Нᴇᴨᴏᴧнᴏцᴇннᴏᴄᴛь.

*** И вот, я почувствовал свободу. Не столь важно сейчас, какая свобода имеется ввиду: свобода мысли, слова или тела. Я чувствовал свободу, летя с крыши многоэтажного дома прямиком на ночной, мокрый от непрекращающегося ливня, асфальт. Я чувствовал, как мои бинты ослабевают при таком потоке воздуха против моего тела. Я чувствовал всë. Но не эмоции. Среди них была всего лишь одна — пустота. Вся история моей жизни проносится перед глазами. Всë, что я помню — моя неполноценность. Проносясь по воздуху, стремительно падая вниз, прямиком в Обитель, что обещали мне все, кому я помогал, я вспоминал абсолютно всë. Оставил после себя я немало хорошего, да и, что уж греха таить, плохого тоже предостаточно лежит на моих плечах. Однако, смог бы я подметить, хорошего всë же больше — уж благодарность надо будет выразить Одасаку там, на Небесах, если я и вовсе там буду. Хотя. А есть ли что-то вообще после смерти? Или.. Пустота? Как она ощущается? Что-то вроде.. Ничего? Простая тьма с оглушительной тишиной? Хотя, о какой тьме и тишине может идти речь, ежели я и вовсе буду нежив. Неизведанное, но столь манящее чувство. Хотел бы я дальше продолжать вот так, как все нормальные люди, жить, да ненормальный я для такого слишком. Потому и лечу сейчас, приближаясь с каждой секундой всë ближе и ближе к твëрдой земле. Последние секунды моей жизни. Хм. Как странно. Вся моя жизнь проносится перед глазами. Быть может, есть у меня ещë пару минут, дабы окунуться в воспоминания с головой? Ну, начнëм по порядку. CHAPTER I: ДЕТСТВО. Я не совсем помню своë детство. Воспоминаний много, но вспомнить не могу ни одного. О, кажется, что-то на примете есть. Мне тогда было всего 4 года. Мои родители. Нет, отец. Мать умерла при родах, что я чëтко помню. Он всегда напоминал мне о моей ничтожности и бесполезности. Я всë помню, но то, как отец пытался избавиться от меня в первый раз мне запомнилось на всю жизнь. Пытаясь избавиться от меня более безобидным способом — оставить меня, маленького ребëнка, около какого-нибудь здания было весьма интересно, — я всегда находил путь назад. Чтобы он не делал, я всегда возвращался в целости и сохранности. Отец всегда был возмущëн моим столь поганым поведением, всегда был шокирован моими приходами назад, называя Дьяволом воплоти. Никогда я бы не смог забыть и то, как он водил меня по монастырям, изгоняя из меня Беса, что, якобы, поселился во мне. Смотря священнику в глаза, я мог довести его до ужаса одним лишь взглядом — я точно был проклят. Моë рождение было ошибкой — отец и сам так твердил. У них тогда не было в планах детей заводить, а зная и низкий процент беременности моей матери так и вовсе они не могли ожидать такого «подарочка». Я свалился им как снег на голову, правда, летом. Всë, что ни было рядом со мной — всë было плохим или быстро портилось. Не знаю, честно, совпадение это или нет, но в первые года моей жизни так и было. Я помню, как видел самого Сатану в глазах отца. Он был невероятно зол на меня, припомнить бы ещë, за что. Он кричал, бранился на меня четырëхлетнего, а я, несильно понимая смысл слов его, лишь пусто смотрел на него, сжимая в руках свою маленькую игрушку Морико . Сколько себя помню, Морико была со мной. Назвал я еë именем, что значит лес, не просто так — увидев впервые его с отцом, который в гневе отвëз меня далеко-далеко, я восхитился им. Будучи в лесу, я чувствовал спокойствие, умиротворение, но внутри до сих пор бушевала тихая тревога, подступающая к горлу. Тогда был туман. Туман был сильным, он не щадил никого, даже малые растеньица, что пытались свет белый увидеть, выжить бы ради. Растения всегда были мне заведомо неясны: росли, росли и росли да чего ради? В конце-концов они всë равно будут сорваны иль сгниют во мраке без воды. Но ведь то же самое можно и про людей сказать: зачем живут они, если всë равно умрут? Мне, как существу на пороге смерти, уж точно не понять данное. Я помню своë счастье, когда познакомился с мальчиком, который заметил меня, сидевшего одиноко на качелях, когда мне было 7 лет. Меня отец тогда ещë в школу отправил: не за знаниями, нет. Чтобы глаза я ему дома не мозолил. Я бывал на уроках только чтобы других разглядывать. Пришло моë разочарование, когда я понял, что они все «на одно лицо». Такие беззаботные, такие наивные, такие. Аргх, даже вспоминать противно стало. Они ничего не осознавали, ведя себя по-настоящему глупо. Я не мог их понять: мы слишком разные. Со второго класса я редко появлялся на занятиях, хотя сдавал все контрольные на «отлично». Из-за моей, уже на тот момент, смазливой внешности, учителя во мне видели Ангелочка. Подумаешь, ребëнок умнее других на пару классов вперëд. Подумаешь, редко в школе появляется. Подумаешь, нелюдимый и вовсе тихий для своего возраста — пройдëт. Ох, и как меня хвалили за мой тихий нрав. Ладно-ладно, каюсь, временами я был настолько безбашенным, что казалось, будто инстинкт самосохранения у меня и вовсе отсутствовал. Лазил по гаражам, сбегал с уроков через окна, воровал яблоки и сливы из садов соседей и каких-то ещë людей, а после бегал от хранителей правопорядка города. Как я мог забыть о том мальчике рассказать! Кодоку всегда был рядом со мной с того момента. Помогал мне сбегать с уроков, помогал пережидать грозу у него в саду, помогал со всем, чем вовсе мог. Паренëк был хороший, да умер рано он. Тогда я впервые почувствовал горечь от утраты близкого. Винили во всëм меня: тогда был сильный дождь, а я потащил его окунуться в озеро. Если бы не моя глупая идея, он мог бы быть жив. Я с ужасом наблюдал, как тело Кодоку, заплывшее слишком далеко, погружается в мутные воды водоëма. Я слышал его последний вздох, я слышал его последние слова, правда! Я не мог ему помочь. Попробовал бы помочь — канул бы в бездну за ним. Может, я того и заслуживал. Кто его знает. Следующее воспоминание — болезненное для меня. Если судить логически, то чем старше я становился, тем сильнее я страдал. Меня заставляли страдать. Нет. Я сам обрëк себя на эти му́ки рождением своим. В тот день одноклассники обозлились на меня за что-то: дети злые очень, знаю я ведь не понаслышке. Я всегда носил с собой Морико, почти с ней не расставаясь. В тот день еë разорвали. Эти ублюдки. Они разделались с ней так жестоко, как я не видел более в жизни своей. И тогда начал проявляться мой характер: я всегда был спокойным, но. Одно «но» обозначало всë: гнев, нестабильность, отсутствие контроля. Виновника сея торжества я забил до смерти единственным лишь острым циркулем — тогда была перемена перед уроком черчения. Я видел, как кровь брызгами останавливалась на моëм лице, руках, одежде. Я видел шокированные и испуганные лица других детей. Я слышал их вопли и крики самой жертвы. Не могу отрицать, что наслаждался ими: уж слишком мне было тогда хорошо. Дело замяли, по итогу, а меня перевели в совершенно другую школу в другом районе Токио — забыл сказать и о том, что родился и жил первое время я вовсе не в Йокогаме. Отец ещë более был вне себя от ярости за такой проступок, нет, преступление. Того пацана похоронили через несколько дней, кстати. Не знаю, правда, где его могила, но, думаю, там же, в Токио. Хе, а моя могила будет уже не в Токио, а в этом портовом городке, если и вовсе у меня будет она. Не думаю, что кто-то сочтëт важным хоронить суицидника. Хотя, зная уважение некоторых людей ко мне, к примеру, Ацу-куна или Акутагавы-куна, то похороны у меня будут точно. Интересно, будет ли в бешенстве Куникида-кун, когда вновь не обнаружит меня на рабочем месте этим утром? А какова будет его реакция на мой, истерзанный о нижние перегородки, балки и края крыш балконов, труп? Будет ли он в таком ужасе? Думаю, я всë же не был ему так безразличен. Как бы он не показывал своë раздражение ко мне, но он явно скрыто уважал меня, о чëм я слышал и от других сотрудников Агентства. Будет ли кто-то оплакивать мою смерть? Будет ли моя могила рядом с могилой Одасаку, там, под раскидистой плакучей ивой, ветви и листья которой всегда нежно щекотали мне макушку, когда я вновь стоял в паре метров от него. Следующее, что я смог вспомнить. Отец старался приучить меня к нанесению себе вреда, беря мою руку, в которой был маленький, но довольно острый ножичек, и поднося к другой моей руке. Нередко, когда я подвергался насилию с его стороны, я чувствовал облегчение. Его удары, что оставались на моëм теле заметными фиолетово-жëлтыми синяками и кровавыми гематомами. Со временем я научился принимать боль как должное. Я уже не плакал, а лишь широко улыбался при очередной пощëчине или пинку в живот. Да, через какое-то время я и сам начал причинять себе боль. Чтобы испытать то самое ОБЛЕГЧЕНИЕ. Каждый раз мне становилось легче, когда я наносил новые увечья на своë тело. Как бы случайно обжечься о кипящий чугунный чайник; не специально разбить колени в мясо, с восторгом наблюдая за тем, как кровь вытекает из содранной мною кожи; стирать костяшки рук в кровь до приятной жгучей боли; вновь глубоко прорезать кожу в попытках найти спокойствие и утешение. Друзей, с того инцидента, у меня так и не появилось. Как бы дело не замяли, по городку нашему, по школам разным, разнëсся слух обо мне — сумасшедший, агрессивный, бесконтрольный мальчишка лет десяти, Осаму Дазай, убивает своих одноклассников и глумится над ними. Ни над кем, кстати, я не глумился. Единожды было лишь, что я поставил на место кого-то, так как этот «кто-то» пересëк дозволенные ему границы. Из-за отсутствия друзей и какого-либо общения я и вовсе закрылся в себе. Мало кто хотел принимать к себе в друзья мальчика с растрëпанными волосами, пустыми глазами и бинтами на теле. Именно бинты всех и отталкивали. Бинты стали мне второй кожей слишком рано. Они защищали меня от непрошеных взоров, лишних прикосновений. Скрывали мою истинную, ранимую сущность. Всегда кто-то пытался сдëрнуть бинты с тела моего. Но никогда им этого не удавалось. Мальчуганы-задиры смеялись надо мной, называли «мумией», но они никогда так и не увидели моих шрамов и свежих увечий. Не смогли. Я бинты перетягивал туго, желая сделать себе кожу вторую, что у меня и получалось. Шершавая ткань эластичных медицинских бинтов поначалу неприятно скребла мою кожу, вызывая лëгкий зуд, но со временем я привык. Когда мне было 13 лет, я впервые поддался влиянию дворовых старших парней, которые часто потягивали тонкие, явно украденные, сигареты. Меня нередко не пускали домой или выгоняли, потому я шатался по улицам, погружëнный в свои размышления. Помню тогда эти ребята помогли мне отогнать от меня бешеных псов, а после угостили одной сигаретой и любезно научили курить. Я мало когда мог спокойно покурить, но со временем научился безнаказанно и скрытно воровать у отца по одной-две сигарете. Особый вид развлечения и утешения тоже доставлял немалую эйфорию, успокаивая меня после ссор с отцом. В те же годы моего детства я впервые почувствовал, что такое отвращение к себе. Отец начал много пить, видимо, от отчаяния. Как же тут не отчаиваться, когда у тебя сын ненормальный. Мне стало ещë более противно и страшно возвращаться домой, зная, что там будут собутыльники отца. Как-то, когда я вернулся с улицы, один из его «друзей» зажал меня в и без того узком проходе коридора, пытаясь облапать меня, чего у него не вышло, из-за наличия на моëм теле бинтов. До ужаса противный и хриплый, даже поросячий, смех ещë двух людей с кухни звучал отдалëнно в моей детской голове. Мои мысли были забиты страхом, что гудел у меня в ушах, доводя до белого каления. Мужчина средних лет мерзко и грязно целовал меня, держа мою челюсть своими липкими от алкоголя или чего-то ещë пальцами. От него несло перегаром, что точно я помню. Его неприятные черты лица казались мне ужасающей гримасой монстра в тот момент, но я понимал, что если закричу, то станет ещë хуже. Правда, не помню я лица его. Как будто это и не человек был вовсе. Я не помню ничего, кроме его прикосновений. В ту ночь я затыкал себе подушкой рот, лëжа на потрëпанном диване в гостиной, пока тот мужчина втрахивал меня в этот же самый диван. Столько слëз я ещë никогда не проливал. Я чувствовал, как всë внутри пылает огнëм, как мои ягодицы жгло от шлепков. На моëм теле надолго остались отметины о той ночи. Даже фрагмент помню, хах.. *** – Не трогайте меня! – я лежал животом вниз, пока с меня срывали одежду. Слабеньким голоском я умолял незнакомца не делать этого со мной. Его мерзкие руки трогали меня везде, оставляя после себя неприятный осадок. – Заткнись, чудовище. Мало тебе было того удара? Ну, значит, сейчас ещë получишь, шавка! Мужчина схватил свой ремень из брюк с пола и хлыстал меня по спине, образовывая на ней красные жгучие полосы, будто огнëм опалëнные. Спину, ягодицы и, местами, ноги обжигало нетерпимой болью, от которой хотелось кричать. Кричать. Кричать. Кричать. Я не мог кричать. Мой ещë не сломавшийся голосок был сорван, а глотку от хрипа неимоверно сильно сводило. Глаза сами собой открыться не могли: они будто пересохли, хотя хрустальные слëзы лились из них ручьëм. Нос неприятно щипало от плача, а язык будто онемел, не давая и слова лишнего мне сказать. Тот мужчина, хорошенько выпоров меня, наконец стянул с меня низ моей одежды полностью, открывая вид на мои худощавые ноги, в некоторых местах перевязанные бинтами. Он будто с отвращением смотрел на моë никчëмное мелкое тельце – я не видел этого, но ощущал сполна. *** Я не помнил, что было дальше, но оно и ясно – сидеть на своей заднице не мог я ещë несколько дней, а последующие недели меня мучили лишь отметины от кожаного тяжëлого ремня на моëм теле. Того ублюдка, кстати, я более и не видел у нас дома. Нет. У него дома. Это дом моего отца, но не мой дом. У меня нет дома, но он пускает меня сюда. Часто создаëтся ощущение, будто я и вовсе ему не родной. Хотя, быть может, так оно и есть? Отец время от времени упоминал о моей матери, что она была той ещë «распутницей». У него долгое время, да и сейчас, есть вопросы о том, кто всë же мой отец, если не он. Я и вовсе в наше родство не верил – до боли мы разные были, и по внешности, и по характеру. Последним воспоминанием в моëм «детстве» стала потеря отца. Вот так резко я потерял последнюю надежду на более-менее нормальную жизнь. Я помнил, что это было в ночь моего дня рождения. Он был пьян, но тут явно было дело не только в алкоголе. Психотропные вещества. Именно они стали следствием сей жизни его. Сейчас я, конечно, не вспомню, когда отец начал увлекаться психоделиками, однако в последние месяцы его жизни он нередко возвращался домой «под кайфом». С появлением зависимости в его жизни он стал куда более агрессивным. Насилие в мою сторону участилось. Даже не насилие. Пытки. Он делал мне больно разными способами и постоянно. Я ненавижу боль, и это только из-за тебя, отец. Ему было, казалось, очень весело: прижигал мне кожу чем-то огненно-горячим, пока он придавливал меня своим увесистым телом в кровать; хватал за волосы и тянул мою голову в ванну с ледяной водой, заставляя захлëбываться; выгонял из дома в особенно морозную погоду; угрожал мне своим самоубийством, что стало отправной точкой. Из-за переходного возраста мои приоритеты и устойчивые принципы пошатнулись, а психика при жизни такой и вовсе дала сбой. Я наблюдал, как в последние недели его жизни у него едет крыша, но ничего не делал. Намеренно. ..Намеренно....? Намеренно. Совершенно точно намеренно. Мне нравилось, как кричал отец при виде очередных галлюцинаций, я забавлялся, когда он начинал шарахаться любого малейшего шума. Я специально действовал ему на нервы, делая ситуацию с его психикой ещë хуже. И вот: мне 14 лет. Мы с отцом перебрались в Йокогаму совсем недавно из-за его спонтанного решения. Как неприятно осознавать, что у меня и детства, как такового, не было. Я вырос слишком рано. Всю свою жизнь я чувствовал себя каким-то.. неполноценным. У меня не было ни смысла жизни, ни стимула жить вовсе. Застав смерть отца, что произошла внезапно – он неудачно поскользнулся на чëм-то и упал, ударившись виском об угол стола, – я и вовсе перестал знать себя как человека. Я понимал, что меня привлекут к смерти отца, так ещë и обвинят, ведь свидетелей не было. Понимая это, я сбежал. Сбежал. Я бродил днями-ночами по пустынным улицам портового городка, не зная, куда себя мне деть. Денег на самую бедную жизнь у меня и в целом не было, а такого оборванца, как я, никто на работу бы не принял. Блуждая по улицам, по трущобам, ночуя около реки и подобных мест, я всë более задумывался, а надо ли мне это – жить? Я сам не заметил, как дошëл до какого-то небольшого домика. При себе у меня был лишь небольшой заточенный ножик, чтобы от бродячих псов отбиваться. В то утро я и принял решение о конце своей жизни. В то утро я попытался заколоть себя ножом, но в итоге потерял сознание на крыльце дома незнакомца, истекая кровью. CHAPTER II: ОСОЗНАННЫЙ ВОЗРАСТ. Я помню свет. Я помню, как откуда-то рядом доносилось пение птиц, но это было, в то же время, очень далеко. Голова гудела и разваливалась на части, тело болело от продолжительной ходьбы и скитаний, а где-то в районе живота и вовсе жгло огнëм. Я понимал, что я жив. Жив. Я живой. Я жив телом, но явно не мыслями. Веки казались мне свинцовыми, открыть их было нереально тяжело, будто на них держалось какое-то сооружение, что было до боли тяжëлым. С трудом прозрев, я удивился, увидев, что я вовсе не на улице – очнулся я в доме. В доме незнакомца. И этот незнакомец неотрывно глядел на меня, пытаясь понять, что со мной не так. Ох, как же я тогда противился каше, которой он пытался меня накормить, помощи, которую он предлагал, как я всячески угрожал ему. Помню все наши вечера, как мы смогли поладить. И то, как дал ему прозвище. Прозвище, которое он сначала ненавидел. Одасаку. О. Д. А. С. А. К. У. В воспоминания всплыла та ночь, когда я попал в Портовую мафию. Случайно, правда. Импульсивность и поиск адреналина и смысла жизни делали своë дело – я был готов согласиться на всë ради последнего. Никогда не винил Огая за то, как он со мной обходился – он пользовался моим умом в своих целях, хотя и помогал мне. 15 лет. Не особо осознанный возраст, хотя об этом ли мне говорить? Я редко выполнял какие-либо задания от Мори-сана, который только как год стал Боссом Портовой мафии. Помню, люди из организации занимались самоуправством, не признавали Мори-сана как нового лидера, но он действительно стремился к лучшему будущему. В моей былой юности на одном из заданий я и встретился с человеком, что тоже изменил всю мою жизнь с ног до головы. Совсем малый по росту пацан-одногодка с огненно-рыжими короткими волосами и дерзким взглядом голубых, словно Японское море, глаз. Чуя Накахара. Человек, не веривший в свою человечность из-за предубеждений его «товарищей» и других людей, с которыми он был связан. Я не верил тогда, да и сейчас не особо верю, что смог встретить кого-то, кто так сильно может меня понять. Кого-то, кто так сильно похож на меня самого. Его появление было словно ещë одной главой моей уродливой жизни. Даже, когда мы всегда дрались и спорили по пустякам, мы всегда залечивали раны друг друга. Я ненавидел прикосновения из-за психологической травмы, Чуя ненавидит кому-либо доверять, но именно это мы позволяли друг другу, хотя и боялись ошпариться предательством и болью прошлого. Тогда было не больно. 16 лет. Мне приходилось взрослеть очень рано. Проблем становилось больше, отношения с людьми ужасно быстро портились. Мыслей в голове было настолько много, что сутками я не мог спать. На задания от Мори-сана я нередко являлся под воздействием каких-либо психотропных веществ, кои и вовсе, по уставу Мафии, были запрещены. В ход шло всë: мефедрон, амфетамин, героин. Бывало даже пробовал крокодил, но побоялся побочных эффектов, о коих поговаривали в особо тëмных районах Йокогамы. Я принимал всë, лишь бы не уснуть в самый разгар битвы. Марафоны. Я устраивал их длиной в целые недели.. Сколько? Да и сам я не помню. Много. Иногда мне казалось, что это зависимость, пока я окончательно с этого не слез. Я не знаю, как я не умирал тогда. Либо мой организм был слишком стойким, либо дозы было недостаточно много, чтобы отойти на тот свет. Хотя, нет. Я умирал. Каждую ночь. Каждую минуту. Каждую секунду. Каждое мгновение в моем сердце будто просверливали сотни, если не тысячи, мелких отверстий, заставляя всë тепло и кровь выливаться из него, оставляя только кромешную тьму и пустоту в нëм. Я ненавидел свои мысли. Попыток самоубийства было так много, что я начинал считать это привычкой. Традицией. Я навлекал на себя смерть всеми способами, но меня всегда спасали. Я помню, как после очередной попытки суицида впервые ощутил на себе все прелести панической атаки. Я едва мог дышать, грудную клетку будто сдавливало железными прутьями, а после рвало на части, вызывая неприятное жжение и боль. Слëзы лились по моим щекам безостановочно, хотя я думал, что эта способность была давно мною утеряна. Слëзы мои были горячими, будто огнëм жгли бледную кожу моих впалых худых щëк. Руки неистово дрожали, не давая сделать очередной глубокий порез на своëм израненном запястье. Мои глаза почти закрывались от усталости и того, насколько сильно у меня дëргался глаз от нервов. Подобного страха я не испытывал, казалось бы, никогда. Всë вокруг меня будто было нереальным – я осматривал большой тëмный контейнер, в котором жил, и не мог поверить в то, что это всë существует на самом деле. Руки не слушались, до немого ужаса холодели кончики пальцев, а взгляд мой всë так же продолжал судорожно охватывать пространство. С того момента подобные случаи стали чаще, но и переживать их стало легче благодаря алкоголю. Крепким виски и коньком я заполнял пустоту внутри себя едва не до беспамятства. Наверное, именно из-за своего подросткового периода я научился пить. Будучи шестнадцатилетним парнем, я нередко возвращался «домой» в стельку пьяным или оказывался у кого-то из случайных девушек дома или в отеле. Уже в мои 17 лет Мори-сан начал давить на меня с тем, что я обязан стать следующим боссом Портовой мафии. Постоянно убегая от этого вопроса, я проводил всë больше времени с Анго и Одасаку, выпивая вместе и разговаривая обо всëм и ни о чëм. Именно в блаженные дни пятницы, когда мы собирались вместе в «Люпине», я, казалось, чувствовал себя по-настоящему счастливым и умиротворëнным. Сакагучи часто был занят работой, поэтому не всегда присоединялся к нам с Одой. Сакуноскэ был.. весьма хорошим парнем. Он научил меня многому, за что я по сей час благодарен ему. Он вытащил меня из объятий смерти, укрыв своими. Я чувствовал себя в безопасности рядом с Одасаку. И, в один момент.. Всë пропало. 18 лет. Казалось бы, только недавно отметил совершеннолетие в кругу хороших товарищей в лице Анго и Оды.. Жизнь вновь начала идти под откос. Обстановка с преступной организацией «Мимик» накалялась всë больше с каждым днëм. Из-за количества работы уже даже и я спать почти перестал. Когда на поле боя отправили Одасаку, всего-то не очень способного, слабого, по меркам Мафии, подчинëнного, я был в чистом гневе и негодовании. На столь опасное задание должны были отправлять именно Исполнительный Комитет, но.. Но не его. Сакуноскэ, хоть и обладал достойной способностью, но имел малый опыт в убийствах за те последние несколько лет, что он не убивал. Я помню, как я не успел. Не успел спасти его, оттолкнуть. Помню, как он уходил от меня на моих же руках, что по локоть были в чужой крови. Моë сердце будто вновь разбилось на части, оно сломалось, словно незначительная стеклянная тарелка во время семейной ссоры. Я не замечал ничего, кроме лица Оды. Я пытался запомнить всë в нëм, но так же легко и забыл после, не в силах страдать так сильно. Я винил себя за то, что больше не помню его синих, словно сапфир, глаз, в которых я всегда находил небывалое спокойствие. Я винил себя за то, что забыл тепло его объятий и случайных прикосновений, которыми он одаривал меня в особо тяжëлые времена. Я больше не мог вспомнить его ласковый и нежный смех, который был слышен, когда он смеялся с моих немногих забавных рассказов с миссий. Я не мог больше его вспомнить. ОН УШËЛ. Я понимал, что его больше нет. Больше нет и нас. Есть только я. Только я один. Он был для меня всем миром, Солнцем в Солнечной системе, которое спонтанно погасло. Помню, что больше не вышел на работу тогда, да и в своëм родном контейнере не появился ни разу после. Я больше не мог плакать. Бессонница, словно неподъëмный груз, навалилась на моë тело, заставляя идти дальше сквозь оковы страданий и боли, кои не отпускают меня из своих уз. Я предал их всех, не взирая на свои многочисленные обещания об обратном. Я скрылся от глаз всего живого, желая забыться. Утопая в алкоголе в различных барах Йокогамы, я старался забыть своë прошлого и себя самого. Я потерял свою личность, я стал другим. Мне казалось, будто на моë лицо наползла злая и лживая маска, которую я так и не смог снять, как бы ни пытался. Это было моим проклятием на века. Я больше не узнавал своего лица в отражении воды или витрин различных магазинов. Реальность стала для меня совершенно иной. Чужой. Но.. такой родной..? Будто я попал в вечный сон, где от моих действий более ничего не зависит, но страдать больше всех приходится именно мне. Было обидно. Скитаясь по пустынным улицам давно уж незнакомого и неродного города, я ощущал злость и обиду, видя счастливых людей, у которых всë мирно и хорошо сложилось в жизни. Я не мог находиться в обществе, где часто прогуливались милые парочки. Эти любовь, счастье, нежности.. Это всë со временем начало убивать меня всë больше, заставляя всë меньше появляться в людных местах. Я ненавидел людей. Они были мне противны. Но больше всех людей на этой планете был себе противен я сам. Свой юбилей – 20 лет – я провëл в компании дешëвого ликëра и уличных котов. Я уже знал, что в жизни большего ждать мне не стоит. Большую часть денег, если не все, я спускал на алкоголь в разных барах, на съëмные номера в дешëвых и отдалëнных от Йокогамы отелях и на какую-никакую еду. Жизнь шла своим чередом, я вполне привык часто оказываться на улице. Попытки самоубийства не стали реже, но и чаще тоже не стали – денег едва хватало на обычное существование, что говорить о каких-либо приспособлениях для успешного суицида? На тот момент моим максимумом были попытки утопления в Цуруми, вскрытие вен или вовсе передоз какими-то дешëвыми таблетками, от которых после я мучился не от подходящей смерти, а подходящей к горлу тошноты. Мыслей было не меньше. Очень много было душевных криков в пустоту на заброшенных местах или около реки в тенистом месте. Я часто приходил на могилу к Одасаку, даже, порой, ночевал там, на сырой земле, часто под проливным дождëм. И всë же, мои до боли пустые монологи помогли мне дожить до этого столь прекрасного момента, в котором я всë это и вспоминаю. Помню, что пришëл к выводу, что мне нужна работа. Даже самая простая. Может.. Курьер, официант, уборщик. Где-то, где меня не будут знать как жестокого мафиози. Надо было уже оклематься и выйти из тени занавеса портового городка, так как я был уверен, что меня уже никто не додумается искать. Встретившись с одним моим весьма хорошим знакомым в довольно уютном, выполненном в японском традиционном стиле кафе и получив от него дельный совет по поводу работы, я решил не думать так долго. Всë же, мне ещë нужны деньги на хоть какое-то существование, даже если в этом не было смысла. Нужен был новый коллектив, чтобы отпустить прошлое и бывшего себя. Нужно было забыться. И на следующий день мои ноги понесли меня в указанное место, надеясь, чтобы мне стало хотя бы чуточку лучше.. CHAPTER III: ВЗРОСЛЫЙ. Приняли меня не так радушно, как хотелось бы. Вероятно из-за того, что по виду я походил на какого-то сумасшедшего или легкомысленного суицидника, которым я, отчасти, и был. Что же, хорошо. Буду играть для них такого же легкомысленного шута, коим меня сейчас видят. Как-никак, это мне подходит. Первые дни в Вооружённом Детективном агентстве – месте, куда меня успешно приняли – прошли весьма нудно, но незаметно. Я успел познакомиться с основной частью этой организации, находя людей здесь таких разных, но похожих. Всë же, у каждого из них была своя история, свои травмы, мысли и переживания.. А я..? А я – шут. Просто шут, играющий на публику смеха ради, не имеющего проблем и поводов для переживаний. Люди там были замечательные. Юкичи Фукудзава-сан – директор агентства. Вечно хмурый, напряжëнный мужчина средних лет. Несмотря на всю его наружную стойкость, я частенько вижу его, подкармливающего бездомных котов. Акико Йосано-сан – доктор. Где-то я слышал еë имя.. Вроде как, Мори-сан еë упоминал украдкой. Эдогава Ранпо-сан, великий детектив без способности, но с прекрасной интуицией и искренне поражающим интеллектом. Миядзава Кенджи-кун, деревенский мальчишка лет двенадцати на вид. Как мне довелось услыхать, его взяли из-за сильной способности и после одной ситуации у него на малой родине. И, наконец, Доппо Куникида-кун – идеалист, перфекционист, бывший учитель, заместитель директора и просто мой напарник. Когда я только проходил свой вступительный экзамен, мне показалось, что он похож на кого-то очень знакомого мне.. Его спокойный характер, устойчивые принципы, забота о детях и множество всего другого.. Черт. Нет. Такого быть не может.. НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ. ТОЛЬКО НЕ.. О Д А С А К У Почему он, черт возьми, так похож на него? Почему.. Помню, когда обнаружил ещë больше сходств его с Одасаку, мне хотелось вырвать себе сердце и кричать во всю глотку, забившись в углу какой-либо пустынной комнаты, чтобы меня не нашли. Чтобы не увидели моей слабости. Чтобы не сделали мне больно. Я действительно не хотел, чтобы мне было больно. Больше не хотел. Мне хватило боли за эти долгие двадцать лет страданий и простого бытия. Я стал всë чаще бояться рискованных ситуаций, стал бояться всего, что могло сделать мне больно – физически иль морально уже не важно. Мне казалось, что в моëм сердце окончательно пробили дыру, оставив там непроглядную чëрную пустоту. Я уже не понимал своих эмоций и чувств. Я не понимал себя и других людей. Я стал чаще задумываться о бытие людей, зачем я вообще существую. Всë дошло до того, что со временем я начал чувствовать вину за то, что существую. Где-то в глубине души я жалел себя, как маленького ребëнка, что постоянно презирал в других людях. Мне казалось неправильным само моë существование и все мои действия. Незаметно для меня прошëл первый год работы в этом чудном месте с такими разными людьми. Для меня они стали чем-то наподобие семьи. Не той семьи, которая поддерживала, была всегда за тебя, заботилась. Не та семья, где все друг другу помогают. А именно семья, где даже сами их члены не знают друг друга хотя бы наполовину. Та семья, где надо скрывать свои истинный нрав, если не хочешь недопонимания, проблем и выговоров. Та семья, которую связывает лишь одно это слово «семья». Да, они были по-своему хороши. Они умели работать в коллективе и нагрузка распределялась более-менее равномерно. Но я не знал их, как и они не знали меня. После ухода из тëмной организации моë состояние не улучшилось. Я всë также гасил любое, даже самое мельчайшее горе алкоголем. Бывали и сексуальные связи с какими-то девушками, чтобы банально забыться. Одиночество перестало быть моим врагом, да и другом не стало. Я сам стал тем, кого боялся раньше. Мне было мерзко от самого себя. Люди всегда пытались любым способом прикоснуться ко мне, делая комплименты моей внешности и такой «прекрасной» модельной фигуре. Наружно я воспринимал это спокойно со своим уже приевшимся шармом, отвечая остроумно и делая собеседнику ответный комплимент. Но в глубине души я хотел рвать и метать от чувства столь ужасных воспоминаний о том насилии, которое надо мной совершалось неоднократно. Почему они все не могли отвязаться от меня? Почему они просто не могли игнорировать моë существование? Почему они так стремятся прикоснуться ко мне? Мне казалось, что даже я этого не пойму. Кое-как я дожил до своего двадцати двух летия. Попытки убить себя не прекращались ни на один день. Я желал чувствовать хоть что-то, хотя давно утратил способность к этому. Я ощущал себя шутом, который запутался в своих же масках. Да. Впрочем, я и есть шут. Шут, который умеет только смешить и раздражать публику. Ужасно. Хочется рвать на себе кожу, вскрывать еë, царапать, лишь бы докопаться до той самой истины. А была ли во мне вовсе истинная сущность? На такой вопрос, увы, я сам ответа не сознаю. Я много наблюдал за другими людьми. Они все такие.. беззаботные? Да, у каждого из них есть свои проблемы, но они выглядят такими живыми. Такими целеустремлёнными. Аж тошно. Меня давно стало воротить от людей. Своей излишней эмоциональностью они пугают и вводят меня в ступор. И вот – я вновь пытаюсь покончить с собой, скинувшись в канал городской реки. Надеюсь, что в этот раз у меня точно получится умереть или хотя бы загреметь в долгосрочную кому, но.. Меня вновь спасли. Мальчишка, явно младше меня, в потрëпанной одежде с белокурыми растрëпанными и черт знает как обрезанными волосами удивлëнно и наивно смотрел на меня своими невинными и добрыми глазами. Ох, никак забыть не могу его взгляд, когда я упомянул, что пытался совершить самоубийство. Такой неумëха был. Хотя, я сразу заметил, что в нëм что-то не так. Со времëн моего бытия в мафии у меня хорошо намëтан глаз на эсперов. В этот раз я тоже не ошибся. Жизнь будто со временем начала налаживаться. По крайней мере в обществе точно. У меня вновь появился ученик – Ацуши Накаджима. Славный парнишка, который будто как-то эмоционально сплотил наше Агентство. Зато моë ментальное здоровье лучше не становилось. Я всë чаще забывался в барах, пропадал с работы и пытался умереть, зная, что обо мне беспокоится хотя бы один человек – Ацуши. С тех пор, как стал я ему наставником, он сильно переживал и цеплялся за меня. Жаль, не того человека ты выбрал, Тигрëнок. Конфликты между организациями назревали всë чаще, добавляя в мою жизнь ещë больше стресса и ответственности. Мои попытки суицида стали реже. В голове всегда была лишь одна мысль: «Они не справятся без меня» И я знал, что это было так. В переговорах между организациями я всегда занимал важное место, так как мои стратегии и связи считались полезными и нужными. В разных битвах против эсперов я тоже был полезен своей способностью. Вот только сам я своей значимости не видел. Я не считал себя даже человеком, что уж говорить о какой-либо ценности в обществе? Всегда я пытался как-то переварить слова других людей в мою сторону. Большая часть этих слов была восхищением и комплиментами, однако все эти слова впоследствии смешивались с бушующим во мне океаном ужасных мыслей, комплексов и личных терзаний, превращая их в то же огненное месиво, как и всë остальное во мне. С течением времени я начал ощущать, что буквально гнию изнутри. Маска шута действительно налезла на меня так, что еë не снять. Нет. Я снял еë. Но чего мне это стоило? Пустого безликого «я», которое не сознаëт человеческого облика? Я меняю маски постоянно, но когда снимаю насовсем вижу в зеркале только что-то размытое. Что-то бледное. Что-то жалкое. Что-то нечеловеческое. Нечто неполноценное и ужасное смотрит на меня по ту сторону зеркала. Очи пустые, блеклые, неузнаваемые. Оттенок кожи неестественно бледный, почти серый. Мышцы лица не изображают ни малейшей эмоции, будто полностью атрофировались. Я не мог посмотреть на самого себя ни долей секунды больше, поэтому сразу же изображал энтузиазм и притворное озорство на лице, проходя мимо несносного отражения взаперти стекла. Конечно, бывали моменты, когда казалось, что я выбрался из всего этого и наконец чувствую себя человеком, хотя после такого все мои проблемы с психикой оборачивались против меня в новом свете, сокрушая с ног полностью. Перепады настроения, смешанные чувства к людям, постоянное одиночество. Всë это забывалось работой в те дни, ибо именно она стояла в приоритете, а не моë здоровье. Я уже давно убедился, что никому и дела не будет до моей смерти. Я сомневаюсь, что кто-то вообще захочет организовать похороны для такого человека, как я. Просто где-то закопают и оставят гнить, но в этот раз уже в земле, где «моë» тело будет медленно разлагаться, а разные паразиты будут его поедать, делая меня хоть немного полезным для этого мира. Мне казалось, что я полностью выбился из сил, чтобы взаимодействовать с людьми. Я вновь чаще работал один, даже почти ни с кем не контактировал. Ситуация между разными организациями то налаживалась, то вновь становилась хуже. Особенно нестабильным дело стало, когда появился странный человек славянской внешности. ДОСТОЕВСКИЙ ФËДОР. Я сразу заметил, что было в нас что-то схожее. Отчаяние? Безысходность? Погоня за полной свободой? Преследование своей цели? Нет. Нет, нет, нет. Вероятно.. Непонимание сей сущности людской. В этом мы и были схожи сильно. Он был словно моим истинным отражением в виде порока за все мои грехи при скудной стадной жизни. И ко мне он явился то ли как единомышленник, то ли как сам Бог, то ли как такой же опечаленный скукой человек, как и я. Фëдор казался божественно правдивым. Хорошо, что в Бога я не верил. Мне и других забот хватало, а на веру в кого-то уж тем более не было сил. Достоевский стал всë чаще мешать нашим делам в Агентстве, Портовой мафии, даже Гильдии он навредил. Он был до ужаса хитрым и таким же умным, как и я. Мы были с ним на одном уровне по интеллекту. И это было интересно. Не всегда выдаëтся такая возможность, увидеть сильно похожего на тебя человека. И всë же я чувствовал, что даже от него исходит скрытые презрение и ненависть ко мне. Такие же, которые испытывал и я к нему. Ужасно было видеть во многом свою копию. Мы не могли одолеть друг друга, ибо каждый раз оказывались на шаг впереди друг друга, так никуда и не придя. У каждого из нас были свои секреты и мотивы, но сам Фёдор был как открытая книга для меня. Он тоже страдал. Он видел, как страдают многие эсперы от своих способностей, поэтому хотел «спасти», «уберечь» их от этой участи, истребив их. Он ведь и сам страдал, ибо способность у него была набожная. Преступление, которое несëт за собой наказание. Непорочное лишнее прикосновение может легко убить человека, заставив его мучаться в агонии пыток. Разве не это ли прекрасно? Постоянно сожалеть о боли людей, не давая себе ближнего контакта с обществом. Но это ещë и вечная тоска. Одиночество. Какой человек захочет связать и провести всю жизнь с человеком, чья способность буквально может заставить его испытать адские муки пред смертью? Вероятно, только безумец. Отчасти я сам бы готов был на такое. Особенно, учитывая факт моей способности, которая не давала Достоевскому убить меня так просто. Мы как две противоположности – его Бог наделил ужасным грехом в виде столь мучительного дара, а я будто являлся любимчиком этого самого Бога, раз получил настолько чистую и непорочную способность, что была способна избавить всех «особенных» от их же участи в мгновение ока. И мы ведь всегда сталкивались лицом к лицу, вне зависимости от дня, недели или месяца. Мы всегда были рядом. Будто сама судьба вела нас по одному пути, заставляя выталкивать друг друга поочерёдно. И это было смехотворно. Как там говорится.. Противоположности притягиваются? Уж не знаю, что у вас там притягивается, а у нас была жестокая борьба в попытках понять друг друга и уничтожить навсегда. Попав в Мерсо вместе с этим парнем, у меня появилось больше времени, чтобы узнать его. Всë же, моей главной задачей было следить за ним. Мы быстро кое-как поладили, даже на ходу придумав свой шифр, который не понимал никто. Мы специально делали неразумные и глупые вещи, чтобы проверять эту тюрьму. Например, бросали еду в «стены» этих сфер, которые нас окружали, чтобы проверить их прочность. Фëдор оказался очень интересным собеседником со своим устойчивым мнением и взглядами на жизнь. Его слова будоражили во мне неоспоримый интерес, а сами наши диалоги во многом были на серьëзные темы, когда мы общались скрытным шифром. Я будто почувствовал себя живым рядом с ним. Я понимал, что к нему нельзя привязываться. Он мой враг. Но он казался мне единственным в этом ужасном и жестоком мире, кто всецело меня понимает. Я боялся открыться ему, боялся довериться, поэтому выкладывал ему только свои поверхностные мысли, дабы это не обернулось катастрофой в мою же сторону. Я всë так же менял разные маски, то смеясь над какими-то словами оппонента, то драматично вздыхая и показательно делал вид обиды. Я уже забыл, где есть я настоящий. Хорошо, что в тюрьме не было зеркал. Иначе я сошëл бы с ума, находясь взаперти так долго. Даже в Мерсо я анализировал многое. Свои отношения с людьми, прошлое, как оно на меня повлияло.. Всë это я прокручивал в мыслях ещë давно, но уж очень я «любил» ворошить воспоминания. Мне многие советовали сходить к психологу ради моего же блага. Я так ни разу и не посещал его. Я боялся довериться даже относительно близким людям, что уж говорить о каких-то незнакомых? К слову, даже близких людей у меня так и не появилось. Многие, если не все девушки были для меня слишком поверхностными, и их, зачастую, интересовала моя внешность и ночь со мной. Люди из агентства мне так особо и не прижились. Я всë равно продолжил сбегать к себе в квартиру общежития, скрывая себя от всех любопытных и навязчивых взглядов. Но сейчас я так сделать не могу. Я не могу сбежать. Пока что. И это ужасно. Мне казалось, будто со временем мне становится хуже от одного только пребывания в этой злосчастной камере. Вид Фëдора напротив меня стал невыносимым, но я не показывал это так открыто. Хотя, он, скорее всего, догадывался. Догадывался и несносно ухмылялся, зная, что он действует мне на нервы одним лишь своим присутствием. Вся эта «игра», битва против самого русского сильно сказались на мне. Да, ничего сложного почти не было. Кроме одного. Противник был до ужаса умным. Мы были одного уровня интеллекта, поэтому постоянно переигрывали друг друга и делали ловушки, что тоже было утомительно. Мы вновь действовали по несогласованному общему плану с Ранпо и Чуей, который уж очень хорошо удался. Вновь мы выиграли. Фëдора больше нет. Его мëртвое, полностью бездыханное тело было проверено на наличие хоть каких-либо признаков жизни, после чего мы полностью убедились, что тот отошëл от жизни. Переводя взгляд на Гоголя в последний раз, я видел в его глазах тоску и потерянность. Он будто не знал, что делать теперь. Самое худшее, что я знал, что он чувствует наверняка. Вина, горечь, гнев на себя, неверие, отрицание. Достоевский был ему дорог. Как и мне был дорог Одасаку. Мне не хотелось даже как-то шутить на эту тему, понимая, что сейчас Николай полностью уязвим, каким бы придурком он не казался. Мне тоже было немного тоскливо ощущать потерю столь, в каком-то смысле, родного человека. Фëдор понимал меня лучше всех. И я не мог отрицать этого. Внутри были смешанные чувства, даже какая-то пустота в сердце. Хотя.. Какое уж там у меня сердце? Я не уверен, что там от него остался хотя бы малейший кусочек. Я знал, что даже в таких ситуациях я буду бессердечным. Но осталось ещë одно дело: Сигма. Он был в немного непонятном для всех состоянии. То ли жив, то ли уже лежит бездыханной массой без пульса. Хотя нет! Пульс есть. Значит, он просто без сознания. Надо было как-то выбираться отсюда, но пока что я хотел побыть немного один, посидеть на краю этого острова. Сегодня океан буйный, а небо тëмное. Возможно будет ливень. Меня это не волнует. Волнует лишь ощущение настоящего спокойствия. Я знал, что сейчас, после ухода Достоевского из жизни, всë начнëт возвращаться в норму, как и репутация агентства, окончание «Вампиризма», о котором услышал от Чуи, ситуация между организациями тоже, надеюсь, начнëт налаживаться. Но сейчас мне хотелось спрятаться. Убежать и спрятаться. Я вспоминал те времена, когда я мог незаметно уйти куда-то в тихие места. На природу. Около реки, на кладбище, в лесу. Где угодно. Лишь бы было тихо, и я мог излить свою душу в пустоту. В местах, где я бывал, было поистине красиво. Один из таких прекрасных и живописных видов мне даже отчëтливо запомнился. Это был мой отпуск. Я выбрался в другой город ближе к горе Фудзияма, отдыхая от общества и себя. На подножии горы было влажно и прохладно, но мне это никак не мешало. Совсем раннее утро было. Кроваво-красный живописный пейзаж открылся мне с выступа горы, на котором я умиротворëнно устроился. Оттенки красного постепенно переходили в более сложные цветовые сочетания, создавая новые узоры и палитры. Из красного в фиолетовый. Из фиолетового в нежно-розовый. Из нежно-розового в спокойный голубоватый оттенок серого. Кучевые облака неумело окрашивались в более нежную цветовую гамму небосвода, создавая плавный и божественный переход между всей этой картиной. Верхушки весьма старых деревьев слабо колыхались от ветра, что нежно гладил их по ветвям и насыщенной зелëной листве. Подле горы виднелись маленькие домишки, в которых без какой-либо суеты жили люди. Эх, хотел бы и я так жить. Никаких тревог. Никакой спешки. Никакого напряжения. Только радость мелочам и слишком домашняя атмосфера. Вот только.. Не дано это мне. Я обречëн на такие мучения на всю жизнь, будто перед своим рождением я подписал договор с самим Дьяволом. Не могу жить. Не могу умереть. Не могу существовать. Ужасно. Я прокручивал эти воспоминания в предпоследний раз за стеклянной дешëвой бутылкой сакэ. Надо было отвлечься после очередного рецидива. Вновь свежие, почти кровоточащие порезы жгло, как огнëм почти. В тот раз их получилось слишком много. Ещë и спьяну прижëг раны спиртом, от чего я практически мгновенно протрезвел. Было больно. Но так хорошо. Я впервые за долгие годы тогда почувствовал себя по-настоящему живым. Испытывать боль не так плохо, как многие говорят, оказывается. Или это просто мне так было хорошо. Я так и не разобрался. Свой двадцать третий день рождения я провëл один на берегу моря. Наконец смог выкроить отпуск именно на свой день рождения, чтобы никто меня не доставал в этот день. Мобильный отключен. Я в другом городе. Со мной рядом никого. Лишь природа. Идиллия, которую желал чувствовать постоянно в родной Йокогаме. Сидя на пристани и наблюдая за на удивление ясной ночью, я думал о многом. О том, как всë будет дальше. О том, когда наконец закончатся мои страдания. О том, как мне жить дальше. Плохие мысли вновь начали меня настигать, но я сопротивлялся, как помню. Это было сложно. Особенно, когда сидел я один. Рядом действительно не было никого. Только шелест деревьев кое-где был слышен. Пытаясь унять ужасные думы, из моих карих пустых глаз невольно потекли маленькие, еле заметные кристаллики. Слëзы. Как давно я их не проливал. Особенно попросту. Мне надоело постоянно притворяться. Надоело постоянно улыбаться и делать вид, что всë в порядке, хотя это не так. Надоело помогать всем. Надоело существовать без смысла жизни. Надоело, надоело, надоело.. С каждой мыслью, с каждой волной новой думы и моря передо мной я уходил в панику только глубже. Я был неимоверно уставшим. И это тяготило. В другом городе провëл времени я не так много из-за соответствующего времени поезда и собственной жалости к себе. Когда я один, мне будто было хуже в сто раз точно. Некому позвонить. Не к кому прийти. Некому рассказать, что я за человек. Доверие очень хрупко. Его сложно достичь, очень легко разбить, как любимую мамину хрустальную вазу о кафель. Моë же доверие рвали много раз. Больше я никому доверять не хочу. Я не могу видеть в других людях спасение. Они для меня сравнимы с предметом угрозы. Но при этом.. Без них тоже ужасно. Качели какие-то, ей Богу. Напоследок в городе Х я видел грозу и ужасный шторм. Что же, похоже на моë душевное состояние, отрицать не стану. Но даже эта погода была спокойнее, чем мой разум. Мыслей было так много, что я уже даже хотел начать переносить их на бумагу. Ручки иль карандаша, даже листа бумаги не было у меня с собой, хотя казалось, что в карманах моего плаща есть всë. И именно поэтому на пути домой я сидел почти никакой, наигранной и с притворным энтузиазмом улыбаясь другим. Хотелось только отдохнуть. Забыться, лечь спать, уснуть навсегда. Я понимал, что это нездоровый способ решения проблем, но как иначе? Я перепробовал многое, но именно сон и боль помогали больше всего. Хотелось уйти в отшельничество. Быть независимым, свободным, как та самая белоснежная ласточка, которую я видел там, на пристани. Уж они-то могли быть полностью свободными. И от такой мерзкой жизни, и от людей, и от всеобщего мнения. Они и думать-то не умеют. Мне жаль, что я умею. Хотел бы я быть глупцом, лишь бы не понимать реалии этого мира. Я будто уже решался на отшельнический образ жизни, но.. Я не смогу долго без людей. Мне нужен тесный контакт с кем-то, иначе я перестану полностью понимать человеческую сущность. Иначе я перестану полностью существовать. Иначе я перестану понимать самого себя полностью. А я того не желал. Увы. А сожалел ли я вообще о чëм-то? Я не знаю. Я не имею понятия, что отвечать мне на свой же вопрос, который возникает у меня годами. Это сложно. Я жалел, в первую очередь, о том, что вообще родился. Не было бы меня, было бы всë куда лучше. Наверное. Возможно, это я просто не признаю своей ценности, но для меня всë так и есть. Я действительно ничтожен. Отвратительно. Мерзко. Хочется блевать от самого себя. От того, что я вообще живу в этом теле. От своих же мыслей. И иногда я ощущаю несправедливость.. Вот почему именно у меня такое плохое прошлое, которое даже детством назвать сложно? Хах.. Я даже слово «детство» не знал долгие годы, считая, что у всех такая жизнь, как у меня. Но оказалось, что родители могут любить своих детей. Что родители не бьют своих детей. Что они не пьют, не курят, не наносят себе вред.. Для меня это было странно. Странно видеть в глазах былых сверстников энтузиазм и совсем детскую невинность и наивность, что меня до жути раздражало. Но сейчас я понимаю, почему меня это раздражало. Я не имел того, что имели другие. Никогда. Никогда у меня не было полной счастливой семьи, где не было скандалов, криков, домогательств и безбожного насилия. Никогда у меня не прекращались мысли о суициде, суицидальные и вредящие себе действия. Никогда я не мог не париться о своих базовых потребностях, что мне сегодня есть и будет ли у меня вообще крыша над головой этой ночью. У меня не было этого. И я завидовал, не имея способности даже просто представить себя на месте этих счастливых детей. Было обидно и больно. Этой же темы – зависти – касалось и отношение к людям. Они меня выводили из себя. Такие счастливые, такие жизнерадостные, такие целеустремлëнные.. Только вот.. Почему..? Почему они, а не я? Я не мог спросить этого у себя раньше, ибо не сознавал своих эмоций, но сейчас я свободно рассуждаю на такие темы, на которые даже в особо тяжëлые моменты не был способен думать. Было страшно. А вдруг я знаю слишком много? Хотя.. Это и так давно было ясно. Я знал слишком много, и я за это плачу по счетам своим счастьем, которое у меня могло бы быть. Вот ведь говорят, что лучше: жить в неведении глупым и быть счастливым или знать абсолютно всë, но быть несчастным. Многие выбрали бы второй вариант, несомненно. Ведь хочется быть умным, всезнающим, получить ответы на свои вопросы.. Но я бы выбрал быть глупым, но счастливым. Я слишком умëн, чтобы быть таким. Слишком много знаю, чтобы даже подумать о возможности своего счастья. И это было несправедливо. Слишком несправедливо, чтобы быть правдой. Сидя на краю этого несчастного обрыва острова, я пытался будто слиться с землëй воедино, что было бы хорошей идеей, но.. По земле ведь ступают больше нескольких миллиардов людей, ежедневно трогают еë, засоряют.. Меня тогда аж отрезвила мысль, что меня будут постоянно касаться. Связь между моим прошлым и настоящим до сих пор была поистине сильна. Прикосновения ко мне других людей я ненавидел больше жизни, считая это грязным. Меня бросало в панику, когда кто-то навязывал себя мне или, что хуже, домогался меня, заставляя ещë больше сбегать от людей, вводя меня в дрожь от любого контакта с ними. Вскоре мы дождались помощи и долгожданного спасенья с этой грешной земли. Я весь полëт на вертолëте, что предоставили нам, молчал, смотря куда-то в пустоту. Всë закончилось. Вновь победа за нами. Даже и не верится, ведь шансов того, что мы выиграем, было катастрофически мало. Смотря вниз на океан, мне до боли в теле хотелось сброситься прямо туда, с такой высоты. И плевать, что больно. Я хотел отдохнуть. Отдохнуть от этого мира в другом, неизведанном мне мире загробной жизни, если такая вовсе существует. Хотелось выдохнуть, нырнуть до самого песчаного или каменного дна, коснуться его своими дрожащими от тяжести жизни пальцами и со спокойной душой испустить дух.. Но, замечая недоумëнный и настороженный взгляд моего напарника, я быстро отбросил эту идею. Мне никто не даст умереть. Не сейчас. Нужно было решить ещë многое.. Наконец прибыв в столь родную Йокогаму, на меня почти сразу налетел Ацуши-кун, едва не сшибая с ног. Все, кто там был в тот момент, были рады, что я жив. Они волновались за меня.. ВОЛНОВАЛИСЬ? Я не мог верить в то, что слышал. Обычно, обо мне мало кто заботится и беспокоится, а здесь.. Даже Куникида-кун не остался в стороне, спросив о моëм состоянии. Всë закончилось хорошо. Это наилучший финал из всех возможных. Конечно, многие пострадали, кто-то погиб от рук врага, но это была победа. Победа, ради которой нам вновь пришлось замарать руки в крови по локоть. Как тогда. Как в мою эру Портовой мафии.. От подобного мысленного сравнения меня передëрнуло, и я будто увидел вдали мальчика-подростка лет четырнадцати с забинтованным правым глазом и строгой одежде с слишком уж крупным плащом. Да, я увидел себя из прошлого. Всего на мгновение, но во мне пробудило это бурю эмоций, желая забыть это виденье. Я старался вести себя достойно и так же притворно беспечно, как раньше, хотя в голове у меня стоял ужасный оглушающий крик и рыдание кого-то. Маленького ребëнка внутри меня, которого опять вскрыли без анестезии. Мне приходилось это игнорировать, иначе они бы поняли. Я до сих пор не хотел кому-то доверять своë прошлое, отдавать часть своего сердца и огромный осколок разбитой вдребезги души. Спустя время всë наконец пришло в норму. Было немало реставрации старых зданий, чтобы привести родную Обитель в прежнее состояние. Яркое солнце будто стало сиять ещë ярче, но явно не для меня. Я ужасно устал морально после всего, что вообще произошло. Голова гудела, возможности сосредоточиться на чëм-то не было, физических сил тоже было откровенно мало. Я чувствовал себя так, словно я – овощ. Недееспособный обездвиженный овощ, желающий лишь столь манящей к себе смерти, которой я так хотел ещë с юношеских лет. Всë вернулось на круги своя: работа в агентстве продолжилась как ни в чëм не бывало, его репутация была успешно восстановлена, а вампиризм остановлен. И я. Я вновь начал запивать свои мысли делëвым алкоголем, проводить вечера где угодно, но только не дома в общежитии. В клубах, барах, отелях, чужих домах.. Только не одному. Я настолько устал от своих же мыслей, что меня начала раздражать мысль о том, что я могу остаться один, наедине с ними. В данные моменты это было самой худшей пыткой для меня. Хотелось перекрыть себе доступ к кислороду или перерезать сонную артерию, лишь бы все эти голоса, мысли в моей голове заткнулись. Может, это проклятие? Нет, проклятия, они.. другие. Хотя, порча на медленное сумасшествие должна же быть, не так ли? Я так и не научился разбираться в чëрной магии и остальном, что к этому причастно. Я старался чаще гулять с кем-то. Люди из агентства, просто знакомые из других сфер обслуживания, случайные люди. Я ненавидел компании людей, но и теперь уже ненавидел одиночество. Я не знал, как между этим всем разрываться, да и, в прочем, до сих пор понятия не имею. Конечно, случайные незнакомцы часто бывали очень своеобразными при общении: кто-то оскорблял меня, кто-то избегал, кто-то едва не бил за мою «слишком смазливую внешность», кто-то пытался даже домогаться, хватая то за талию, то за мои излишне худощавые бëдра. Неприятно было. Вновь больно. В какой-то момент я просто взял больничный и уехал. Уехал подальше ото всех к природе, желая найти успокоение и концентрацию хотя бы там. Я искренне верил, что цветущая зелень вокруг и щебетание птиц поможет мне сбросить груз прошлого с души. И вот: спокойная густая чаща леса встретила меня с теплом и расслаблением. Вокруг меня было множество высоких деревьев, ярко-зелëная листва которых едва не спадала до самой земли, лаская еë нежными прикосновениями. Было тихо. И в голове тихо. Впервые за долгое время я действительно получил нужное мне чувство тишины. Я устроился где-то на краю леса перед поляной красочных и пëстрых цветов, спиной облокотившись о старое многолетнее дерево. В закате это место выглядело волшебно: от алых до лиловых, цветы переливались и купались в лучах умирающего под ночь Солнца, желая быть замеченными им. Будто цветы были поклонниками этой огромной огненной звезды, будто они восхваляли еëс превознося к небесам, как Бога верующие. Кое-где недалеко от меня был муравейник, а где-то я слышал шелест сухих веток – вероятно, белки. Они в наших лесах часто прыгают по деревянным гигантам, основывая свои гнëзда в дуплах и просто резвясь в этом большом уголке спокойствия. Слышалось звонкое пение птиц, что решили исполнить свою последнюю серенаду в эти сутки, будто объявляя об их завершении. Было спокойно и прекрасно, чего не было давно. В голову даже не смели лезть те навязчивые мысли, которые ранее я с трудом мог игнорировать. А сейчас...Их нет. Их просто нет, будто никогда и не существовало. И хорошо. Я сейчас уже и не вспомню, как долго я там просидел, но я точно был там всю ночь, ибо засыпал там, в окружении матушки-природы, в еë родных объятиях. Даже прохладный, временами холодный, ветер там казался тëплым и лëгким прикосновением, которое лишь приятно щекотало нос, а не сносило всë с ног. Даже дождь в ту ночь был не просто противным проливным дождëм, а освещающим и отрезвляющим душем природных Богов, что помогал будто ещë больше слиться с природой, примкнуть к ней всем телом и душой. И именно в этот момент весь я принадлежал исключительно этому лесу, который произвëл на меня такое успокаивающее действие, какого не было ни от одного сильнейшего успокоительного. Лечиться морально на природе всë же лучшее, что со мною было за всю мою совсем скудную и ужасную безбожную жизнь. Было хорошо. Было тихо. Не было мыслей лишних в голове. Эти дни моего «больничного» пролетели незаметно, давая мне нужную заботу и хороших слушателей в виде моих друзей – деревьев. Поселился я на время в доме рядом с этим самым лесом, где были не прочь меня принять за небольшую сумму. Атмосфера там стояла уютная, семейная, которой ранее я не знал. Жильцы дома приветливо и хорошо ко мне отнеслись, а я просто вновь играл добропорядочного милого гражданина, решившего просто насладиться покоем здесь. По сути, так и было. Однако под коркой этой выдумки и скрывалась чëрная, как грязная от нефти морская вода, правда без какого-либо приукрашивания. Такая правда, от которой становилось тошно всем. Такая правда, от которой хотелось бежать. Я ведь и боялся, что от меня сбегут. Мне ведь тоже нужно было общество. Я ведь тоже.. человек..? А человек ли я? В одну ночь пребывания в том доме я стоял у зеркала и неотрывно на себя глядел, хотя всегда этого сторонился. Я с силой сминал то свои щëки, то кожу на плечах, то бока, будто пытаясь понять, настоящий ли я вообще. Мне казалось, что я схожу с ума. Я не мог находиться в своëм теле. Раз. Шершавые медицинские бинты с тихим шумом пали на деревянный пол невесомой кучей. Два. Еле отросшие ногти царапают мою кожу, мои шрамы, моë прошлое. Три. Острое тонкое лезвие бритвы ловко подняли мои дрожащие пальцы. Четыре. Первый порез. Совсем слабый. Я будто прощупывал почву в этом раз за разом. Каждый раз как первый. Пять. Руки дрожат. Второй порез. Уже глубже, но недостаточно, чтобы открыть мою настоящую личность. Шесть. Счëт шëл до десяти. Я уже начинал забываться. Моë предплечье левой руки приятно жгло приветственным огнëм боли, будто приглашая окунуться полностью в это дело. Раскрыть себя настоящего. Семь. Ощущения были такими, будто я находился под веществами. Боль делала меня зависимым от неë, мутила меня, туманила мой рассудок. Восемь. Я уже и не помнил, как на моей руке появилось множество свежих порезов поверх моих старых шрамов и рубцов. Девять. В ушах звенело, но я отчëтливо слышал звук капающей на пол подо мной алой крови. Это успокаивало. Десять. Мои бинты были сняты и со второй руки тоже. И на ней появилось пару глубоких порезов. Была видна дерма и тонкие прослойки жира. Раньше я очень уж любил рассматривать еë, даже несмотря на то, что крови течëт больше, чем обычно. Завораживает. Я смотрел только на себя в этот момент. Мне виделись разные существа и монстры позади меня, которых только могло придумать моë больное подсознание. Я впервые так долго не отрывал своего пустого взгляда от зеркала напротив, смотря на себя же. Ужасный, ужасный, ужасный. Противный. Отвратительный. Только так я мог описать самого себя. Своими ослабленными от усталости руками я стянул с себя оставшиеся бинты, оставшись практически обнажëнным. Везде во мне были изъяны. Каждый дюйм моей кожи был пропитан негативом и мерзким лицемерием людей. Я не то, что гнилой. Я и есть эта самая гниль во плоти. До рассвета я так и не уснул. Постоял около зеркала, а после принялся приводить себя в порядок и оттирать кровь с пола, что было не так сложно, зная тонкости этого дела. К позднему утру всë было готово. Я был готов сдавать комнату, так как сегодня нужно было возвращаться домой. У меня был ещë следующий день на «отдых», но решил уехать пораньше. Внутри было необычайно пусто и мерзко. Даже природа не помогла мне. Уже в своей родной квартирке я бессильно пал на футон почти безжизненной тушкой. В голове опять было слишком много всего. Я не мог так жить. Я не мог жить в постоянном сумасшествии каждый божий день. Я не мог каждый день встречать рассвет. Я не мог каждое утро просыпаться ради каких-то обязанностей. Я не мог больше видеть свою жизнь какой-то иной, а не постоянным бедствием. И что самое страшное.. В тот момент я уже не имел никакой надежды на лучшее. Осознавая это, мой мир рушился. Раньше мои попытки суицида останавливало только чувство малой, но такой весомой надежды на лучшую жизнь. А вдруг в будущем мне будет лучше? Нет. А вдруг я зря умру, и мне это не надо? Тоже нет. Больше не было надежды. Больше не было чувства вины перед остальными. Больше не было никаких забот, кроме работы. Больше не было причин для беспокойства, ведь всë уже наладилось в мире. Я был не нужен. Меня ничего не держало здесь. И я собирался попробовать вновь. Я уже ведь не мог оставаться здесь, просто функционировать с трудом. Той же ночью я уже был на крыше высокого здания. Дождь лил стеной, а ветер поднимался такой, что меня едва не сносило с ног ближе к краю крыши. Даже природа подталкивает меня к смерти. Забавно. Я, уже даже не колеблясь, смело стоял на самом краю злосчастного здания. При себе у меня было лишь лезвие. Бинтов на мне уже не было подавно. «Сделай надрезы вдоль вены..» Из ран текла ручьëм красивая алая кровь, которую незамедлительно смывал ливень. От капель порезы неприятно жгло. Уже всë равно. «И будь же хоть раз откровенным..» Откровенным я никогда и не был ни с кем. Даже с собой. Хотя.. Именно в этот момент, оголяя ранее скрытые бинтами участки моего тела, я был откровенным со всем миром. Эти слова эхом отдавались в моих мыслях, побуждая к худшему. Сделать шаг. Только шаг отделял меня от вечного спокойствия. Шаг – и я уже не здесь. Мне хотелось хотя бы попробовать. Хотя бы попробовать. Я сделал последний глоток вина из горла, оставляя стеклянную полупустую бутылку красного вина среди одинокого пространства на крыше. Я был готов. «..Сделай шаг навстречу вечности..» И вот – шаг. Я почувствовал долгожданный прилив адреналина в крови. Как же это было приятно. Внутри не осталось больше ничего из-за опьяняющего мой разум вина и осознания собственной смерти. Я ни о чëм не жалел. Я никого не винил. Я просто попробовал, как и всегда. Вот только.. Это была моя последняя попытка. «Только оставь нам вино..» *** И вот: я уже как секунду летел с крыши многоэтажного дома, а вся жизнь у меня проносилась перед глазами. Было так много всего, но это уместилось в какую-то несчастную секунду. Ужасно. И даже сейчас, на грани жизни и смерти, я не чувствую ничего. Просто пустота. Не было вины, сожалений, печали, страха. Мне будто вырвали сердце или пробили там сквозную дыру. Было только немного тоскливо. И только лишь один вопрос: «А он гордился бы мной..?» У меня не было другого конца. Сколько бы нитей судьбы ни лежало передо мной, я знал, что все они приведут к моему самоубийству. Я просто выбрал меньшее из двух зол. Хотя.. Я и есть зло. Да. Именно так. Но это если судить по мнению общества. Сам я так и не сознал грань меж добром и злом, оставшись в неведении и до этого момента, момента своей же кончины. Возможно, я был центром чего-то плохого, с точки зрения многих, кто застал меня в подростковые годы. Возможно, я был центром чего-то поистине хорошего, чем я и пытался стать ради дорогого мне человека, что был давно уж крепко связан с землëй до самых костей. Я пытался балансировать между обещанием быть добрым и помогать другим и желанием вновь вернуться к жестокости и боли, лишь бы не ощущать эту пустоту внутри. Лучше пустоты только адреналин, который я часто испытывал в Портовой мафии. Я знал, что никуда не гожусь: в Портовой мафии мне не место из-за судьбы, которую я выбрал, хотя меня ждут, в Вооружëнном Детективном агентстве меня так и не смогли полностью принять как работника, друга, наставника, человека. Меня нигде не смогли понять и принять как полноценную личность. И до сих пор я не могу ощущать себя таковым. Я – неполноценный человек, и история эта – моя исповедь. Исповедь Неполноценного человека. Я был ошибкой природы. Я не должен был появиться на свет, что мне будто молча абсолютно все твердили всю мою гнилую жизнь. Гниль.. О, чëрт. Я будто ощущаю еë там, под своей кожей, в своих сосудах, в мышцах, сухожилиях, органах.. Она проникла в меня, промывая мои кости. Холодно. Ветер с силой бил против моего мокрого от дождя тела, заставляя меня замерзать раньше, чем я умру. Уже через пару часов должно было взойти Солнце. Вновь родится рассвет. Вновь он будет жить. А мой труп уже будет покоиться под окнами этого здания, полностью истерзанный и противный. И люди будут смотреть на него, сторониться. Кто-то будет звать на помощь, кто-то пройдëт мимо, кто-то просто будет наблюдать издалека. А я.. А я этого уже не увижу. Моя душа будет уже в совершенно другом месте. Первый удар спиной о какую-то железную крышу чьего-то балкона. Что-то хрустнуло. Возможно, позвоночник. Я уже и сам не понимаю. Я настолько сошëл с ума, что даже не имею способности осознать какую-либо боль на своëм теле в определëнном месте. Уже не больно. Уже не больно. «Славный был мальчик, совсем как божество».