Глава V

      Юй Цзыюань не свойственно для себя засыпает в нужные девять вечера — прогулка с Фэнмянем так утомила её! И ведь руки у неё дрожали, как у девчонки, когда она ему правду говорила, просила довериться, а ноги вот-вот бы подкосились, когда узнала о том, что он тоже испытывает боль. Цзыюань впервые видела будущего главу Юн Мэна без напускных улыбок, масок и вежливой скованности — он дал ей разглядеть свою душу, буквально нараспашку её обнажив. Конечно, в той жизни подобного и подавно не случалось. Родители сказали о помолвке, А-Юань скрывала торжественный взгляд за неискренним смущением, Фэнмянь даже не думал противиться воли отца.       И ведь ей казалось, что его всё устраивает.       Какой же ужасной эгоисткой она была! Нет, в этой жизни Юй Цзыюань такого точно не допустит.       — Что было, когда я ушла? — по пути на занятия как бы невзначай спрашивает Юй Сяомин, по загадочному виду подруги догадавшаяся, что что-то точно случилось.       Цансэ-саньжэнь увязывается за ними, идёт, прикрывая рот и зевая, словно не спала целую ночь. Цзыюань искоса на неё поглядывает и думает, что такое вполне возможно. По крайней мере, взгляд её серебристых глаз не такой сосредоточенный, так что ничего удивительного, если она слова мимо ушей пропускает.       — Ничего особенного, мы просто разошлись, — правдиво отвечает А-Юань, чувствуя, как в груди что-то покалывает от волнения. Действительно ничего стоящего внимания не случилось — по крайней мере, обсуждать это в такой обстановке нельзя.       — Братец Вэй споил меня «Улыбкой Императора», и я больше к ней не притронусь! — жалуется Цансэ, и Цзыюань вдруг понимает, почему её лицо кажется таким заспанным, — у нас на горе никогда не было алко…что… Алкоголя, вот! Мы пили воду из родника, а когда наступали холода, наставница спускалась в город, чтобы забрать детей, а ещё каждый раз находила нам новый колодец. Мы никогда не возвращались к старому, — это произносится уже тише, как сокровенная традиция, близкое к сердцу таинство, — может, потому что они находились рядом с внешним миром.       — Цансэ! Если учитель Лань услышит тебя, пощады не жди! Ты же ознакомлена с правилами?! Стесняюсь спросить, сколько вы нарушили этой ночью, — вскипает Юй Сяомин, то ли из-за зависти, то ли из-за гнева, — никому об этом не говори!       «Заботится, но по-своему» — довольно замечает Цзыюань и присоединяется к подруге:       — За нарушения наказывают ударами ферулами. Господин Вэй говорил, что это больно, так что не советую. Надеюсь, тебя не заметили?       — Ну-у, — Цансэ задумчиво смотрит в нежно-голубое небо, — братец Лань, если не слепой, должен был заметить.

***

      Когда Юй Цзыюань и Цзян Фэнмянь ушли выяснять отношения, Вэй Чанцзэ потянул Цансэ-саньжэнь в противоположную сторону от женской территории. Конечно, у девушки и мысли не возникло отказаться погулять чуть подольше. Как раз было полнолуние, из-за яркого света луны дорога, пропахшая сандалом, казалась совсем светлой, как при лучах тёплого солнца. Разумеется, никому не хотелось идти спать.       — Расскажи побольше о горах, — просит Чанцзэ, устремляя взгляд вдаль, к освещённым прилавкам за огромной Стеной Правил. Его интонация кажется такой беспечной и увлеченной, что Цансэ не сразу отвечает, впервые так наслаждаясь звучанием чьего-то голоса.       — Братец Вэй, я не знаю, что тебе ещё рассказать, — по-детски склоняя голову набок, садясь на мягкую траву и раскидывая руки в стороны, отвечает она, — мне больше не о чем тебе рассказывать…       Вэй Чанцзэ слегка нахмуривается, но взгляд его миндалевых глаз светлеет, когда он смотрит на чёрное небо, такое обыденное в своей мрачной утонченности и одновременно таящее множество загадок.       — Красивые звёзды сегодня, не так ли, сестрица Цансэ?       — Очень красивые, — легко соглашается девушка, переворачиваясь на спину. Чёрные локоны приятно покрывают собой зелёную траву, разметавшись во все стороны, но это сейчас не имеет значения, — ты единственный из всех моих друзей, кто называет меня сестрицей, — замечает она, с неким интересом разглядывая Чанцзэ.       — Отчего мне не называть тебя своей сестрой, если в конечном итоге всё сводится к тому, что мы все в какой-то степени родные по крови? Мой отец был учеником Баошань-саньжэнь, и если бы он не повстречал матушку, что уговорила его присоединиться к ордену Юн Мэн Цзян, я бы тоже рос с тобой в горах, — просто отвечает юноша, и крупицы лёгкой тоски скользят в его плавном голосе.       Цансэ-саньжэнь с неприкрытым удивлением ещё раз осматривается, в чертах Вэй Чанцзэ пытаясь найти что-то родное и близкое. То, что есть в каждом потомке ученика Баошань-саньжэнь, как и в них самих. Этот юноша был первым, кто принял её и был дружелюбен с ней; он же и поддерживал её рассказы о горах, ученичестве и проведенных годах, когда они вряд ли интересовали Юй Цзыюань и Юй Сяомин с Лань Цижэнем. Не по крови родные, но душевно близкие — наставница желала ей найти такого же человека на жизненном пути.       — Как здорово, что ты такой же, как я, — беспечно говорит Цансэ и наугад тыкает пальцем в небо, — а ты знаешь, что это за созвездие?       Вэй Чанцзэ, прищурившись, не находит его знакомым, и она продолжает:       — Вот видишь! Я считаю, что мы на этом обучении в Гу Су лишь напрасно теряем время! Где мне пригодится история того, что произошло много веков назад, а уж тем более — расчёты! Гораздо для меня сейчас было бы важнее знать, где какая звезда расположена, и как зовутся созвездия! Но всем кажется, что эта информация не нужна от слова совсем. А я думаю, что было бы неплохо расширить свой кругозор.       — Ты странная, Цансэ, — улыбаясь, отвечает ей Вэй Чанцзэ.       — Разве это плохо? — слегка нахмуривается она.       — Нет, конечно. Это великолепно — найти человека, мыслящего дальше дозволенных границ.       Они почти синхронно поднимаются с травы, не отводя взгляд друг от друга. Чанцзэ подаёт ей руку, и Цансэ с радостью ухватывается за неё, не замечая, на каком близком расстоянии находятся их тела. Соприкасаясь с его холодной рукой и дыша таким же ледяным воздухом, девушка чувствует новые эмоции — и не знает, как их выразить. От этих нахлынувших чувств захватывает дух.       Лань Цижэнь находит их, стоящих до непозволительности близко для людей, что знают друг друга всего ничего. Он ловит на себе дразнящий взгляд Цансэ-саньжэнь и привычно хмурится, после чего отдаляется от них неслышными шагами. Девушка победно вскидывает голову и проводит рукой по щеке Вэй Чанцзэ.       — Ах, какая прелесть в том, что мы можем вот так спокойно гулять вдвоём! — восклицает она и тут же переходит на шёпот, резко контрастирующий с недавним тоном, — давай не попадаться никому на глаза. Это как игра в прятки.       — Конечно, это и есть самые настоящие прятки, — утверждает Вэй Чанцзэ. Тут в его голову приходит замечательная идея: — давай сходим за «Улыбкой Императора»? Мне надо будет всего-то перелезть через эту стену, а тебе — постоять снаружи.       — Я тоже хочу лезть через стену! — как маленький ребенок, заявила Цансэ, — если ты думаешь, что я подведу тебя, могу сказать, что в горах тропы намного круче и выше, так что мне не раз приходилось лазить и на большие расстояния. Так мы и унести больше сможем.       Что-то безудержно-знакомое было в этой девушке для Вэй Чанцзэ, заставившее его с ней согласиться. Цансэ не врала — с легкостью вскарабкалась наравне с ним, задержавшись, чтобы просто посидеть на стене, впитывая в себя незримые лунные лучи — если посмотреть под правильным углом, то можно подумать, будто луна светит именно на её головой.       Они скрепляют своё обещание дружить при любых обстоятельствах клятвой на мизинцах, запивая его сладостным вином.

***

      — Должен был? — с неподдельным удивлением переспрашивает Цзыюань, — так он видел, или не видел?       — Если он до сих пор ничего не сказал, значит, не видел, — беспечно отмахивается Цансэ и радостно переступает порог класса, сталкиваясь взглядом, разумеется, с Вэй Чанцзэ и Цзян Фэнмянем.       Юй Цзыюань впервые испытывает крупицу беспокойства за Цансэ, и ей это определённо не нравится. Слишком яркое солнце не перекрыть дождливыми тучами, ведь даже сквозь них его лучи будут пробиваться к земле — истина, давно ясная всем. И если бы её как-то попросили охарактеризовать двумя словами Цансэ-саньжэнь, А-Юань, не задумываясь, назвала её солнечной девочкой.       — Поверить не могу, что ей всё так просто сходит с рук, — жалуется подруга, бессмысленно теребя рукав своего фиолетово-розового ханьфу, — я уверена, что Цансэ-саньжэнь пришла после девяти вечера!       — Не сказала бы… — отвечая на первую часть, Цзыюань кивает в сторону входящего в класс Лань Цижэня. Сяомин замирает, с интересом глядя на то, как второй господин Лань прожигающим взглядом смотрит на Цансэ, занимая своё место рядом с окном и ничего не говоря.       — Он очень недобро смотрит, — подмечает она, — как думаешь, ей что-нибудь будет?       — Если у него есть доказательства, — шепотом отвечает Цзыюань.       В такие минуты её скрытая от всех сторона безбожной авантюристки немного радуется тому, что отсутствие особо ярких воспоминаний о прошлой жизни даёт наслаждаться подобными моментами действительно в первый раз.       Когда третья госпожа Юй отходит от своей подруги, ненадолго, приготовить учебник, от неё не укрывается, как Цзинь Гуаншань что-то говорит предельно тихо на ухо Юй Сяомин. Её красивое лицо слегка мрачнеет, и она равнодушно пожимает плечами, что-то тихо отвечая. Сгорая от любопытства, Юй Цзыюань приближается быстрыми шагами к подруге, но та на удивление резко отвечает:       — Не сейчас.       Это вызывает ещё большее любопыство, но А-Юань покорно держится.

***

      Уроки проходят скучно до невозможности, и под конец дня возникает навязчивое желание вновь встретиться с юношами, попить чай и послушать их беседы. Юй Цзыюань лениво закрывает тетрадь с недописанными ответами на вопросы и выходит из своей комнаты, желая немного проветриться.       Когда они уже вернутся в Юн Мэн? Тоска по дому — не по Мэй Шани — разливается в груди странным и неожиданным теплом, хотя раньше отдавалась пронизывающим холодом. А сейчас — и улыбкой на лице. Цзыюань думает, что с этой искренней улыбкой она действительно привлекательна, следует улыбаться почаще.       Призраки прошлого — ещё не наступившего будущего — растворяются вместе с полуденным солнцем, вселяя веру в то, что все действительно хорошо.