Часть 14.2

Сознание возвращалось к Ауве медленно, неохотно, словно продираясь сквозь густой смолистый туман. Первым пришло ощущение — пульсирующая, раскатистая боль в висках, синхронная с ударами сердца. Тук-тук. Тук-тук. Каждый удар отзывался огненной волной, будто внутри ее черепа неутомимо трудились крошечные кузнецы, выковывая из ее нервов раскаленную цепь. Она медленно открыла глаза, и мир взорвался ослепительным, безжалостным светом. Он резал сетчатку, заставляя зрачки судорожно сжаться. Аува застонала, инстинктивно пытаясь отвернуться, но мышцы шеи одеревенели от напряжения. Постепенно, сквозь слепящее марево, начали проступать контуры. Размытые пятна цвета обретали форму. И прямо над ней, заслоняя источник света, нависло другое лицо. Эмили. Маленькая Серафим смотрела на нее широко раскрытыми, полными тревоги глазами, беззвучно шевеля губами. Но Аува ничего не слышала. Мир был погружен в вату глухоты, сквозь которую пробивался лишь навязчивый, оглушительный гул собственной крови в ушах. Единственной реальностью была боль. Всепоглощающая, тотальная. Просто спать… Оставить это позади… — слабая мысль промелькнула в воспаленном сознании. Но Эмили не давала. Аува ощущала, как та мечется вокруг, ее беспокойство было почти осязаемым, теплым и колючим, как статическое электричество. Собрав волю в тугой комок, Аува попыталась приподняться на локтях. Мгновение — и комната заплясала в головокружительном вальсе. Темные пятна поплыли перед глазами. Она бессильно плюхнулась обратно на жесткую койку, сдавленно кряхнув. — Ммм… Эмили… — ее собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Что случилось?.. Где я?.. — она прошептала, снова зажмурившись, пытаясь вжаться в подушку, чтобы хоть как-то усмирить боль. Глухота отступила так же внезапно, как и наступила. Звуки обрушились на нее водопадом. — Аува! Ты пришла в себя! Как ты себя чувствуешь? Тебе сильно досталось? О Боже, я так испугалась! — слова Эмили вылетали скороговоркой, сплетаясь в один тревожный поток. Уголки губ Аувы дрогнули в попытке улыбнуться, чтобы успокоить младшую. — Все в поря… — начала она. И тут случилось. Резкая, острая вспышка — но не в висках, а в самой памяти. Картины пронеслись калейдоскопом: огонь, крики, свист клинков, искаженное яростью лицо… И он. Адам. Она резко села, уже не обращая внимания на головокружение. Холодный липкий ужас сдавил горло. — Где Адам? — ее голос стал тихим и четким, как лезвие. — Что случилось?.. Она уставилась на Эмили. Та замерла, ее лицо исказила гримаса неподдельной жалости и страха. Она тяжело вздохнула, словно готовясь поднять непосильную тяжесть. — Адам… Мне так жаль… Но… Этого было достаточно. «Но». Это маленькое слово переломило что-то внутри. Аува вскочила с койки. Пол ушел из-под ног, в глазах потемнело, но она отчаянно забросила руку вперед, упершись ладонью в холодную стену. Пальцы впились в штукатурку. — Мне нужно… к нему. Проверить, — сквозь стиснутые зувы выдавила она и поплелась к двери, волоча одеревеневшие, не слушающиеся ноги. Каждый шаг отдавался новым ударом в висках. Эмили вскрикнула и бросилась за ней, пытаясь обхватить за плечи, вернуть в постель. — Аува, нет, ты не можешь! Подожди! Но старшая Серафима была глуха к уговорам. Она шла, отрешенная, смотря сквозь стены, сквозь Эмили, сквозь саму реальность. В голове, поверх боли, нарастал гул — гул осознания. Она знала. Знала, что с ангелами. Адам мертв. Правда? А что там, в кромешной тьме? Лют… Его сын… В груди закипела черная, густая ярость. Она поднималась по пищеводу, обжигая горечью. Желание уничтожить. Стереть с лица земли всех этих тварей, этих грешников, чье число множилось с каждым днем. Разрушить все до основания. Адам… Он был ей дорог, как брат, опора. И его не стало. Ее вырвало из ступора теплое, мягкое прикосновение. Эмили не тащила ее назад. Она просто взяла ее дрожащую, сжатую в кулак руку и осторожно прижала к своей щеке. В ее огромных глазах стояли слезы, но в них читалась не только жалость, а твердая, тихая решимость — не отпускать. Молча, сопротивляясь каждым нервом, но уже без прежней ярости, Аува позволила младшей Серафиму отвести себя обратно к постели. (Прошло несколько часов) Боль утихла до тупого, терпимого фона. Аува сидела, откинувшись на жесткое изголовье, и машинально потягивала остывший травяной чай. Рука уже не дрожала. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и спокойным голосом Эмили, которая, сидя на краю кровати, пыталась заполнить пустоту новостями — незначительными, бытовыми, безопасными. — …и еще кое-что, — вдруг сказала Эмили, перебирая складки одеяла. Ее тон изменился, стал осторожным, выжидающим. — Пентиус… Он был искуплен. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Чашка выскользнула из ослабевших пальцев Аувы и со звоном разбилась о каменный пол, обдав подол брызгами. Она подавилась и закашляла. — Что?! — ее хриплый крик разрезал воздух. Взгляд, только что потухший, вспыхнул с новой, леденящей силой. Весь мир вновь сузился до одной невероятной, невозможной вести.