Часть 15.2

      «В искусстве, любви и азартных играх все равны», — говорила Драко Нарцисса, еще когда он был совсем юным. Если, конечно, можно назвать юным подростка с багажом в виде смертельно опасного задания.       В день, когда она сказала ему это, они вдвоем спустились в подвал хозяйского крыла, вход в который вел исключительно через покои матери. На одной из стен, покрытой бежевым атласом, было вышито величественное семейное древо Блэков. Драко проводил в детстве перед ним часы, еще не понимая, что оно разительно отличается от общепринятого. Лишь переступив порог семилетия, Драко узнал, что на материнском древе остались нетронуты некоторые представители древнейшего рода. Испепеленные на гобеленах, вывешенных напоказ в других домах, Сириус и Андромеда Блэки жили на древе его матери.       Она никогда не объясняла этой особенности, но однажды за завтраком отец пренебрежительно отозвался о тетушке Андромеде, сбежавшей с магглорожденным волшебником. Тогда мать, грациозно поднявшись из-за стола, сверкнула своими карими глазами в сторону отца и сказала: «Тем не менее страсть и непокорность во все времена ценились выше трусости твоего древа».       Мать не разговаривала с отцом несколько дней, за которые тот заметно растерял спесь и лоск.       Неудивительно, что именно за гобеленом с древом её семьи Нарцисса прятала свои многолетние секреты. Догадывался ли отец об увлечениях матери, Драко понятия не имел. Однако, если бы даже отец знал, едва ли это что-то бы изменило. У Нарциссы было два чрезвычайно опасных оружия: блэковская преданность собственным идеалам и больная, но безусловная любовь мужа.       Когда мать взмахнула палочкой и гобелен трансформировался в сферу, за которой явно был проход, Драко ожидал увидеть что угодно. Начиная от несметных сокровищ и артефактов до магглорожденных волшебников, нуждавшихся в защите.       Но комната была заполнена абсолютным совершенством. Огромная зала с особым тусклым светом освещала десятки картин. Не магических портретов, а маггловских.       Маггловских картин.       Нарцисса вошла в комнату, наполненную восхитительными произведениями искусства, и Драко будто снова оказался в галереях Мэнора, где они с матерью часами могли обсуждать литературу, музыку, живопись. Только тогда это не было чем-то запретным — не было маггловским. Как синоним слова «противозаконный». Прознай об этой комнате в свое время Темный Лорд, род Малфоев давно бы остался лишь тенью на портретах.       Но Нарцисса не стала бы взваливать ответственность за свои пристрастия на кого-то другого, она держала это при себе. Драко узнал, лишь возвратившись в Лондон после Тибета и практики в Италии. Мать объяснила ему, что во время войны открывать эту сторону ее увлечений было опасно, а после войны стало не до того.       Она касалась воздуха рядом с картинами, и её глаза излучали тот мягкий свет, который Драко видел, когда она ухаживала за любимым сортом роз или когда развязывала шнуровку на его мантии после прогулок с отцом по Косому переулку. Этот свет означал гармонию Нарциссы Малфой с миром вокруг.       Как впоследствии узнал Драко, мать собирает картины уже больше двух десятилетий. Впервые — еще в школе — увидев работу Сальвадора Дали у полукровки, посещавшей маггловедение, Нарцисса поразилась масштабности полотна. Ничто в магическом мире не было столь сумбурным и хаотичным. Магия была структурой, четким механизмом. Чтобы создать волшебство, нужно было лишь начертить руну, сосредоточиться, и сила магии всё делала за тебя. Это въелось в основу магического мира — чистота и порядок. И это находилось бесконечно далеко от мира магглов с их суетой, черными дырами, космосом, разными видами валют, технологиями, погоней за модой и прочим. И хотя Нарцисса по-прежнему относилась к магглам крайне пренебрежительно, она не могла не проникнуться чем-то столь иррационально прекрасным, как Сальвадор Дали.       Мать рассказывала Драко, как втайне изучала маггловских художников, собирая в своей голове образы нового искусства. И лишь став леди Малфой и заимев в закромах Гринготтса неприличные суммы галлеонов, она впервые позволила опасному увлечению проникнуть в её жизнь. Так галерея Нарциссы Малфой пополнялась не только Дали, но и Клодом Моне, Фридой Кало, Айвазовским, Джексоном Поллоком и даже Энди Уорхоллом.       Нарцисса тогда сказала Драко, что искусство — та же магия, запечатленная в вечности, способная ранить и лечить.       Именно этим советом матери Драко решил воспользоваться для лечения Алисы Лонгботтом.       Именно поэтому ее сын сейчас сидел в его кабинете и откровенно кривил рожу.       Когда лицо Невилла Лонгботтома выразило «смущение и недоверие», Драко закатил глаза. Очевидно, он ожидал эссе из сорока двух пунктов, список зелий, заклинаний, анимагию и заплывы с келпи. Поэтому когда Драко предложил ему попробовать совместить магическую легилименцию и маггловский подход в терапии — снузелен, в основе которого лежит стимуляция органов чувств, тот не выказал особого доверия.       Не то чтобы Драко был удивлен. Ничего нового.       По-настоящему в возвращение Грейнджер верил разве что Поттер, да и то, Драко мог поклясться, тот мало верил в методы, которые он использовал. Тем не менее это сработало. Правда таких сложных пациентов, как Грейнджер, у него ни в Тибете, ни в Италии не было, но и личного интереса в их выздоровлении Драко тоже не имел.       И с Лонгботтомом было не проще. Что-то внутри Драко радело за гриффиндорца. Конечно, он не испытывал вину за деяния тети, он был достаточно разумен, чтобы понимать: он не в ответе за её безумие. Но ему хотелось бы помочь Невиллу по нескольким причинам.       Каждый человек заслуживает видеть любовь в глазах родителей. Лонгботтому же не досталось и узнавание. Не будь в его собственной жизни Нарциссы… внутри Драко словно что-то сжималось. Он не хотел даже думать об этом.       Ему хотелось помочь Невиллу еще и потому, что он хорошо помнил, как тому и мелкой Уизли доставалось на седьмом курсе. По сути, они возглавляли своего рода сопротивление Хогвартса против тирании близнецов Кэрроу.       А еще Драко не был бы собой, если бы не осознавал, каким важным событием в медицине и в его жизни станет выздоровление одного из Лонгботтомов. Современный магический мир принадлежал бывшим орденовцам, и было глупо утверждать обратное.       — Как это будет происходить? Ты просто залезешь ей в голову и всё? — поерзал на стуле Невилл и вперился в Драко взглядом.       После стольких лет бесполезных экспериментов с его родителями, неудивительно, что у него не осталось как таковой веры в колдомедиков. Тем более в выпускников Слизерина. Однако прогресс состояния Гермионы был известен в узких кругах, что уже отчасти сделало Драко желанным гостем в родной стране.       Тем не менее его задача была не в этом. На хер страну.       Он делал это для неё. Ему не хватило сил сделать это, когда она истекала кровью и безумием на полу Малфой Мэнора, и он делал это сейчас.       Драко усмехнулся.       — Залезть можно пуффендуйкам под юбку, Лонгботтом, а легилименция — искусство, наука высшего уровня, и в ней нет ничего простого. Но, да, моей основной задачей будет работа с мозгом твоей матери, создание безопасной атмосферы и возвращение сознания в реальность посредством органов чувств. Снузелен позволит нам воздействовать на те отделы мозга, которые у Алисы более активны. Её коллекционирование ярких оберток, создание картинок из цветных лоскутов и необходимость в постоянном тактильном осязании — то, что позволяет нам думать об относительной целостности этих отделов мозга. Если у меня получится, то «заснувшие», «замершие» отделы постепенно будут восстанавливаться, по-своему подтягиваясь к активным отделам. Магия Алисы по-прежнему сильна, и это позволит её регенерации быть более успешной, нежели у тех же магглов. Нейропластичность мозга позволит ей восстановиться, если у меня получится запустить процесс. Но, вынужден предупредить, процесс небыстрый.       Невилл, нахмурившись, кивнул. Драко видел, как гриффиндорцу непросто дается это решение. Еще в начале лечения четы Лонгботтом, Драко предупредил Невилла, как опасно любое ментальное вмешательство. Это всегда была чертова рулетка в каком-то смысле. Разум слишком тонок и хрупок, вмешательство в него могло вызывать тысячи реакций, каждая из которых способна была разорвать окончательную связь больного с реальностью.       Но Невилл, как и Поттер, молча шел на риск. Гриффиндорцы. Слабоумие и отвага. Драко этого не понимал. На самом деле, он никогда не хотел бы оказаться перед подобным выбором.       Ему уже было достаточно.       Он и так переживал за Грейнджер, порядочно привязавшись к ней за месяцы лечения. Видеть ее сейчас, осунувшуюся и практически сломленную, было сродни огненному кому в горле, что раскаленным сожалением по капле стекал в грудную клетку.       Малфой признавал, что если бы ему, как Поттеру, пришлось наблюдать за её безумием больше пяти лет, то от него осталась бы тень на стене с выжженной душой. Еще хуже дело обстояло с надеждами Лонгботтома, поэтому Драко пообещал себе сделать всё, что в его силах.       — Что касается Френка, то результаты его осознанности…       Дверь с грохотом распахнулась, и весь кабинет — да и весь коридор — заполнил громкий уверенный голос последнего человека, которого Драко ожидал увидеть в Мунго. Блейза Забини.       — Малфой, сукин ты сын, в этом Салазаром забытом месте нет ни одной сладкой девочки, какого хрена ты торчишь тут сутками?!       На пороге стоял мулат в постыдно дорогом сером костюме с цепью на лацканах пиджака. По лицу Малфоя неосознанно растеклась улыбка. Чертов Забини не мог появиться менее пафосно. Драко готов был поставить половину своих хранилищ на то, что он провел как минимум час перед гардеробом и еще час перед зеркалом, вылизывая «аристократичность» до уровня «превосходно».       Где бы ни появлялся его лучший друг, за ним повсюду тянулся шлейф развязной праздности и добродушного очарования. Блейз настолько врос в собственную маску, что сложно было сказать, где заканчивается его образ и начинается он сам. Однако это казалось привычной деформацией в кругу чистокровных магов, давно для себя решивших, что первична материя, а не дух.       Тем не менее преданность Блейза не имела границ: ни временных, ни территориальных. Блейз был первым, кто догадался о задании Драко, и единственным, кто остался рядом, когда Драко его провалил. Лучше всего Забини описывала одна фраза: ты никогда не узнаешь его настоящего, если он не позволит, а если позволит, ты не найдешь никого более преданного.       И если Малфой всегда был искренне рад видеть друга, то Лонгботтом, сидевший в кресле напротив, явно встревожился. Драко усмехнулся. Вражда, в которой они выросли, оставила в каждом из них неизгладимый след.       — Ну так что, ты теперь принял целибат?!       — Блейз, ты разве не в Италии? — вместо ответа расплылся в улыбке Малфой.       — Как я могу быть в Италии, когда мой друг заразился комплексом героя и намерен спасти магический мир посредством своей тощей задницы! — оскал Забини был совершенно беззлобен. Друг повалился на маленький диванчик с присущей ему грациозностью и, подняв вверх брови, ожидал словесного спарринга.       Тишину нарушил голос Невилла, который явно был не в восторге от бесцеремонного появления еще одного слизеринца.       — Забини.       Очевидно, на Блейза терпимость Лонгботтома растягивалась со скрипом. Невилл перевел взгляд на Малфоя и поднялся с кресла.       — В общем… Делай, что считаешь нужным, раз с Гермионой сработало… — Лонгботтом как-то замялся и, видимо, решив не пояснять, кивнул им обоим и вышел за дверь.       Драко расслабился в кресле. Всё-таки общение с гриффиндорцами, пожалуй, самая напряженная сторона его работы. За исключением, пожалуй, подавления иррациональной привязанности к одной маленькой буйной гри…       — Так значит Гре-е-ейнджер? — протянул Забини и нагло ухмыльнулся.       Малфой понимал, что ложь — а тем более ложь лучшему другу — станет черной кляксой на пергаменте его новой жизни. А если учесть его навыки коммуникации, статус бывшего Пожирателя Смерти и заляпанную репутацию, можно смело ставить два стула у его могилы. Больше не придут.       Но и сказать прямо другу о том, что он облажался как профессионал, но преуспел как врач, Драко не мог. Ограничиться полуправдой было выходом по-слизерински.       — Я лечу её.       Но… когда-то Блейз тоже был слизеринцем.       — Неужели, Малфой? И это никак не связано с тем, что ты сох по ней с третьего курса?       Драко бросило в жар.       Забини избрал неплохую тактику, но и он сам постыдился бы зваться Малфоем, если бы сдался так легко.       — Я не сох по ней с третьего курса, — деланно безразлично ответил Драко. — Мерлин… я вообще был еще ребенком.       Забини запрокинул голову и рассмеялся, словно в жизни не слышал ничего уморительней.       — Брось, Драко! Ты на четвертом курсе уже срывал цветы пуффендуйских фей.       — Срывал цве… Салазар. Забини, твоя манера изъясняться похожа на изнасилование настолько, что мне нестерпимо хочется вновь вернуться на пятилетнее очищение в Тибет.       Судя по ехидной улыбочке Блейза, Драко допустил в этой партии ошибку.       — А ты уже успел испачкаться?       Определенно допустил.       Малфой медленно выдохнул, уговаривая себя не проклинать лучшего друга за оскорбительную аллюзию.       — Даже не думай, Забини.       Блейз расслабился на диване и поднял руки в капитулирующем жесте.       — Надолго вы с Пэнс в Британии? — задал вопрос Драко, зная, что эта парочка, умудряющаяся до сих пор сочетать в себе трогательную заботу и неугасающую страсть, никогда не могла разделиться надолго на две самостоятельные составляющие. Впрочем, по этой же причине они не хотели пока добавлять третью составляющую в их брак.       — Пока не женим тебя, Златовласка, — ослепительно улыбнулся друг, зная, как Малфой ненавидит это прозвище.       Он получил его еще на пятом курсе, когда какая-то семикурсница, выходившая из его спальни после ночи, погладила Малфоя по волосам и поблагодарила «одаренную Златовласку». Сидевший на диване Забини поставил своей целью никогда не давать Драко забыть об этом.       И он справлялся.       — Могу предложить тебе переехать в мэнор, мама будет страшно рада. В конце концов, разве Отдел женитьбы Драко Малфоя не должен находиться в постоянной боевой готовности? — шутливо парировал Малфой, раскачиваясь на стуле.       Он любил подобные беседы с другом, на этом строилось всё их общение, начиная с первого курса.       — Полагаю, Нарцисса займется организацией свадьбы, а моя задача будет состоять в том, чтобы ты не налажал с выбором невесты. Она знает?       Руки Малфоя крепко стиснули подлокотники стула. Ему не нужно было знать, о ком говорит Блейз. И хотя они почти ни разу не обсуждали это вслух, друга нельзя было обмануть.       — Нет. И она не узнает.       Лицо Забини мгновенно стало серьезным, утратив прежнюю игривость.       — Ты должен сказать ей, это могло бы…       — Ты ни хрена не знаешь, Блейз.       — Ну конечно, Драко, — раздраженно процедил друг. — Скажи ей!       Малфой ощетинился. Это вообще его не касалось. Это нужно и можно было оставить в прошлом, и Драко не собирался это ворошить, но, похоже, у Блейза были свои планы.       — Я помог ей сейчас. Сделал то, на что не хватило сил тогда. Нет смысла к этому возвращаться.       — Смысл в том, что она будет знать, кому обязана своим спасением, — Блейз вскочил с дивана и направился к его столу.       Драко встал следом и, нервно развернувшись, остановился у зачарованного окна       — Пять лет в коме не спасение, Блейз! — практически выкрикнул он.       Шумный выдох сзади подсказал ему, что Забини, как и всегда, принимает его решения, даже если не считает их правильными.       Вот почему Блейз был его лучшим другом.       Никогда не осуждай. Просто будь рядом.       — Не защити ты её тогда, лежать ей в Мунго до конца дней, — гораздо тише добавил Блейз, и Малфоя передернуло, как передергивает человека, остановившегося за секунду до катастрофы, когда он еще может посмотреть ей в глаза, но уже точно, точно знает, что избежал её.       — Я сделал всё сейчас. Я её вытащил.       Это ведь оправдывало то, что происходило до? Или нет? Драко не знал, но это не было важно. Самым важным по-прежнему оставалось возвращение Грейнджер из чертогов её запутанного разума.       — Не-ет, Малфой, скажи, что ты этого не сделал, — голос Забини неожиданно задрожал, и Драко обернулся, чтобы увидеть, как друг сотрясается от хохота.       — Ты переспал с ней? — тон Блейза выражал сразу палитру эмоций: удивление, восторг, недоверие.       — Блять, о чём ты? Она не встает с чёртовой кровати, — Малфой не хотел озвучивать факты, которыми не гордился. Это было в его стиле — ну хоть что-то же должно оставаться неизменным?       Переспать с пациенткой — просто кощунство с точки зрения этики. Пусть даже у них случился ментальный секс: он значил не меньше. Всем известно, что возбуждение начинается в голове.       — Насколько я знаю, ей вставать и не обязательно, — Забини сдерживал смех изо всех сил, а Малфой лишь морщился в ответ на слишком неизящную шутку друга. — Что бы ты с ней ни сделал, это явно превышает то, что ты делал с другими пациентами. Что-то я не помню такой теплоты в твоих глазах, когда ты лечил Манчини на Сицилии. Хотя у старикашки был потенциал. Ты видел, как он…       Малфой содрогнулся.       — Умоляю, заткнись и не продолжай. Ещё немного твоих шуток, и мне самому понадобится ментальный целитель.       — Так что? Тебе удалось-таки схватить за золотой хвост свою редкую птицу?       Драко раздраженно выдохнул и серьезно посмотрел в глаза другу, надеясь, что он увидит, что самое время захлопнуть свой хренов болтливый рот.       — Вели-и-икий Салазар, ты сделал это! — присвистнул Блейз. — Не знаю, правда, что и как… но вижу по тебе.       — Ну сделал, — только и сказал Драко, напряженно кивнув. Он не собирался ничего скрывать от друга, но и делиться подробностями не стал бы. Никогда.       Забини ухмыльнулся.       — Так и знал. Ты выглядишь… — друг задумался, подбирая слова, — словно вернулся домой спустя годы странствий. Я рад за тебя, Малфой. И Мерлин, расскажи мне, где надо шлепнуть подпись, чтобы в случае, если я слечу с катушек, мне влепили аваду промеж глаз раньше, чем я попаду к тебе на лечение, ты, похотливый аристократишка.       Драко не удержался от смеха, и когда Блейз похлопал его по плечу с ехидной улыбкой, он и вправду почувствовал себя дома. Возможно, судьба уже опустила свой нефритовый жезл, которым знатно его покалечила.

***

      Когда Малфой вошел в палату к Грейнджер, там уже сидел Поттер. Впрочем, большая его часть лежала на кушетке: голова покоилась на ладонях Гермионы, которые он, в свою очередь, сжимал в руках.       Драко застыл в дверном проеме. Он не чувствовал неловкости. За время лечения Грейнджер он неоднократно видел героя и в слезах, и в отчаянии, и в абсолютно свинском алкогольном опьянении. Однако раньше Драко разделял чувства Поттера. Он переживал вместе с ним все её победы и поражения. И хотя Малфой скорее вернулся бы в Тибет, чем признался кому-то, что они с бывшим школьным врагом стоят по одну сторону надежды, это действительно было так.       Сейчас же Поттер был явно одинок в своей… печали? Горечи? Страхах?       Какого Мерлина вообще происходит опять с этим нытиком?       Драко бы закатил глаза, если бы не скорбное выражение лица Грейнджер. Она пыталась вырвать свои ладони, и Драко уже было хотел напомнить Поттеру о личном пространстве, необходимом для её выздоровления, но он, казалось, вспомнил об этом сам и, двинув головой, освободил её ладони.       Тут Гермиона подняла правую руку и коснулась вихров Гарри, аккуратно прочесывая тонкими пальцами темные пряди.       Стараясь ступать максимально бесшумно, Драко прошел к стулу неподалеку. Его наблюдения за её состоянием всегда были самыми неоднозначными часами дня. Он наслаждался её обществом. Казалось, даже воздух становился чище рядом с ней. Вся атмосфера словно уравновешивалась, и Драко замечал за собой, что гнетущие душу мысли никогда не посещали его в её присутствии. Всё чаще это были размышления о матери или счастливые детские воспоминания… иногда он даже позволял себе думать о будущем.       Теперь мысли о том, что могло бы быть, сменились на мысли о том, что будет. И их контраст ощущался потрясающе.       Драко заполнял привычный формуляр, состоящий в основном из стандартных вопросов о самочувствии пациента, когда услышал нервное бормотание.       Довольно быстро он осознал, что оно принадлежит Поттеру.       — …Миона, мне так жаль, жаль, жаль, мне очень жаль… Я и Рон…       Драко опустил голову, стараясь сконцентрироваться на формуляре и скрипе зачарованного пера. Уж слишком болезненно знакомо выглядел этот порыв Поттера. В конце концов, и Драко стоило бы склонить голову ей на ладони.       Однако у него будут еще тысячи дней для более подготовленной речи извинений. Он на это надеялся.       Конечно, если Грейнджер не прогонит его сломанной метлой.       Ведь… героиню войны явно ждут более яркие перспективы, чем все, что может предложить колдомедик из Мунго. С другой стороны, в своём сознании она явно была не против его компании, хотя он и…       Поток сознания прервал тихий и хриплый голос, от которого у Драко по всему телу поползли мурашки.       Он звучал совсем не так, как внутри ее головы.       Охрипшая, тусклая, как свет в коридорах слизеринских подземелий, уставшая от самой жизни нить её голоса прошивала нутро, латая прежде множившиеся трещины его страхов.       — Гар… ри…       Казалось бы, всего два слога, но Драко показалось, что все частицы в палате замерли, чтобы закружиться неудержимо вокруг восторга двух мужчин, наконец услышавших долгожданный звук. Ее голос. Голос той, перед которой они оба были виноваты до края. Той, что всегда отдавала, ничего не требуя взамен.       — Гермиона. — Поттер замер, едва произнеся имя: ладонь Грейнджер мягко накрыла его губы.       — Есть старая болгарская легенда… — Драко прислушивался изо всех сил. Ему почему-то казалось, что всё, что она сейчас скажет, останется с ним, даже когда на его могилу опустится последний цветок, — в ней говорится о том, что каждому человеку судьбой выдано три телеги с луком…       Она замолчала, словно воздуха не хватило. Словно она задыхалась. Драко видел, как ей непросто дается эта речь, но перебить её не решались ни он, ни Поттер.       — И как бы человек не противился, он не сможет закончить эту жизнь, не съев свои три телеги. Кто-то ест их маленькими ложками всю жизнь, а кто-то съедает все разом.       Исхудавшие бледные пальцы всё ещё прочесывали волосы Поттера, но глазами Грейнджер вдруг нашла Драко, словно говорила это и для него тоже.       — Мы свои телеги съели, и хватит с нас. Давай просто… жить.       Она не отводила серьезного взгляда от Малфоя, и он замер. Каждой клеточкой тела и разума.       Именно сейчас, в этом моменте, не существовало ни больничной палаты, ни Поттера, ни прошлого. Только шанс, который раскручивался волной облегчения между ним и Грейнджер.