ему нашли каких-то… лучших косточек. Итак, завтраки здесь готовил непонятно кто. Феанаро хотел было показать им хотя бы как поджаривать лук, но существа — домовые эльфы, сэр! — похватали его за рукава. — Наша стряпня не нравится Феанору-сэру? — Пожалуйста, хоть кусочек! — Мы старались, сэр! Феанаро так это всё не нравилось, что он даже своё же имя поправлять не стал — пусть уже говорят, как им удобно, всё равно меньше раздражать не станут. Тоже мне, покорные! Феанаро любил, когда его слушали. Любил, когда ему внимали. В конце концов, власть в Тирионе рано или поздно должна была отойти ему и никому другому, и он ждал этой власти. Но когда перед тобой вот так вот стелятся — неважно кто, пусть даже несуразные ушастые карлики — когда тебе заглядывают в глаза, тогда как собственные наполняются слезами — тебе станет не по себе. Он хотел властвовать, а не унижать. Пожалуй что — мысль показалась новой и потому будто слегка шершавой, не укладывалась в голове, — пожалуй что, и валар не требовали от эльфов Амана такого унижения. Послушания — может быть. Почестей — да. Уважения. Дружбы. Но такого — нет. Феанаро нахмурился — ошибаться он не любил, а здесь пахло ошибкой. Может быть, зря он ссорится с женой. Может быть… — он помотал головой. — Отец, отец, — на него прыгнули сзади, облапили с разных сторон, ненароком прижали волосы к спине так, что он зашипел, — отец, мы катались на лестнице! — Они здесь движутся! — Приводят в разные места! — Зависают в воздухе! — И мы видели вредного духа, он кидался в нас бумагой, но мы попали ему в глаз, и он отстал! — Амбаруссар, — попросил Майтимо слегка устало, привычно, так, будто делал это не в первый раз и не в сотый, — слезьте с отца. — Тогда мы будем обнимать тебя! Майтимо их поймал — тоже сразу обоих, тоже явно привычным жестом, — прижал к себе, сгрёб на руки. Сильный. Старательный. Почему-то в последнее время Феанаро думал в основном о Нолофинвэ и пропустил кусок юности старшего сына и детства младших — Майтимо в его представлении был ниже, а Амбаруссар перемещались ползком. Здесь, в этом замке, полном вредной чуждой силы, Феанаро чувствовал себя странно — будто проснулся от плохого сна, и перебрал накануне, и голова слегка болит. Как будто бы с него слетел какой-то морок. Как будто он казался сам себе младше, чем был на самом деле. — Майтимо, пошли с нами покатаемся! — Мы разведали! — Особенно если стоишь на самом краю, будто летишь! — Ни на каком краю больше никто из вас стоять не будет, — отрезал Феанаро, и старший сын кивнул ему поверх макушек младших. Вот об этом-то он и говорил. Подвалы. Лестницы. Сюда нельзя пускать детей. — Где остальные? Феанаро почти почувствовал, как старший набирает воздуха, прежде чем отчитаться: — Кано на башне, Тьелко… я не знаю, но он-то точно не заблудится, Курво в библиотеке, Морьо тоже, Амбаруссар ты видишь сам. Феанаро кивнул. Им выделили просторную спальню — сперва хотели в подземельях, но быстро передумали. Феанаро тогда оглядел местных детей — шумная, пёстрая толпа, и все смертны — и сказал главному: — Красный цвет — наш. Детей здесь тоже поделили на дома, и тот, в башне которого их поселили, назывался Гриффиндором. Здесь были — восемь кроватей с пологами, тумбочки и ванная. Не ссылка. Не тюрьма. Свежевыстиранные — о, Феанаро уже знал, кем — простыни пахли как надо, как положено в приличном доме. Почему-то подумалось о Нерданель — как она там, что думает, что ей сказали? И непрошеное, не вполне будто бы своё — да она будет только рада, если я исчезну. Феанаро потёр лоб. Да нет, не будет, ты сам знаешь, что не будет. Она бы бросила тебя сама, если на то пошло, но не теряла бы — тебя и всех детей. Младших вчера отправил спать, старших — двоих, и Кано тоже — оставил при себе. Или разговор будет вестись при них, или не будет. Местный властитель, старец словно из легенды, предлагал сладости и чай, вздыхал рассеянно. С такой рассеянностью вглядываются внимательней всего. И он носил колпак. Никогда не жди ничего хорошего от существа в колпаке, даже если оно маг. Это всё было удивительно. Все существа в Хогвартсе были смертны, но все владели магией, даже дети. И они не были знакомы со стихиями — верили в Эру, да, в единого бога, но не более того. И это не мешало им — поднимать предметы, поджигать их, превращать одно в другое и самим превращаться, вмиг залечивать раны, варить дивные отвары… А, и ещё у них была договорённость. Оказывается — вокруг Арды не только пустота. Оказывается — есть другие миры, в которых даже не помнят, что они были спеты — да и были ли?.. Оказывается — в некоторые из таких мест очень даже заглядывают валар — или заглядывали, ещё до Амана и Пробуждения. И ещё оказалось — валар были здесь, когда строилась эта школа, и заключили союз. — Я думал, это лишь одна из легенд Хогвартса, — говорил Дамблдор, болтая в местном напитке, чае, ложечкой — смывал мёд. — Но в этой школе никогда не знаешь, какая из легенд окажется правдой. Говорят, основатели однажды подружились с самим ветром, — он тщательно облизал ложечку и продолжил как ни в чём не бывало, — что же, я вижу, это правда? Вами правит ветер? — Не совсем правит, — Феанаро хмурился, но говорил вежливо, — и не совсем ветер, властитель. Манвэ Сулимо владычествует над Ардой и оказывает эльдар покровительство. Мы празднуем вместе. Кано, сидевший рядом, было вскинулся, дёрнулся — но ничего не сказал. Кажется, на него сильней всего подействовала та сцена с кровью в лесу, куда они попали. Ладно, Манвэ. Положим, ты пообещал местным учёным, кто бы они ни были, в час нужды присылать союзников. Положим, ты и мне говорил, что неплохо бы мне отвлечься от мыслей о власти и полубрате. Положим, всё это и впрямь зачем-то нужно, и я здесь — гость и часть судьбы, а не обуза. Но кто просил тебя впутывать в это и моих детей? Как я могу быть уверен, что здесь им не грозит опасность? Привычной огненной злости он не чувствовал — скорее раздражение, отчётливое, назойливое, как звон струны, когда не хочешь музыки. Он знал — что-то произойдёт. Он чуял — здесь неладно, где бы это ни было. И он хотел вернуться домой, и местный король говорил, что Манвэ даже их вернёт, но только после… Ну вот когда вернёт — тогда узнаете. О, нет, будь Феанаро один, он бы порадовался. Пришёл бы в ярость, конечно — его вышвырнули не только из дома, не только из Амана, но и из всей Арды! — и всё равно порадовался бы. Это — поход. Лучше, чем те, в которые он ходил в юности, лучше, чем переплыть в Эндорэ, может, даже лучше, чем Великий Поход. Но он был не один. И он хотел, чтобы дети вернулись к матери целыми и невредимыми — тем более что он, кажется, пропустил часть их роста. На него косились так, как будто бы давно не видели. На секунду мелькнуло — так ли бы чувствовала себя мать, покинь она чертоги Мандоса и встреться с ним? Но Феанаро ведь не был заперт ни в каких чертогах, кроме собственных мыслей. Как же вышло, что собственные дети смотрят на него с опаской? Ну, ладно, кроме младших, этим ничего не страшно. Может — пока жена не видит и не видят валар, пока никто не сможет его уличить в том, что он был неправ, и что признал это — может, он сможет вернуть себе своих же детей? Мост хотя бы навести. Поморщился и бросил пробный камень: — Ну, а что Кано делает на башне? Нет, конечно, они за ним пойдут. В смысле верности дети всё ещё его, и думать нечего. Но вот в смысле открытости души? Пожалуй, сам Феанаро так прятался от отца только после его женитьбы на Индис — и то потом оттаял. Ну, насколько смог. По крайней мере, он не смотрел такими глазами, как тот же Кано вчера. Вообще-то они ужинали. И Феанаро уже хотел велеть всем идти спать — не отвлекайте только, не мешайте, не… — как вдруг они оказались в лесу. Все, кроме Нерданели, и лес был чужой. У Феанаро был меч, но за стол он его пока что не таскал. У Майтимо был меч. И вот теперь они сгрудились ввосьмером — и в руках вилки и ножи, все в домашних туниках, под ногами чавкает. А потом к Тьелкормо под ноги вывалился из воздуха Хуан — и заскулил. — Где мы, отец? Да если бы он знал! — В Эндорэ? Смотри, тут тоже светят звёзды. Да, они светили. И ещё что-то — как будто плод серебряного древа кто-то швырнул на небо, и тот так там и повис, и от него струился свет — даже не серебряный, молочно-белый. А потом на Хуана налетел другой пёс — такой же огромный, он тоже скулил, и поджимал хвост, и Тьелкормо, конечно, плюхнулся на колени и принялся его расспрашивать и утешать. Нашёл время. — Отец, он говорит… — Феанаро не видел лица сына, но понимал, что Тьелкормо нахмурился, — там ребёнок… и проклятое… существо… оно… что делает с павшей лошадью? Да погоди, не плачь, что там оно? Оно… пьёт кровь? И там остался мальчик? Оно само убило… нет, не лошадь, а… Чужой пёс продолжал скулить, а Хуан залаял. Ткнул чужого пса носом, ещё и ещё, и тот отпрыгнул, а потом сорвался на бег и умчался — по той же тропе, по какой они только что пришли. — Пошёл за помощью, — Тьелкормо встал с земли, отбросил волосы за спину. — Отец, Хуан говорит, мы тоже должны помочь! Нерданель знала всё-таки, какие имена давать — ещё даже опасность не прояснилась, а Тьелкормо уже рвался не пойми куда. Сколько раз Феанаро представлял себе, как это будет — ночь, и темноту, и — ладно, за светило на небе большое спасибо кому бы там ни было. Он мог бы сказать — нет, мы переждём, мы спрячемся, у нас ведь нет оружия. Но у них был Хуан, а времени на разведку, кажется, уже не было. В конце концов, там ведь какое-то дитя. — Амбаруссар — в середину, — сказал очень ровно, — Майтимо, ты в конце. Хуан, идём. Хуан, который обычно не слушался никого, кроме хозяина, в этот раз повиновался сразу. Он шёл, прижимая уши и низко-низко рыча — кажется, Феанаро такого от него ещё не слышал. Лес шептался в тревоге. Сыновья в новом свете и сами казались новыми — то ли чужие эльдар, то ли сны. Выжженными на металле. Вытканными на гобелене. Так, всё, хватит. Они шли молча — не шептались, не пихались локтями, не дрались. Как будто все вместе, одновременно делали единый плавный шаг, а за ним новый. Может быть, они и дышать стали в унисон, Феанаро не вслушивался. А потом они вышли на поляну. На поляне лежала лошадь — грива у неё была красивее, чем морская пена, и сама она была белая, под стать светилу в небе, и ноги — стройные, точёные, как у ожившей статуи, будто трудился очень старательный, аккуратный скульптор. И эта лошадь — ладно, лошадь с рогом во лбу — вот она, лунный свет, морская пена — лежала в луже крови. Рваная рана на боку, плохая рана. Над лошадью склонился… кто-то. Точней, он уже поднимался, и с подбородка у него капала кровь — так капают слёзы, если долго не стирать их. Стекают с двух сторон и… И это нечто, в капюшоне и накидке, с тёмным провалом вместо лица, тварь из его ночных кошмаров, этот некто и правда шёл к ребёнку. Ребёнок застыл, видимо, в том особом детском ужасе, когда ни двинуться, ни закричать — может быть, это был и его ночной кошмар, — а некто шёл к нему неторопливо, осторожно. Будто давно этого ждал. Рванулись вперёд — почему-то Тьелко с Кано, потому что Майтимо поймал Морьо и Курво, а он сам, Феанаро, схватил младших — за шкирку одного, другого — за руку. И тут Хуан прыгнул. Он повалил тёмного наземь, но тот захрипел, задёргался и вдруг выстрелил вспышкой — Хуана отшвырнуло вверх и в сторону. Запахло палёной шерстью. Ребёнок упал ничком. — Хуан! — Тьелко и тут был первым. Пёс не пострадал, только шерсть — всегда очень густая, очень длинная, тщательно вычесанная после беготни — теперь висела почерневшими клочками. — Что это было?.. Где?.. — Кано, ты можешь… — Как же жалко… — Все в порядке? Они галдели все одновременно, все семеро его детей, и небесная лошадь так и лежала в луже крови. Если бы у них была хотя бы одна лопата, можно было бы похоронить. Феанаро наугад подхватил на руки кого-то из младших, когда Кано сообщил: — Это не квенди. Это дитя, оно не из нас — и уши, и вообще… — Обычно ты яснее выражаешься, — проворчал Феанаро, хоть и видел уже, что сын прав. Ребёнок носил что-то на лице — улучшал зрение? Зачем его улучшать? И он казался одновременно взрослей его младших детей и меньше их. И его мелодия была другой. И на лбу такой след… ах, какой плохой след. А потом ребёнок пришёл в себя и спросил: — Кто вы?