Часть 10

      Голова раскалывалась на части, ее будто сжимали, и казалось, что болит даже кожа головы, словно Гермиону таскали за волосы. Хотелось прижать пальцы к закрытым векам, но не было сил поднять и руку.       В воздухе привычно пахло чемерицей и мятой — это отчасти успокаивало. Позволив себе привыкнуть к ощущению собственного тела еще пару минут, Гермиона прислушалась к окружающим ее звукам.       Практически сразу она уловила тяжелое дыхание над собой.       Прежде чем успела обдумать, Гермиона оттолкнула от себя нарушителя спокойствия: послышались треск и проклятья, которые совершенно точно могли принадлежать только одному полнейшему идиоту в мире.       Драко Малфою.       Гермиона открыла глаза и уткнулась ими в потолок, испещрённый трещинами. Значит, она не дома. Малфоя видно не было, так что он, очевидно, не удержался от падения после ее выпада.       Она обвела взглядом комнату и довольно быстро признала в ней палату Малфоя.       Хорошо. Она в безопасности.       — Какого хрена, Грейнджер?       Наконец в поле ее зрения попал Малфой, отряхивающий мантию, вероятно, зацепившийся до этого за край кровати и повалившийся на пол.       — Ты напугал меня. — Это ее голос такой хриплый? Боже, сколько же она была без сознания?       Она же потеряла сознание? Почему?       Гермиона прокрутила в голове события прошлого вечера и едва не зашипела от раздражения.       Прекрасный поход в галерею был испорчен странными вопросами Драко, которые спровоцировали ее головную боль и обморок. Вот же хорек. Зачем ему вообще понадобилось это? Гермиона нахмурилась и, полная решимости выпытать это у Малфоя, подняла на него глаза.       Практически все мысли вылетели у нее из головы, стоило ей увидеть, что у Драко рассечена губа. Что-то внутри нее дрогнуло. Что-то родное и сильное, словно ей было…       Что? Жаль его?       Он молча уставился на нее, словно ожидал, что она вот-вот взорвется, как ядовитая рыба фугу. Она молчала тоже.       — Ты несносная.       Он ее еще и оскорбляет!       Гермиона уже раскрыла рот от возмущения, собираясь высказать ему всё, что думает о нем и его поведении. Почему он всегда так делает? Почему всегда нарушает их тишину вот этими совершенно неподобающими комментариями, ради всего святого? Почему бы ему просто не заткнуться на время?       Она даже себе не могла объяснить, почему так осатанела от его высказывания, ведь это было так в стиле Драко: никакого уюта, тишины, никакого комфорта, не вздумай расслабляться, всегда держи ухо востро.       Ее взгляд вновь скользнул по его лицу в тот момент, когда Драко стер с уголка губ каплю крови большим пальцем, и, к своему ужасу, Гермиона почувствовала, как сладко потянул низ живота. Видимо, это отразилось в её глазах или на лице, потому что Драко лишь усмехнулся, а потом зашипел, очевидно, разбередив тем самым рану.       Она попыталась подняться на кровати — оторваться от пары неудобных подушек, — но Драко лишь слегка мотнул головой, заставив ее замереть. Не то чтобы она была послушной хоть когда-нибудь в своей недлинной жизни, но было что-то такое в нём, что заставляло ее слушаться.       Будто внутренний радар, который подсказывал, когда с Драко не стоит спорить. Будто рефлекс, когда отец зовет тебя по имени и ты не можешь не отозваться.       Она всё-таки приподнялась на подушках и села удобнее, если такое вообще было возможно на этой жутко неудобной кровати.       — Что я делаю здесь? Что случилось?       Она знала, что случилось, но не в этом была суть вопроса. Спросить напрямую: «Почему ты не отправил меня домой, а принес к себе и остался со мной?» — было слишком даже для ее бочонка храбрости. Таких запасов там не было.       — Тебе стало плохо, я перенес тебя к себе, а потом ты напала на меня как бешеная фурия и явно пыталась убить.       Его слова так сильно контрастировали с действительностью, что она не удержалась от веселого смешка и посмотрела на кровать. Она явно спала одна, да и была в том же платье, что и вчера. Малфой ни за что бы не поместился с ней здесь, а значит, он спал где-то в другом месте или не спал вовсе.       Она окинула взглядом комнату, словно ожидая увидеть еще одно спальное место, но его, конечно же, не оказалось.       Следующий волнующий ее вопрос: почему Драко просто не трансфигурировал одноместную кровать в большую? Не хотел тревожить и пугать её или…       Побрезговал?       Гермиона подняла на него глаза: он внимательно следил за ней, но не направлял ее мысли никуда, просто молча стоял в своей серой мантии с кровоточащей губой и смотрел прямо на нее нечитаемым взглядом.       Что-то пряталось в его глазах за напускной веселостью. Какое-то напряжение. Он явно скрывал какие-то сильные эмоции, раз во взгляде плескались их оттенки.       Гермиона снова взглянула на кровать.       Нет, он не брезгует, она уверена. Она так привыкла к презрению на его лице за школьные годы, что распознала бы и малейшее проявление. Но его не было. Малфой явно не собирался сжечь после нее постель и проветрить комнату.       Она скользнула пальцами по простыни и ухмыльнулась:       — Шелк?       Брови Малфоя поползли вверх, словно он впервые увидел собственную постель. Он как-то на секунду задумчиво замер и, медленно растягивая слова, ответил:       — Это подходит мне, не считаешь?       Гермиона даже немного удивилась. Всегда игривый Малфой, не упускающий возможности свернуть на бездорожье их взаимного флирта, сейчас практически пропускал снитч, пролетающий рядом с ним.       — Но ты смотришься на них просто идеально.       Да! Она знала, что он успеет схватить этот снитч.       Гермиона слабо улыбнулась. Ее мысли вновь вернулись к тому, почему он здесь, почему она лежит в его кровати, почему он смотрит на нее этим своим пронизывающим, как осенний ветер, взглядом.       Почему это всё?       — А ты как думаешь? — Малфой наклонил голову слегка вбок.       Она спросила вслух? Ей в самом деле нужно больше отдыхать. Все эти приступы, загадки Пожирателей, Малфой с его таинственностью — всё это её утомляло, выжирало все моральные силы.       — Я не знаю, Малфой, — Гермиона ответила честно, хотя признавать собственный логический тупик было не в её стиле.       Но она сидела в палате-камере Министерства после приступа, случившегося в маггловской галерее Тейт, куда она отправилась с условно оправданным Пожирателем смерти Драко Малфоем, по совместительству ее старым школьным недругом, с которым они «сотрудничают» теперь еще и горизонтально, поскольку она влюбилась в него, как глупая третьекурсница.       Всё это было не в её чёртовом стиле, что уж тут!       — Почему ты вернулся в Англию?       Гермионе казалось, что этот вопрос очень важен, поскольку ответ на него приоткрывал завесу тайны Драко, а после случившегося тот всё-таки был должен ей. Минимум, что он мог сделать для неё, — ответить на ее вопросы.       Малфой часто делился чем-то из прошлого, но почти никогда — настоящим. В то время как она, наоборот, предпочитала говорить о настоящем, но не возвращаться к прошлому.       «Оставить прошлое в прошлом» казалось разумным, но оно — прошлое — следовало за ней по пятам, размазывая шесть лет по асфальту послевоенной печалью. И Гермиона носила его, как тяжелый рюкзак с камнями: камень по имени Сириус, камень по имени Дамблдор, повсюду камни-камни-камни, и извлечь их из рюкзака и оставить казалось немыслимым кощунством, ведь все они несли память о великих людях, погибших на войне.       Но нести этот рюкзак с каждым годом становилось сложнее, будто камни наливались слезами выживших и придавливали к земле тех, кто их нёс: Гарри, Рона, её саму и всех остальных.       Малфой наконец сел на край кровати в опасной близости к ее ногам, но не попытался коснуться. Это заинтриговывало и разочаровывало одновременно.       — Вернулся домой, потому что устал скитаться.       — Ты много где был?       — Много, — Малфой кивнул, и челка упала ему на глаза.       Гермиона залюбовалась. В таких простых вещах она видела его красоту. Не в идеально сидящей на нем мантии, не в гордой осанке и даже не в стальной уверенности Малфоя. Ей казалось, что в нем не бывает гармонии больше, чем когда он наклоняет голову и тень от ресниц падает на его бледные скулы. Ей никогда не хотелось сильнее коснуться его, чем когда Малфой проводил кончиком большого пальца по подбородку, смотря вдаль. Едва ли Драко был прекраснее, чем в момент собственной полуулыбки, которая касалась его глаз. В такие моменты Гермиона видела что-то трепещущее в их глубине — это не могло не завораживать.       Осторожно она придвинулась к нему на постели сама. Она могла бы поклясться, что чувствовала на своей лодыжке тепло от его бедра.       — Мать отправила меня так далеко от войны, как могла. Там я и начал свое обучение. Два с половиной года прошли на Тибете, позже я провел полгода в Танжере, несколько месяцев в Индии и Китае, потом была Италия, Ассизи, если быть точнее. Там я даже пару раз виделся с Забини.       Малфой умолк, словно раздумывая, стоит ли продолжать разговор об этом.       — Они с Пэнс почти сразу после войны сбежали в Италию. Родители Паркинсон были Пожирателями, ты знаешь… На самом деле, их союз не был выгоден ни одной из сторон, но они всё-таки выбрали друг друга тогда. Забини говорил, что не жалеет. Тогда я и решил вернуться: они выбрали любовь без дома, а мне оставалось выбрать дом без любви.       Как должно быть ему было тяжело возвращаться сюда? Гермиона как-то неосознанно потянулась к нему, словно могла передать объятиями свое сочувствие. Но лицо Малфоя в ту же секунду окаменело.       — Не смей, Грейнджер.       Она замерла и нахмурилась.       — Я не домашний эльф или какой-то еще несчастный, который нуждается в твоем сочувствии. Война поимела всех. Худшее, что ты можешь сделать, — прижечь раны жалостью. Это не лечит, только доставляет новую боль.       Он встал и, прежде чем отвернуться, довольно четко проговорил:       — Мне нужно смыть кровь.       Малфой развернулся и скрылся за дверью, которую Гермиона и не замечала до этой секунды.       Она разозлила его. Определенно, она разозлила его своей жалостью. Но ведь она всегда так делала. С её мальчишками это всегда работало. Когда Гарри жаловался на муки совести из-за смерти Сириуса на пятом курсе, когда Рон с ужасом слушал радио в палатке. Она привыкла думать, что сочувствие — бальзам для души. Очевидно, не для Малфоя.       Что-то тяжелое будто лежало у нее на груди. Ей не хотелось, чтобы он думал, будто она жалеет его: Гермиона не жалела. Это было чем-то другим.       Она прикусила губу, встав с кровати.       Чем же? Что она испытывает к Новому Малфою?       Гермиона двинулась к комнате, дверь в которую была приоткрыта. Малфой сидел на бортике ванной, слегка касаясь губы зеленым платком, словно проверяя, насколько его ощущения реальны.       Ей не было жаль его.       Гермиона подошла ближе, но он даже не шелохнулся, лишь поднял на неё взгляд, когда она встала между его разведенных ног и перехватила у него платок.       Его взгляд часто казался ей пустым. Зацементированным. Но только сейчас она начала понимать, что это всегда было ее заблуждением. Его взгляд носил в себе весь мир. Частички миллионов эмоций и чувств. Она запрокинула голову Малфоя чуть назад и прикоснулась к его ране. Он даже не вздрогнул.       — Я не жалею тебя, — мягко прошептала Гермиона, смывая кровь под губой. — Я горжусь.       Они оба замолчали, пока Гермиона механически очищала рану на его губе, стараясь не пялиться на него слишком открыто. Внезапно она почувствовала, как теплая рука скользнула по бедру от колена вверх. Целый строй мурашек побежал по позвонкам, теряясь где-то на затылке, отчего ее пробила легкая дрожь.       Рука скользила вверх медленно, словно позволяя Гермионе в любую секунду остановить её движение. И Гермиона даже на секунду задумалась над этим.       Позволить ли Малфою сегодня, сейчас, касаться её?       Мозг лихорадочно работал. Маловероятно, что они остановятся на точке прошлой ночи.       Хотелось ли ей этого?       С ним было хорошо. Лучше, чем хорошо: с ним она была живая, горящая. С ним хотелось говорить, даже копаться в старом, но возвращаться в настоящее, где он был такой серьезный, внимательный, безопасный. Хотелось спорить, но не ругаться, хотелось касаться его, всматриваясь в каждую черточку лица.       Так много всего хотелось, что она запрещала себе по каким-то несерьезным причинам. И впервые Гермиона задумалась, что, возможно, дело было не в ее ограничениях с прошлыми парнями.       А в нём. В них.       Со всеми другими она чувствовала себя обманщицей. Ведь все шли на свидание с Гермионой Грейнджер, Героиней войны, умнейшей волшебницей столетия. Но получали всегда в итоге её: застенчивую, временами скучную девушку, вздрагивающую от громких звуков, сломанную изнутри и потухшую снаружи.       С Драко же она была собой. Ей не приходилось прятать собственный сгоревший фитиль, ведь Драко знал, какая она. Знал и ничего не ждал. Просто пытался разжечь этот фитиль своими откровенными разговорами снова и снова. Напомнить ей, кто она такая.       Они были как две сломанные детали, которые подходили только друг другу.       Эта мысль позволила Гермионе решить наконец для себя, чего же она хочет.       Она наклонила голову и, едва касаясь губами уголка его рта, провела кончиком языка по его ране. Рука Малфоя сильнее сжала ее бедро. Гермиона прошлась короткими поцелуями вдоль его скул, когда Малфой слегка повернул голову, и их губы столкнулись.       Мягкий поцелуй Гермионы был переплавлен в страстный напором языка Драко. Он скользнул внутрь ее рта и провел по зубам, касаясь ее нижней губы. Одна его рука запуталась в кудрях, другая же, обхватив бедро, прижала Гермиону ближе.       Еще секунда, и Гермиона почувствовала, как он скользнул ладонью под ее платье, задирая ткань вверх, отчего по коже вновь забегали мурашки. Малфой собрал в кулак ее кудри, заставив откинуть голову назад и судорожно выдохнуть. Он спустился поцелуями от скул к ее шее, где ласкал языком, казалось, какие-то совершенно уникальные точки.       Глаза закрылись от наслаждения.       Она застонала, когда почувствовала руку Малфоя на внутренней стороне бедра. Чтобы устоять на ногах, она схватилась за его плечи, и ногти вонзились в ткань его мантии.       Какого черта на нем мантия? Слишком много одежды.       Руки скользнули по его груди, расстегивая мантию и касаясь теплого тела кончиками пальцев. Сердце так громко стучало в грудной клетке, в голове, что Гермионе казалось, мира вокруг не существует, только язык Драко и его губы на ее плечах и ключицах.       Только его рука, ласкающая грудь через ткань платья.       Только его пальцы, пробежавшие по кромке тонких чулок вверх и коснувшиеся ткани белья, уже слишком мокрого.       Гермиона мигом напряглась, бросив рассеянный взгляд вниз. Малфой как-то резко отпустил ее, но только чтобы поднять ее руки вверх и стянуть через голову платье. Ее волосы распушились, и на мгновение Гермиона почувствовала себя неловко, стоя в одном белье и чулках перед ним, полностью одетым: она никогда не ощущала себя красивой, скорее принимала себя любой, опираясь на суждение о том, что внешность — ещё не всё.       Однако его, похоже, не смутило ничего. Она чувствовала, что он хотел её не меньше, и это будоражило, заставляло ее чувствовать себя красивой, особенной. Слегка наклонив голову, Малфой прочертил дорожку влажных поцелуев от ее ключиц к груди. Быстрым движением он избавился от ее лифчика, покрывая нежную кожу вокруг груди неаккуратными, уже больше похожими на звериные, укусами. Вероятно, завтра она обнаружит на теле следы его зубов и пальцев, но она соврет, если скажет, что одна мысль об этом не заставляет ее свести бедра.       Непослушными руками Гермиона попыталась стянуть с Малфоя белую рубашку, и ей едва удалось сдержать восхищенный стон-всхлип и не пожирать его красивое тело глазами.       Она словно не могла собрать картину происходящего полностью, лишь вспышки ощущений по всему телу. Малфой грубо сжал ее сосок губами, поигрывая с ним языком, и Гермиона выгнулась ему навстречу, запуская пальцы в его мягкие волосы.       — Какая ты хорошая девочка, когда молчишь, Грейнджер, — хрипло шептал Малфой куда-то ей в грудь, обдавая ту теплым дыханием.       — Ни… — Гермиона и правда хотела попросить Драко замолчать, но в этот момент ощутила его пальцы, оттягивающие кружево белья и касающиеся клитора, надавливающие на него словно случайно.       — О, тише… — шепчет ей Малфой таким голосом, от которого хочется взорваться или умереть.       Абсолютно все рациональные мысли вылетают у нее из головы, пальцы подрагивают в его волосах. Волна дрожи пробегает по телу Гермионы, и она слегка подается навстречу пальцам.       И слышит это. Слышит его возбужденный полустон.       Все внутри нее переворачивается, когда Малфой подхватывает ее под ягодицы, заставляя ногами обхватить его за талию. Драко пинает дверь ногой, не отрываясь от ее груди, а она просто не может отвести взгляд от того, как его язык порхает над ее кожей.       Сердце стучит где-то в горле. Ей кажется, что она существует только там, где Драко касается ее. Спиной она чувствует, что он опускает ее на кровать.       На секунду она замирает под ним.       Рациональная сторона кричит о том, что нужно бы это прекратить, ведь они в Министерстве, сюда может зайти Гарри, да и с той стороны стоит охранник, который наверняка…       — Грейнджер!       — М-м? — она подняла на него рассеянный взгляд.       — Я слышу, как работает твой мозг. Это не возбуждает.       — Прости, — только и смогла пискнуть она.       — Мне остановиться?       Ему остановиться?       Гермиона окинула жадным взглядом его красивое тело, глаза, отливающие лихорадочным блеском, губы, слегка покрасневшие от поцелуев, спадающие ей на лоб практически серебристые волосы.       Да к черту!       Она сама тянется к нему за поцелуем, и он подается ей навстречу, проникая в рот своим языком. Она чувствует его пальцы у себя между ног. Уже более властные движения, резкие надавливания, два пальца, неожиданно вторгшиеся в ее узкое пространство, вновь легкое поглаживание клитора…       — О Мерлин… — выдыхает она, когда от поцелуев приходится отказаться из-за нехватки кислорода.       Она чувствует, как Малфой усмехается где-то в районе ее груди, и подается ему навстречу, лихорадочно пытаясь найти, за что ухватиться руками, когда он сгибает пальцы внутри неё и задевает какую-то особо чувствительную точку. Она чувствует, как близка, так невероятно близка к тому, чтобы взорваться фейерверком и забрать его с собой, но внезапно его пальцы исчезают, и она не может сдержать разочарованный вздох.       Звук расстегивающейся ширинки и ощущение прохладного металла на разгоряченной поцелуями коже живота едва не заставили Гермиону заскулить. Она замерла в ожидании на какие-то секунды, пока не ощутила руку Малфоя на своем бедре.       Он резким толчком вошел в нее, и Гермиона выгнулась в спине, прижавшись к нему грудью. Конечно, Малфой не мог быть нежным — он же всё-таки Малфой, — но это было именно тем, что нужно ей.       Со стоном он начал двигаться внутри нее, снова вернувшись к ее губам. Гермиона тихо застонала от ярких эмоций и новых волн удовольствия, разливающихся по телу с каждым его толчком. Ей казалось, что она никогда не испытывала подобного. Да Мерлин, она и не испытывала. Все это было в новинку для нее, а потому всё, что могла делать Гермиона, — отдаваться полностью этим ощущениям.       Солнечный свет очерчивал рельефный живот Малфоя, плавно скользящего над ней. Она захныкала, обхватив руками грудь, чувствуя как что-то яркое нарастает внутри.       Драко громко выдохнул, простонав какое-то ругательство над ее ухом.       Гермиона выгибалась навстречу, стараясь ощутить это чувство всенаполненности снова: хотелось закрыть глаза и сконцентрироваться только на ощущениях, но его взгляд, такой желанный, отражающий ее собственное безумие, был просто необходим. Никогда она еще не видела у него такого открытого взгляда, никогда он еще не был так уязвим для неё. Этот клубок чувств из нежности, страсти, наслаждения рос внутри, и Гермиона запустила пальцы Драко в волосы, слегка потянув его на себя.       — Смотри на меня, — его слова опалили ее губы, и она подчинилась.       Что-то слишком интимное было в том, как их взгляды пересеклись: из-под полуприкрытых век Малфоя беспорядочно скользил от ее рта к глазам, а серебристые волосы, ниспадавшие обычно едва ли не до скул, касались ее щеки.       Комната наполнилась их вздохами, стонами и пошлыми шлепками.       Именно бешеный взгляд Драко стал тем, что перекинуло ее через край. Чистая похоть.       Гермиона содрогнулась, подавшись вперед, когда ее тело сотряс сильнейший оргазм в ее жизни. Она вскрикнула так громко и протяжно, как точно не должны кричать хорошие девочки. Драко уже больше не сдерживался, и кончил следом, изливаясь в нее с каким-то задушенным рычанием.       Когда первая волна эйфории отступила, он вышел из нее, тяжело дыша, и опустился на кровать рядом.       Они потерялись друг в друге в этот момент. Гермиона прикрыла глаза и попыталась восстановить дыхание. Она чувствовала необыкновенную легкость и усталость одновременно. Инстинкты требовали, чтобы она свернулась калачиком на груди Малфоя, и он, словно почувствовав, обнял ее за талию и притянул спиной к своей груди.       Его дыхание задевало волосы. Гермионе не хотелось ничего говорить, просто лежать так. Ей нравилось думать, что у них появился новый статус. Вначале они были однокурсниками. Потом недругами. Затем напарниками. И вот сейчас они стали любовниками. Возможно, случайными. Может, даже разовыми. Но этот статус был определенно лучшим из тех, что у них когда-либо был.       Комната пахла сексом, пахла ими, пахла единением.       Малфой зашевелился, словно пытался зарыться глубже в ее волосы, и глухо проговорил:       — Если бы я знал, что для твоего соблазнения потребуются физические увечья на моем лице, я бы сделал это еще в Хогвартсе.       Гермиона не смогла определиться в чувствах, смесь возмущения и смеха переполняла ее, но она лишь хихикнула:       — Было бы интересно посмотреть, до чего бы ты дошел.       Теперь смешок издал уже Малфой:       — В свете моей несколько трусливой школьной натуры, вероятно, я бы просто взял тебя измором или дождался, пока время не унесло бы в могилу все остальные приемлемые для тебя варианты и не остался бы только я.       Гермиона уже открыто засмеялась:       — Будем считать, что именно принудительные изменения твоей натуры привели нас к… — она запнулась, не зная, как это обозначить.       Спиной она почувствовала, как содрогается от смеха грудь Малфоя, и возмущенно обернулась. Он улыбнулся ей в ответ и, смотря нагло ей в глаза, четко и чуть громче, чем следовало, сказал:       — Сексу, Грейнджер. Это называется секс. Большие мальчики и девочки иногда делают это, когда нравятся друг другу.       — Очень смешно, Драко, — сказала она, слегка толкнув его плечом, отчего он засмеялся только громче.       Гермионе этот небольшой диалог показался настолько удивительно нормальным, что это заставило её смутиться.       — Мне надо в душ, — негромко проговорила она и застыла.       Все её вещи остались на полу в ванной, а у Драко была лишь небольшая простынь, забрать которую означало бы оставить его абсолютно голым, поскольку одеваться гаденыш, судя по всему, не собирался. Но идти голой…       Она медленно повернулась к нему. Малфой явно знал, о чем она думает, поскольку на его лице расцвела какая-то нахальная улыбочка. Чертов слизеринец!       — Какие-то проблемы, мисс Гриффиндор? — ухмыляясь, спросил Драко. Очевидно, он уже догадался о ее противоречиях и поэтому назвал ее этим старым прозвищем.       Хотел взять ее «на слабо»? Чудесно. Посмотрим.       — Абсолютно никаких, — сказала она, облизнув губы, и поднялась с кровати.       Гермиона постаралась сделать это как можно грациознее: она повернулась с идентичной ему нахальной улыбкой и успела заметить, как в мгновение потемнели его глаза.       У кого вообще, святой Годрик, могут быть такие полупрозрачные светлые глаза?       Малфой вдруг схватил ее за руку, и она не успела даже вскрикнуть, как он усадил ее поверх простыни прямо к себе на бедра и, запустив одну руку в ее кудри, притянул ее к себе для жадного поцелуя.       Тело Гермионы было слишком расслабленным и удовлетворенным для новой волны возбуждения, поэтому она почувствовала лишь трепет от прикосновений его горячего языка к своим губам. Это казалось чем-то ненастоящим, но она была уверена в том, что чувствует. Это было таким естественным и долгожданным. Его запах окутывал ее, и она прижалась к Драко крепче.       Он оторвался от ее губ и как-то непривычно мягко провел по ее волосам, улыбнувшись. И это не было ни одной из виденных Гермионой ранее улыбок. В ней не было ни игривости, ни иронии, она словно была наполнена какой-то теплотой, так редко прорывающейся сквозь внутреннюю броню Малфоя. Возможно, произошедшее и для него означало нечто большее, чем просто секс. Гермиона постаралась запечатать этот момент в одной из бесконечных шкатулок ее памяти: она будет возвращаться к нему снова и снова, когда их с Драко пути разойдутся.       Осторожно она поднялась с его колен, уже практически привыкнув к собственной наготе, и направилась в ванную. Встав под душ, Гермиона включила теплую воду и постаралась сконцентрироваться на ощущении своего тела, нежели на том, что произошло.       Это можно будет спокойно обдумать дома, в уюте своей спальни. Всё, что она твердо осознавала для себя, — она не жалела. Совершенно ни о чем не жалела.       Быстро приняв душ и накинув платье, Гермиона вышла из комнаты, где на стуле восседал уже полностью одетый Малфой.       Почти сразу она почувствовала, что обстановка в комнате едва уловимо изменилась. Она огляделась: всё было на своих местах. Малфой повернулся к ней, и она увидела, почему изменилась атмосфера, — его глаза.       Глаза Малфоя снова словно закрылись для нее. Тем не менее он протянул ей руку, словно хотел, чтобы она прикоснулась к нему.       Гермиона приблизилась и дотронулась до его руки.       Она села напротив, внимательно вглядываясь в его лицо. Малфой словно раздумывал над чем-то. Он выглядел одновременно виноватым, обеспокоенным и потухшим. На секунду ей показалось, что он жалеет о случившемся, но вот его взгляд снова скользнул по ее лицу к глазам, и она увидела в его взгляде проблеск ее собственных чувств — теплоту.       Он повернулся к ней полностью: теперь он сидел спиной к окну, где на горизонте прежде безоблачного неба показались серые грозовые тучи.       — Ты веришь мне, Гермиона? — это был плохой знак.       Она не сомневалась, что всё, что он сейчас скажет, абсолютно точно ей не понравится. Ей уже не нужен был разговор, потому что внутри нее разгоралось необъяснимое чувство тревоги.       Гермиона чувствовала себя так, когда ловила взгляд матери на вечеринках их друзей, стоило той заметить ее невежливое общение с чьим-нибудь сыном. Взгляд «мы поговорим об этом дома». Взгляд, не предвещающий ничего хорошего.       Однако она не будет сбегать. Она же не героиня какой-то сопливой мелодрамы, где главные герои непременно ссорятся из-за ерунды после прекрасной ночи. В их случае после прекрасного дня. Гермиона уверена, что всё можно решить, только обсудив это. Разве не она была сторонником разговоров в их компании? Так почему же в таком ожидании апокалипсиса сжимается сердце?       — Верю, — очень четко произнесла Гермиона. Драко подвинул свой стул к кровати, на которой она сидела, и взял ее за руку.       — Я знаю, что ты привыкла вытаскивать задницы Поттера и Уизли из передряг, теперь же я прошу тебя довериться мне. Просто пойти за мной. Я всё решу, я подстрахую, слышишь? Я не оставлю тебя. Доверься мне, договорились?       Её руки мелко подрагивали от того, что он говорил. Уже во второй раз за сегодня Гермиона услышала стук своего сердца в ушах, только на этот раз совсем по другой причине.       — Что ты хочешь сказать этим, Драко?       — Я задам тебе пару вопросов, но пообещай мне, что ты не станешь кричать или убегать. Ты обещала довериться мне.       Всё в ней противилось этому разговору. Ей хотелось закрыться на все замки внутри себя и не говорить с ним ни о чем.       — Я не обещала такого.       — Тогда пообещай.       Она посмотрела на него и застыла. В его глазах плескалось столько обеспокоенности и натянутой боли, что Гермиона готова была на многое, лишь бы вернуть тепло в лунный свет его взгляда.       — Я… Я обещаю.       — Как звали домовика, который помогал Поттеру на втором курсе, Гермиона?       Она уже практически ненавидела свое имя. Малфой произносил его только тогда, когда лез к ней в душу с вопросами, от которых у нее болела голова.       Как звали домовика? Домовика звали Добби.       — Домовика звали Добби, — повторила вслух Гермиона — внутри нее словно что-то щелкнуло, и перед глазами проплыло воспоминание окровавленных рук Добби, испуганных глаз домовика, кричащего и задыхающегося.       Сознание начало рябить.       — Сосредоточься, Гермиона, — голос Малфоя звучал серьезно и отстраненно. Его хотелось слушаться.       Она попыталась собраться.       — Что стало с Добби?       Гермиона подняла на него глаза, полные страха. Тело начало потряхивать. Что стало с Добби? Она помнила его большие глаза, его окровавленные руки, но больше…       Ничего.       — Я не помню.       — Ты не знаешь, — Малфой говорил твердо, четко смотря ей в глаза и не отпуская ее рук. Ощущение его ладони было словно якорем для ее сознания, которое хотело просто закрыться. Которое вынуждало ее тело сдаваться.       — В каком отделе ты работаешь?       На мгновение ей стало легче, словно учитель наконец задал вопрос, на который она знала ответ.       — В ОМП, — она сказала это, выпрямившись наконец и взглянув на слишком серьезное лицо Драко.       — А Поттер? — всё еще не сводя с нее внимательного взгляда, спросил Малфой.       — Драко, к чему эти вопросы? Ты же прекрасно знаешь, что он работает в Аврорате, как и Рон.       Малфой кивнул.       — Они учились где-то этому?       Гермиона задумалась на секунду.       — Да, в академии Авроров.       — А в Хогвартсе?       Гермиона медлила.       — Они… учились. — Что-то грызло ее изнутри, какое-то чувство неправильности, но она постаралась задвинуть его подальше и сосредоточиться, как Малфой ее и просил.       — Вместе с тобой?       — Да, — четко ответила она.       — И какие же предметы они сдавали на Ж.А.Б.А.?       Гермиона нахмурилась. Она пыталась воспроизвести в памяти список предметов для поступления в Аврорат, однако, поскольку это не было ее целью, она плохо помнила…       Но ведь Гарри и Рон сдавали их в Хогвартсе, не так ли? Не так ли?       В комнате стало как будто слишком ярко, в глазах защипало.       — Гермиона. — Она подняла на Малфоя глаза, полные слез: боль в висках усилилась так, что казалось, голова просто горит. Он сильнее сжал ее руку. — Что произошло в Мэноре?       Сердце Гермионы похолодело.       Она дернулась так, что, не держи ее Драко за руки, она бы, вероятно, отлетела к другому концу комнаты.       Зачем он спрашивает ее? Зачем мучает?       Лицо мгновенно оросила влага.       — Драко, пожалуйста… — она затрясла головой, стараясь выкинуть эти мысли из головы. Она подняла на него глаза, из которых одна за другой катились слезы. — Не ломай меня…       Лицо Малфоя скривилось, словно от удара. Гермионе даже показалось, что в его глазах промелькнула такая же боль, как та, что прямо сейчас разрезала ее саму на кусочки. Но это была такая быстрая эмоция, что она не ручалась за то, что ей не показалось.       За наколдованным окном внезапно разразилась гроза, и свист ветра теперь словно проникал внутрь Гермионы и ломал ей кости.       — Давай же, Грейнджер, через трещины в нас проникает свет. Что произошло в Мэноре?       Гермиона наклонила голову к рукам, чувствуя, как слезы стекают по их с Драко сцепленным ладоням. Ее трясло так ощутимо, что с трудом удавалось вдохнуть.       Внутри нее ударялись друг об друга коробочки за плотной стеной забытья. Ей казалось, что все шкатулки с воспоминаниями звенят, как ее похоронная песнь.       Этот звук вдруг вызвал в ней животный ужас, и она заскулила.       — Давай же, Грейнджер, ради Поттера, попытайся вспомнить, что произошло в Мэноре, — его голос дрогнул, он шумно выдохнул: — Ради нас с тобой, Гермиона. Что там произошло?       Внутри нее словно что-то заныло. Кто-то закричал.       Гермиона слышала крик, кто-то кричал так отчаянно… Женщина. Ей требуется помощь, почему ей не помогут? Никто не может ей помочь?       «Что еще вы взяли в моём сейфе?»       Гермиона задохнулась. Нет.       Нет. Нет. НЕТ.       Это ее крик.       Это она кричала.       Это она кричит сейчас так же, как кричала тогда, когда ее пытала Беллатриса.       Это она.       — Это я… Я… Я кричала, — она внезапно почувствовала, что Малфой держит ее крепко в объятиях, а сама она сидит на чем-то холодном, и от собственного крика звенит в ушах. — Беллатриса пытала меня и я…       Гермиона захлебнулась от рыданий — грудную клетку сдавливало, сознание сокращалось.       — Гермиона, слушай мой голос, ты молодец, ты молодец, потом появился Добби, так? Не концентрируйся на пытках, выходи оттуда, потом появился Добби, что он сделал?       Пальцы Гермионы гнулись под каким-то неестественным углом, когда она цеплялась за рубашку Малфоя, словно это могло спасти ее от кошмара, душившего их. Лютый холод — вот что чувствовала Гермиона.       Боль. Ледяной мрамор на щеке. Безумно горела рука.       Внезапная боль в подреберье пронзила ее, и она закричала. Содрогнулась в руках Малфоя, согнувшись от мучительных ощущений к самому полу.       — Слушай мой голос. Ты здорова, слышишь? Ничего нет, у тебя ничего не болит, все прошло, ты давно здорова, Гермиона, слушай мой голос. Эти боли фантомные.       Всё кружилось. Пол под её ногами мерцал, меняясь с больничного кафеля на кровавый мрамор Мэнора и обратно.       — Что сделал Добби?       Она вспомнила скрипящий звук откручиваемой люстры. Поэтому Гермионе не нравилась музыка: она напоминала ей этот звук.       Гермиона больше не слушала музыку. Шесть лет она не слышала музыку.       — Нет-нет, не отключайся, открой сознание. Как Добби спас вас?       — Он, — ей словно было больно говорить. Где-то внутри холод пробирался к сознанию, и она понимала: стоит ему добраться, и она не найдет себя больше никогда, — переместил нас, но нож…       Она прижала руку к подреберью и опустила глаза. Она была в бордовом платье, такого же цвета как кровь, капавшая с ножа, который Беллатриса кинула в них.       Который попал в Добби.       От которого Добби умер.       Умер. Добби умер.       Её затрясло. Коробочка в её голове со звоном распахнулось, и виски пронзило болью воспоминаний.       Стеклянные глаза Добби. Крик Гарри. Её крик. Темнота.       — Ты умница, умница.       Она чувствовала прикосновения губ Малфоя к своему виску и отшатнулась.       — Зачем ты?..       Она отползала от него, как от чумы. Зачем он заставил ее это рассказать? Зачем заставил снова пережить это?       — Прости, — он поднял руки вверх в успокаивающем жесте, словно она была безумной, которая могла наброситься на него и перегрызть ему глотку. — Гермиона, попробуй вспомнить, что было после этого.       Она всхлипнула и потрясла головой. Она не будет больше делать это. Всё, что произошло здесь минуту назад, просто уничтожило её.       — Так нужно, Гермиона, ты обещала довериться мне. Ты готова. Я уверен, что ты сможешь. Ты сильная.       Она нахмурилась: зачем он говорит ей это? Какой смысл в его словах?       Больше всего ей хотелось уйти, спрятаться, прекратить этот разговор. Она метнула взгляд на дверь.       — Ты не сможешь уйти, Гермиона. Я пойду за тобой, куда бы ты не пошла. Это, возможно, наш последний шанс, больше ты не впустишь меня.       Она всхлипнула:       — Не… Не впущу?       Малфой вымученно кивнул.       — Ты не можешь сказать точно, что с тобой было, не так ли?       Гермиона озадаченно уставилась на него, всё еще опасливо отползая к стене, шаркая по кафелю ногами.       — Я… Я могу… — она заикалась, стараясь подобрать образы в голове, подходила в своем сознании к коробочкам с воспоминаниями, но они словно были призраками, и она не могла взять в руки ни одну.       Они просачивались сквозь ее пальцы.       Гермиона ошарашенно подняла голову и тяжело задышала. Воздуха не было. Она пыталась сделать вдох, но её легкие словно не работали — всё её тело отказалось функционировать как раньше.       Малфой немедленно оказался рядом с ней, и свет вокруг замигал.       Где-то вдалеке она слышит его голос: «Белый — вдыхаешь, красный — выдыхаешь».       Она помнит эту схему. Это было с ней? Откуда она знает ее? Кто-то учил ее этому…       Она видит перед собой лицо светловолосого мужчины. Он красивый. Кажется, он обеспокоен и что-то говорит ей. Она пытается вслушиваться.       — Найди себя, Гермиона.       Она смотрит на свои пальцы, которые словно вытягиваются на глазах и покрываются инеем. Гермиона поднимает на мужчину глаза.       Это Малфой, она Гермиона Грейнджер. Все в порядке.       — Давай же, последний рывок. Вернись ко мне. Вернись ко мне, если я тебе нужен.       Гермиона сглатывает слюну, по ощущениям перемешанную со свинцовой крошкой, и цепляется за его голос. Она проматывает в голове прошедший кошмар: Добби, Мэнор, воспоминания. Пустые бесплотные шкатулки.       Она поднимает на Малфоя глаза.       Он знает.       Он знает, а она нет.       — Что с ними?       Её голос срывается, но состояние шока помогает ей оставаться в сознании. Шатком, пограничном сознании, утягивающем ее в воронку.       — Что с моими воспоминаниями?       Малфой прижимает ее к себе. Его голос как всегда тверд, лишь руки дрожат, но она пытается отодвинуться к стене.       — Их нет. Гермиона, у тебя нет воспоминаний.       Ужас накрывает ее, как саван, с головой. Она ощущает предсмертный холод, душаший её, поглощающий ее.       — Это не воспоминания — это мир, построенный в твоей голове. Ты не выходила из комы шесть лет, Гермиона. Я в твоей голове.       Его голос становится глуше. Вокруг становится темнее.       «Заставь себя очнуться».       Она чувствует, как холод наконец касается её сознания.       Шесть лет.       Ничего не было. Ничего этого не было.       Воспоминания начинают сыпаться на неё из-за ментальной стены. Бьются об ее тонущее в болоте ужаса тело, покрывая сверху, не давая возможности всплыть.       «Всегда знаешь, что это я. Миона, ты нужна нам».       «Надеюсь, информация будет того стоить, Малфой».             «О, не сомневайся, Грейнджер. Она просто перевернет твой мир».       «Я надеюсь, в скором времени ты навестишь нас. Джеймс мечтает увидеть свою крестную маму».       «Тебе пора возвращаться в реальный мир и пробовать построить жизнь, а не сидеть в своей квартирке и жалком кабинете ОМП в безопасности и тоске».       «Спасибо за цветы».       «О, это не я их принесла, вероятно, кто-то другой…»       «Они здесь благодаря тебе, Грейнджер».       «Ты ведешь меня в маггловский Лондон. Я хочу увидеть его твоими глазами».       «Я уверен, скоро ты будешь сидеть с нами за столом и читать Джеймсу лекцию о безопасности в воздухе».       «Это позволит мне увидеть, какие картины ты хочешь показать мне».       Она не видела больше ничего вокруг. Стена осознания обрушилась и засыпала Гермиону. Пустота в голове затрещала по швам.       Мир Гермионы Грейнджер умирал.