в яме смерти

— Хотели ли вы вернуть прошлое? Хотела ли она снова ощутить тот первобытный страх, пожирающий её сердце, когда она со взрывающимися в душе эмоциями смотрела на покрытое бесчисленными бинтами тело? Хотела ли она снова, бесконечно задыхаясь, просить о надежде? Жестокий Бог никак не отзывался, сколько бы не было произнесено в этих проклятых стенах молитв. Быть может, они все: побитые и грязные, изможденные и окровавленные — давно стали для него мерзкими вшами, от которых хочется поскорее избавиться, дабы голова не разрушалась? Безобразные погребённые. Она боялась темноты, из которой вытекали чудовища смерти. Они хватали своих бедных жертв и уносили с собой. Что же стало с этими водосточными крысами, ушедшими в надежде найти избавление от царства тьмы? Вцепились ли они друг другу в глотки, не найдя примирения или слились с сырой землей? В тенях были слышны чужие предсмертные хрипы, полные отчаяния и немых просьб. Освободи же нас, дорогой свет солнца, избавь от этих мучений. Занеси копье и убей в наших телах сердце. Отчаявшиеся погребённые. Симфония тишины оглушала. Дети больше не рыдали неистово, не вопили в исступлении. А старики кричали молча, моля о спасительных фигурах освободителей у входа в грязную яму смерти. Тела превращались в единое существо, способное лишь на хрипы и стоны, поглощенное собственными муками, убивающее всякое проявление жизни внутри себя. Они не понимали, когда начался этот длинный парад страданий, и не подозревали, когда он закончится. Испытывали лишь нестерпимую жажду и ужасающий голод. Отрывали от фигур своих личностей кусочки и медленно давили в слабых тонких пальцах. Разрушенные погребённые. Грязные волосы лезли в глаза, но у нее не было сил их убрать. Да и смысл в этом простом движении не находился: над головой нависло горькое осознание — она ослепла. Но не так, как пишут на соединенных воедино отрывках бумаги. Не пряталась реальность за стёклами очков (а есть ли этот мир вообще? Правда ли, что существует где-то небо? Или это обычная байка, которую её мозг преобразовал в чудесный сон? И сейчас она проснется, а ласковые касания пустоты удивятся: "Глупое дитя, зачем ты мечтало?"). Быть может, все это — дешевый фарс. Вроде тех проекций любви, которые она строила на плоскостях газет. Размывались ошметки воспоминаний, далеких и призрачных, о ком-то похожем на ангела. Она видела такое же разочарование в чужих глазах. Их, наверное, всех обнимал один и тот же человек. Как жаль, что теперь этот покинутый, никем не узнаваемый лежал тут, совсем близко. И не лилась из его уст песня, а растекалась только жидкая боль. Оставленные погребённые (а может, и один единственный погребённый? Да-да, был только он, а она и люди эти, все они являлись наскоро раскрашенными картонками: фальсификациями, суррогатами, пародиями, имитациями). Она помнит, как его руки спасали от бездны усталости жизни. Он прижимал её, что-то шептал. Творил чудеса своей наивностью, слишком испорченной для ребёнка, и до одури неподходящей для взрослого. Воплощал собой то светлое будущее, которое могло у них быть. Лишь потерпи, ладно? Передай послание изгнаннику, обязательно последнее на этой неделе. И, пожалуйста, не сдавайся. Иронично же звучали эти слова, когда она, повернув тяжелую голову, видела перед собой мумию (как те, что были в детских сказках). Перед ней плавал бракованный призрак: слишком живой, чтобы носить ярлык "погибшего с честью" (на человеческом: его пытались загрызть чужие гнев и страх), но и непохожий на того, кто готов по первому зову старого друга вскочить и переворачивать горы. Не тот это был идол, которым она восхищалась. Тот, кого оберегала эта стена погребённых. Она смутно помнила, как меняла повязки, не пытаясь понять, откуда те брались. Имело ли это значение? Даже если бы звезда спустилась с неба, она все равно не отвела бы взгляд от изуродованного когтями людей тела. Касалась нежно, боялась рассыпать чужое сердце. Вдыхала его хриплые стоны и пропускала сквозь пальцы испачкавшиеся в крови волосы. Когда-то они имели светло-солнечный цвет. Когда-то в прошлой жизни. А на заднем плане сцены иногда сновал подарок судьбы — врач. Погребённый, спасший молодому чиновнику жизнь. Его раны должны были гноиться от жестокости толпы. Одним своим присутствием люди изводили. Она ненавидела их, расчетливо и ясно. Точно так же, как и пропускала через подобие своей правой ладони боль. Поэтому когда ее кто-то окликнул, она не услышала человеческой речи. Давно не ощущался мир вокруг, все механизмы сознания перешли на плоскость чувств. Её вырвали оттуда, с силой встряхнули и прошептали (никто из подземных существ более не говорил, сбежал от них этот навык): "Тебя ждут, ждут у входа. Приходи – это безотлагательно". А потом говорящий исчез, испарился, скрылся, сгинул. Погребённый-призрак. Ноги, долго находившиеся в согнутом положении, с плачем заболели. В глазах помутнилось, земляной потолок на мгновение стал полом. Она покачнулась, в секундной панике пытаясь ухватиться хоть за что-то твердое. Но ничего не было. Слишком внезапно произошло возвышение в окружении лежачих. Первые движения были сделаны с трудом, потому что тело отвыкло от всякой активности. Как маленький ребенок, она совершала свои первые робкие шаги. На языке вертелось сравнение с новорожденным, но ведь для этого надо было умереть? Откинуть старую испорченную оболочку и возродиться из пепла? Совершенно не ощущалась очищенность, скорее уж наоборот. Еще ни разу в своей жизни она не чувствовала такую грязь. Полуслепая погребённая, ищущая выход. Лестница с поломанными каменным ступеньками показалась непреодолимым препятствием для измученного терзаниями тела. Она опустилась на землю, прижалась к нему щекой, словно просила сил. Ах, если бы так работало! Насколько бы меньше трупов осталось за её спиной. Не чудесно ли? Осознание собственной сущности — практически дохлой крысы — толкнуло вперед. Умерла гордость, заглохла брезгливость. Медленно уплывала высота, приближалось нечто белое, что болезненно давило на глаза. Солнце встречало самую достойную — мерзкую в своей внешности, пропустившую через себя жесткость реальности, родившуюся из пыли погребённую. Глаза наземных жителей (они казались ей далекими и невозможными, как убегающая память снов) смотрели с ужасом на выползающую змею. Ни один не подошёл к ней, струилась в жилах мерзость. Она привстала сначала на колени, закашлялась от чистоты воздуха, а потом аккуратно начала выпрямляться. И когда это подземное чудовище наконец встало качающейся стрункой (тончайшей в своей природе), один из наблюдающих протянул ей руку. Хотелось усмехнуться: зачем же нужна эта подачка, когда она практически поднялась? Неужели кровь из носа напугала? Подняв затуманенный взор, она увидела причину своего печального положения. Создатель погребённых. — Выглядишь ужасно. Захотелось засмеяться, но из глотки вырвался лишь жалкий хрип. Ужасно? Да что он вообще понимал? Воскрешение — процесс полный разрывания плоти и ломания костей. Как можно было не заметить, что перед ним — лучший из возможных вариантов? Или это в крови у всех наземных: закрывать глаза на очевидные вещи? Появилось внезапное желание расплакаться. И этот человек был её братом? За ним она готова была следовать сквозь огонь и воду, по его словам мерила чужие? Какой же слепой девчонкой она была! Никогда не существовало героя, только наспех слепленная копия (спустя время пришло осознание, что и подражание отдавало паршивостью). Он был хуже погребённых. — Ты мне нужна. Разумеется, она всегда нужна. Нужна как часть системы, как шестеренка часов, как составляющая функции дружбы. Не человек, цифра в статистике. Интересно, думал ли он когда-нибудь, какой ценой существовали эти выделенные, едва заметные буквы в колонках газет? Знал ли, подозревал о двух обрубках на правой ладони? Понимал ли, как доставалась информация в последние месяцы? Не очень-то удобно заново учиться функционировать. Пропал ее великолепный почерк! Испарилась привычная скорость. Могло пройти несколько мучительных часов, прежде чем пишущая машинка выдавала очередной выпуск. Хотелось в сердцах воскликнуть: "Зачем я это делаю? Доходит ли вообще моя работа? Достаточно ли я стараюсь?". Но раз за разом стискивались до скрипа зубы. Есть люди, которым тяжелее. Есть ангел, который в любой момент может быть распят. Она не должна сдаваться, ведь когда-то этот кошмар закончится. Совсем не знала она, что жила в прелюдии. Настоящий ужас начался с погребением. — Ты должна написать речь. Я знаю, ты это умеешь. Звучало как плевок. О, умела ли она создавать речи? Да она слилась с этим навыком! Никто (совсем, совсем никто — она была убеждена) не обладал даром так виртуозно играться с формулировками, ни в одной книге слова не складывались в такие восхитительные симфонии смысла, как у нее. Можно было смотреть через различные призмы и получать абсолютно противоположные значения. Такой путь — путь размытых формулировок — был выбран ею для выживания. Она не воспринимала это как искусство, но иногда её охватывала небывалая гордость за свои труды. В эти моменты она словно ощущала душевную связь с незримым будущим (безусловно, полным счастья). Оттого было больнее слышать, что одну из немногих радостей бедного человека воспринимали как должное. Тебе совсем не понравилось? Ответь мне, жалкой погребённой. — Зачем? Собственный голос звучал неправильно. До этого она была немой, но вот сквозь стены наконец прорвались слова. Её, наверное, даже не услышали. Потому что стоящие чуть поодаль (что они вообще тут забыли? Неужели его защищают?) странно вытянули шеи, пытаясь распознать чужой хрип. Не подозревали, что под этим тихим всплеском пряталась ярость. Она стиснула ладони со всей возможной силой (которой практически не осталось), покорно ожидая ответ. Не то чтобы у нее была надежда на что-нибудь вразумительное, особенно со стороны человека, который никогда не умел нормально формулировать мысли. Но порой хотелось верить. Ведь размытые представления о развилке времени — все, что осталось у ограбленных погребённых. — Я хочу договориться кое с кем, но для этого мне нужен текст. Это и в твоих приоритетах, так что, пожалуйста, постарайся. Мне нужно, чтобы ты напряглась и написала лучшую возможную просьбу о мире. Она не пыталась копать дальше. Слово "мир" неожиданно перестало волновать. Более того, она совершенно потеряла его смысл. Когда-то они похожим ярлыком окрестили площадь, но прошлое это существовало где-то совсем на задворках памяти. Необходимость наличия договора её тоже не волновала. Как и его будущий читатель. На самом деле воспринималась только тяжесть пишущей машинки в руках. Тонкие бледные пальцы сжали поверхность, всеми силами стараясь удержать предмет. Колени подкосились, она чуть не упала на землю. Фигуры не шелохнулись. Его силуэт оставался на месте. Раздался скрежет зубов, слишком, пожалуй, слишком громкий для такой тишины. Но она не позволила себе извиваться у чужих ног. Только развернулась и побрела обратно. В яму погребённых. Уже спустя года она узнала, что чужое лицо тоже было искривлено болью, что на щеке красовался шрам (до расставания он совершенно точно отсутствовал). Фигура некогда полного энергии мальчишки сгорбилась от гнета ответственности, чужая ясная обида разгрызала сердце. Ему очень хотелось остановить, схватить за плечо, обнять (хотя он прекрасно знал, что она не жаловала касаний), утешить. Но ничего из перечисленного он не сделал, и причина подобных поступков не желала открываться даже сердцу. Так что вместо этого он всучил в чужие хрупкие руки символ рабства. Заглушил назойливый голос в голове, внушил самому себе, что дарует надежду. Далеки от него были эфемерные погребённые. Обратная дорога, по ощущениям, заняла у нее намного больше времени. Если к выходу она летела (насколько в такой ситуации это возможно), то в свой темный угол добиралась крохотными шажками, как будто не человек — букашка. И причина скрывалась не сколько в тяжести "подарка", сколько в душевной изможденности. Из неё словно выжали немногие крупицы стойкости, оставив пустую оболочку. В таком потрёпанном состоянии нельзя было возвращаться к страдающему, он не заслужил чувствовать на себе её страх. Оттого пытаясь отдалить желанное воссоединение, она заглядывалась на людей. Большинство лежало, некоторые сидели, практически касаясь носами пола. Не осталось даже искателей еды, все давно смирились со своей судьбой. Голодные погребённые. Совсем тихое дыхание встретило её, заставило искривить уголки губ в гримасе. Она мягким касанием к бинтам (и все-таки, откуда доктор брал их?) извинилась за будущий шум. Машинка, как предвестник тяжёлой работы, давила своим существом. Бумага была готова (листы темнее человеческих лиц, забавно), стоило только начать. Но она боялась прикасаться к этому потустороннему предмету. Это не был чердачный пыльный ребёнок, это были красивые узоры и приятный глазу цвет. Это были нестертые клавиши, это был механизм ее мечты. Ниточка, связывающая со старым бытием. Что ж, он действительно постарался. Но зачем? Можно ведь было впихнуть ей абсолютно любое устройство (сама она целый год работала на едва живом и совсем не жаловалась), но преподнес именно это. Вылизанное до блеска. Хотел осквернить его непорочность касаниями грязной погребённой? Когда пальцы коснулись клавиш, реальность окончательно размылась. Пропало чужое (точно не холодное, пожалуйста, нет) тело, притупилась ноющая боль в руке. Она больше не ощущала землю под ногами, абстрагировалась от скрежета сердца. Мир слов возвышался перед ней, как в те вечера в конторе. Она восхищалась им, потому что действительно любила эти мгновения волшебного погружения. Страшненькая девочка чувствовала себя творцом, аккуратно выстраивая замки просьб и аргументов. Наконец-то противное чувство ничтожности не скребло душу. Оно тоже наслаждалось, впитывало в себя удовольствие. А затем со всей отдачей рождались изящные предложения. В её сердце пылал огонь вдохновения, а за сгорбленной спиной лежали те, кого были призваны спасти эти простые чернильные палочки. Погребённые. Заживо.