Часть 1

### Кейл смеется. Зрелище редкое, слегка пошловатое (Альберу с трудом отводит потемневний взгляд с капли красной жидкости, стекающей по бледной шее хозяина. Выглядит порочным, – император одурманенно щурится, пытаясь найти в этой картине чужую, уже вошедшую в привычку, отстранённость. Он чувствовал как насмешливо лопаются последние нитки здравого смысла.) Кейлу откровенно плевать. Он видит — Альберу стал подобием фразы "Вижу цель, препятствий не наблюдается". Какие к черту препятствия? Он ведь Император. Кейл от этой пьяной мысли фыркает, понимая всю ее ошибочность. Альберу Кроссмана мог остановить лишь один человек. Лукавый пришур опускается на человека напротив и Кейл лениво тянет всего одну фразу, а Альберу уже вздрагивает. Красноволосый демон с чистыми карминовыми глазами, без капли той самой поволоки опьяненной дымки во взгляде, издает смешок. — Хочешь? Альберу Кроссмана останавливало только чужое желание. Кейлу весь этот фарс кажется уродливо смешным. Как в поломанном цирке без ведущего, в котором клоуна филигранно и медленно сжирал дрессированный казалось бы, лев. — Ну и ладно. Кейл устало вздыхает, не дождавшись чужого ответа, удовлетворившись немым яростным согласием, отразившемся разве только на смуглом лице имперской персоны. Надоедает. Кейл даже не знает почему. А Кроссман смотрит-смотрит-смотрит в чужие глаза, молчит. Не двигается последний час, документы отложенные на стол оказались забыты. Горький шоколад в чужом взгляде поглощал каждое изменение в Кейле. Голос. Хмурая складка у тонких красных губ. Иллюзия захмелевшего взгляда. Чужая скука. (Альберу Кроссман хотел оставить все это себе, никому не отдавать — самостоятельно пожирать, медленно, чтобы не подавится, чтобы он не заметил.) А Демону становится тошно. Личное утешение в тёплых руках мужчины он давно потерял. Осталось ли только слепое поклонение, вера, любовь? Нет, Кейл-Ким Рок Су не такой безумный ублюдок, но зато Его Величество да. Кейл, Ким Рок Су плевал на это с высокой башни. Чужое желание стало обыденностью, как и обыденным стала привычка отказывать человеку, который мог казнить его за измену Империи и его личному Солнцу. Солнце уже давно ушло за горизонт, остались только хладные черные пески, в которых безлико, безучастно погребенна чья-то судьба. (От всего этого нервно дрожали руки, спрятанные вопреки местному этикету, в карманах брюк. Холод поглощал медленно, явно наслаждаясь процессом, с извращённым желанием взирая на разбитую памятью тушку.) Кейл в красные нити и судьбу не верил. Альберу чужое желание уважал. Это не мешало им обоим желать потонуть в этой трясине запутанных чувств. Они оба помнили — когда все пошло под откос, терять было уже нечего. (В ночных пустынях жалобно завывали души погибшие, души очерненные, души потерянные.) Их души тоже там. Кейл равнодушно принимает этот факт, разлегшись вульгарно, – боже как ему стыдно, ага, – на диване. Ему даже не было интересно, понимает ли ситуацию сам император. Не-ет, как раз-таки Альберу понимает это гораздо больше и глубже, чем он сам. В конце концов именно этот златовласый принц со светлым, раскинувшимся над миром, небом в глазах был хозяином того злополучного места. Кейл закатывает глаза, дергая плечом в неприятном чувстве внезапной боли; император, уже не скрывающий своего истинного облика, тут же подскакивает вскрикнув что-то взволнованно обеспокоенное. Уже в этой заботе Хенитьюз чувствует неудобство. Дискомфорт, ставший привычкой каждого дня здесь. Мысли прерывает рука в перчатке, которая заставила бледного командующего обратить на Светило Империи внимание. — Что? Получается грубо, а на губы складываются в характерную ядом намазанную, усмешку. И это довольно забавно, еще забавнее только осознавать весь сюр его жизни здесь. Ведь на откровенное отторжение Альберу даже бровью не повел, лишь присел у его ног, глядя в его глаза с уныло нежной безнадежностью. Кейл привык, честно. Но в горле задушенно замирает единственное слово. “Сгинь„ Исчезни. Уйди. Перестань так смотреть. Кейл знает, одно его слово и все исполнится в жизнь в ту же секунду. Альберу бы поджал губы в забавном выражении уязвленности, а глаза мигом бы превратились в две бездонно пустые ямы. Слышался бы звук чего-то разбитого и невыносимо горького. Но... Он бы покорно встал; развязал тёмно-красную ленту вместо галстука в его костюме королевско-мрачном репертуаре; и не смея больше касаться бледной кожи, что ярким контрастом выражалась на императорской смуглой, завязал бы его, Кейла глаза и молча вышел бы. Не было бы даже слышно звука захлопнувшейся двери. Все, лишь бы.... Кейл стонет в вспышке внезапно разгоревшейся внутренней истерики. А Ал сидит и хмурит взгляд, не понимая и не зная о чем аловласый возлюбленный размышляет. Лишь бы Кейл был доволен. — Ты в порядке? — Ага. — Мне так не кажется. Кейл, я... — Вам кажется, Ваше Величество. С нажимом произносит, и Кроссман недостойно его персоне, отступает. Как же все это проблемно. Былая атмосфера близости безбожно рассыпалась. Альберу Кроссман начинает беспокоится. ### Раз. Два. Три. Четыре и семь сотен тысяч в итоге. Чхве Хан мертво-черными глазами застыв наблюдает. Труп тут, рядом и еще один у его ног. Такой одинокий, такой разбитый, такой... Такой жалкий. Кореец этой картине усмехается еле как – вспоминая что-то забавное словно, но не находит сил даже секунды удержать вылепленную насильно скупую улыбку. — План Ким Рок Су удался? Эрухабен появляется незаметно даже для своего полуживого состояния, Чхве Хан еле успевает параноидально схватиться за эфес меча, но быстро себя одёргивает. Успокаивает мыслью: "Не враг" и кивает еле заметно. Золотой дракон удовлетворяется и таким подтверждением, однако ни следа приятного, по-драконьему горделивого, удовлетворения от результатов и исполнения его эксперимента не было. Только тянущая в старом сердце тоска, сжирающая медленно, настойчиво, без расспросов. Мечник даже не поворачивает головы на схватившегося за сердце дракона. — Такова цена. И Эрухабен это понимает и надеется глупо что дети не узнают. Особенно Черный Дракон. Особенно семья Хенитьюзов Особенно... Эрухабен хмуро потирает напряжение в переносице, прерывая неоформившуюся мысль. Этот ублюдок такой несчастный. Чхве Хан будто слыша его, усмехается. В его голосе была слышна горькая поледеневшая резь, неприятно отдающая в чувствительных драконьих ушах. — Господин Кейл сам выбрал уйти, мы в любом случае не могли бы ему помешать. Он кивает. — ... Но это не объясняет, почему этот полукровный мудак-император пошел за ним не раздумывая. Кулаки сжимаются до боли, а Эрухабен старчески качает головой на давно зреющую ненавязчивую ненависть к правителю Роана – этот ребенок даже не понимал значения взглядов Кроссмана, который тот кидал на Кейла. Впрочем, это не его проблема. Тут намечается другая — политические разборки о смерти Имперского Светила и Героя Роан. Народ будет недоволен. А Эрухабен слишком стар для этого дерьма. Да и не в его компетенции все это. А ему... Дракон переводит взгляд на так и не сдвинувшегося с места Хана и молча фыркает. Им нужно принять мысль, что Кейл ушел. ### Этот мир похожий. Похожий, но совсем другой. Кейл кривится в легком отвращении внутри, но снаружи показывает лишь щадящую нежность и миролюбивость. Напротив аристократ (или как они в древней Японии назывались? Ему, впрочем, плевать) заливался соловьем о выгоде брака Аяки и его пузатого сына с сальным взглядом, не пропускающим ни одной юбки. Аято опускает взгляд на полупрозрачную горьковатую жидкость и вмиг жалеет, что это не бутылка хорошего вина. Ее хотя бы можно было бы разбить об морду этой свиньи. Но не в его стиле. Не в образе Главы Комиссии Ясиро. Кейл-Аято в сдерживаемой ярости подзывает его личную тень, приказывая разобраться. Взгляды сына той свиньи верно оскорбили его младшую сестру, пусть та и приняла то за простой дискомфорт. Кейл-Аято вздыхает. Непривычные чувства, остаток сущности прошлого владельца, что въелись в это тело намертво, все больше и больше завладевали им. Тома стоит за его спиной. — Господин, что вы планируете делать с браком Госпожи Аяки? — Все, что оттянет это событие на столько, сколько нужно Аяке для своего спокойствия. Лениво тянет он, не понимая к чему вопрос. — Неужто Тома влюбился в мою сестрицу? Кейл не видит, но усмехается - знает, блондин сейчас лицом сравнился с цветом помидора, но вопреки Тома простодушно рассмеялся, отчего Камисато напрягся. — Нет-нет, господин Кейл, это не так. — Наглец. — Прошу прощения за поведение, Господин Кейл. Кейл прикрывает фиалковые глаза, откидываясь на спинку стула. Это все так утомительно. Все поведение этого солнечного ублюдка было утомительным. ###