Mash & Finn

он честно пытался сделать хоть что-то, что могло спасти его и без того искалеченную душу, только тело больше не слушалось, неподъëмным валуном прилипнув к ледяному каменному полу пустой комнаты общежития. с тех пор, как ушёл Рэйн, Финн забыл о том, что такое — просыпаться по утрам. забыл, что такое утро — день летел за другим совершенно одинаково, меняя лишь даты на календаре, и то — не всегда. он не помнит, как давно это случилось — то ли когда Рэйн поступил в академию, или же когда получил почётное звание дара: слишком давно и не важно, — но абсолютно точно помнит, как дверь под названием «вообще-то родной брат» перед ним громко захлопнулась и больше никогда не открывалась. пронзительно острая горечь от нехватки родной руки сменилась тупой, тупая — редкими уколами, редкие уколы — беспросветной тоской, накрывающей юношу с головой каждый раз, проходя в коридоре мимо Рэйна, старательно отводящего взгляд. больше двух слов в мимолëтном, поразительно случайном разговоре в коридорах он не мог от него услышать, что уже перестал об этом переживать: бессмысленное занятие, приносящее только покалывание в висках и нарастающее раздражение от самого себя, потому что не удержал. не удержал, не смог стать кем-то, кем можно гордиться: вырастил на свою голову бестолочь и бросил, потому что видеть такое отродье — просто-напросто стыдно. видеть такое отродье — просто-напросто больно. Финну хотелось выть, но сил на вой не было. как и сил бороться с навалившимися экзаменами, местным хулиганьëм, больнюче бьющими лбом о кафель в туалете, и самим собой. и вроде пытался даже измениться, что-то исправить: он начал вставать раньше, ложиться — позже, не хватать куски со стола, а питаться трижды в день мелкими порциями, не доводя себя до голодного изнеможения, не прогуливать общую физподготовку, — но боль не ушла. просто стала чем-то обычным, перешла в фоновый режим, вечно сопровождающий юношу в его и без того несчастливой жизни. этакий мальчик-единичка: светлая прядь на лбу путается с тёмными волосами — грязными — и становится точно такой же мутной, некрасивой, мерзкой. Финн смотрит в зеркало, и видит только фон. хочется разбить, но сил не хватает только на горькие слëзы и сжатые в кулаки ладони, сжимающие раковину в ванной. полоса от глаза до подбородка течёт смолой: вязкой, липкой, неприятной, — течёт, как напоминание о том, что он такой слабый — надолго, если не навсегда, и живот скручивает в бараний рог третий раз за день, сваливая парня на пол, поджимая колени. хочется измениться: перестать быть таким — тощим от усталости и страшного прошлого, истощëнным от своих бесконечных мыслей и страхов. с накатывающей волной мыслей о брате Финну становится просто тошно. а вот Мэш — не такой. он другой — почему-то кажется, что ему ну совсем не больно, не страшно быть кем-то другим, одним из всех и против всех одновременно, и Финну при его простом появлении в поле зрения становится так плохо, что ему кажется, что его сейчас вырвет на землю на глазах у всех, что, конечно, его не пугает: глаза абсолютно всех устремлены на Мэша, прямо сейчас ставящего мировой рекорд в том, что у Финна получается стопроцентно так же отвратительно, как и всё остальное, в принципе. Финн молится всем богам, чтобы это была, желательно, их первая и последняя встреча, потому что из желаемых знакомств у Эймса в ближайшее время — хороший эндокринолог и, по финансам, замечательный психиатр, но у жизни свои планы на, видимо, недобитого парня, потому что странный юноша почему-то селится именно в его комнату, попутно выламывая хлипкую дверь, вместе с ней — некогда спокойную (а спокойную ли?) жизнь Финна. почему-то называет его другом, хотя тот, вообще-то, по-хорошему и не должен этого делать — какой такой друг? — не тот ли, кто трусливо рвёт учебник, пряча следы преступления под собственную подушку, утирая горячие — позорные — слëзы и мерзотно улыбаясь ему каждое утро? почему-то спасает, вламывая по самое не хочу тем придуркам, задиравшим Финна последние сотни лет, обрекая себя на выговор и последующее наказание. почему-то прощает и понимает, ласково треплет по волосам, разбирая спуставшиеся прядочки, незаметно для самого себя отделяя светлые локоны от тёмных, раз за разом, день за днём — очищая и успокаивая, разрешая ему просто быть. тёплые слëзы льются на ворот чужой рубашки, пальцы когтями впиваются в горячую широкую спину, и Финн почему-то чувствует себя так спокойно, будто это — оно, то самое место, его, которое было нужно, которое он искал так долго, ради которого рвался на части и снова шил белыми нитками тёмное полотно. юноша тяжело выдыхает, шмыгая веснушчатым носом, понимая, насколько сейчас для него это было важно. в голове по-приятному пусто, и только одна мысль, бегущей строкой пронизывающей его разум, внемлет: «я обязательно попробую снова»