.

       ***       Сэм вздыхает, отставляя начатую банку пива в сторону и откидываясь на спинку дивана. По лицу его сложно было понять хоть что-то кроме усталости и лëгкого раздражения. Однако Дин прекрасно видел, что несмотря на внешнюю расслабленность, каждый нерв его тела был напряжëн настолько, что напоминал собою натянутую струну.        — Что ты хочешь услышать, Дин?        Этот разговор уже давно преследовал их, следовал за ними по пятам ещё с тех пор, как Дин впервые продал душу демону... Но после возвращения Сэма из клетки он приобрëл новый виток актуальности. И фраза: "Давай поговорим" становилась камнем преткновения настолько часто, что почти стëрла язык в кровь. И Дин с трудом удерживает себя от горькой усмешки. Этот разговор давно уже маячил у них на горизонте, но никогда ещё не принимал такого оборота. Никогда Сэм ещё не был так близок к правде. И это хоть и радовало с какой-то стороны, но больше всë же пугало.        С тех пор как Кастиэль разрушил эту чëртову стену в его голове, Сэм был немного... Нестабилен. Но всё же больше упрям. Воспоминания разрывали его изнутри, и их становилось так много, что неизбежно они начинали накладывать свои отпечатки на реальность, обращаясь пугающе реалистичными галлюцинациями. Это продолжалось уже достаточно давно но... Но до этого вечера Сэм терпел, и его смирение с ситуацией правда пугало Дина гораздо сильнее, чем пугали бы срывы и пальба по воздуху, потому что если в ход идут слова, значит у Винчестера всё совсем плохо.        Или же он безбожно пьян... Но Сэм, несмотря на стоящую теперь чуть поодаль банку пива, явно был кристально трезв. Его взгляд оставался тяжëлым и цепким, а движения уверенными и стремительными.        — О том, что произошло с тобой в аду. Сэмми, ну же, поговори со мной — Дин проводит рукой по волосам чуть нервным движением, а Сэм склоняет голову чуть в бок, смотря задумчиво из под ресниц. Словно душу выворачивает, словно требует продолжать. Раньше он так не мог. Раньше, несмотря на сучий характер и замашки гения что-то ребяческой и живое оставалось в его взгляде. Что-то, чего давно не было у отца, чего у самого Дина больше не было. И это Дин считал достаточным поводом для волнения.        — Ты же сам всегда оставался сторонником этих глупых разговоров по душам — И в этот момент Дину становится почти неловко. Он виртуозно флиртует и беззастенчиво врëт но... Это другое. Потому что когда речь доходит до откровенности, до поддержки то, даже если это Сэм, даже если это ради Сэмми, Дин чувствует себя самым неловким идиотом. — Все эти пытки, эта боль, сломанные по тысяче раз кости — Дин проклинает себя за то, как сложно ему сейчас подбирать слова, но совладать с собой всё равно не получается. Каждое слово звучит как глупость. И он уже давно взрослый мужчина, но боится как ребëнок. — Это не могло оставить тебя прежним        Сэм слушает его без каких-либо возражений, он молчит ещё пару секунд, всё так же задумчиво изучая лицо Дина так, словно видит впервые. А пальцы его меж тем неторопливо крутят заедающую уже почти пол года ручку.        — Если бы мне каждый день всего лишь ломали кости, то я вернулся бы к тебе адекватным человеком, Дин. — Сэм прикрывает глаза, а после берëт банку, чтобы всё таки сделать неторопливый, почти ленивый глоток. — Ко всему привыкаешь, к боли тоже... Её... — он снова убирает банку в сторону и только после этого наконец открывает глаза, но на Дина больше не смотрит, словно потеряв интерес. — Её нужно чередовать, чтобы не приедалась.        Он снова замолкает на несколько секунд, но Дин не торопит его. Между ними устанавливается в этот момент какое-то немое понимание. Словно душа сплетается с душой, и от этого единения веет каким-то покоем. Словно всё как раньше, давным давно, когда они ещё были совсем детьми, и Сэм спал у Дина на коленках на заднем сиденье импалы. От воспоминаний этих теперь веет порохом и безысходностью. Потому что отец больше не сжимает руль своими сильными руками, а Сэмми вырос настолько, что его коленки при всëм желании не смогут поместья на сиденье. И так глупо сейчас думать об этом после всего что было но... Так тепло при этом.        — Существуют разные виды пыток, и физические лучшие из них... Знаешь, Дин, я... Я всегда был так счастлив, когда он сдирал с меня кожу живьëм, когда разрезал мне грудную клетку, чтобы проследить, что каждое без исключений ребро пронзило лëгкое... Я был рад, даже когда это чëртово ребро прошло глубже обычного и разорвало мне сердце...        И теперь наступает очень Дина молчать. Потому что здесь слова кончились. Он всегда боялся, что Сэм решиться рассказать потому что знал, что не сможет поддержать его в ответ. Но он кажется понимал, о чëм Сэм пытался сказать ему и... От этого становилось хуже.        — Я почти умолял его об этом, я кричал, потому что знал, что ему нравится. Я опустился так низко, Дин, ты это хотел услышать? Я опускался перед ним на колени сотни раз, и был готов сделать это ещё тысячи, только бы ему нравилось. Только бы мы остановились на этом.        И голос у Сэма, несмотря на смысл слов спокойный почти, с лëгкими нотками отчаянного сарказма. Дину даже кажется, что это не исповедь, это не боль, которую невозможно более держать внутри, это обыденность. Такая вот серая и несмешная жизнь. А от жизни не убежишь, к ней в любом случае привыкаешь. И Дин уже было решил, что хватит на сегодня боли, довольно откровений, Сэм выдохся, и кончился лимит на честность. Молчание затягивалось иллюзорной петлëй на шее. Сэм не пытался это исправить. Дин не решался.        — У нас была игра — Сказал Сэм спустя почти минуту молчания — он забирался в мою голову, хозяйничал там в своë удовольствие, а я жил, пытаясь отличить обман от реальности. Однажды, после того, как я потерял сознание от боли, он внушил мне, что ты спас меня. Я в безопасности, и ты рядом. Вы все рядом. Кас. Бобби.        Сэм выдохнул, а у Дина мурашки от нехорошего предчувствия поползли по коже.        — Он потратил десять лет на то, чтобы я поверил, что это правда. Я знал, что что-то не так, чувствовал но... Оказался слишком слаб и в конце концов потерял бдительность. И когда он взял меня впервые, у него было твоë лицо.        Дин вздрогнул, невольно поднимая на Сэма глаза и неожиданно встречаясь с его взглядом. А его взгляд обжëг. Он смотрел с какой-то ледяной и пронзительно острой болью. Такой сильной, что о неё почти можно было порезаться. Словно сам Люцифер сейчас стоял у Дина за плечом и скалился, как только он умеет.        — Я бы никогда не...        — Я знаю, Дин, всё в порядке. Но тогда, даже понимая, что это не ты, я почувствовал, что что-то ломается во мне