Последствия

Хаск умел держать язык за зубами. Жизнь так приучила — если не фильтруешь свой базар и пиздишь, о чём не стоит, можешь запросто отхватить по роже. Впрочем, даже несмотря на это, если его что-то не устраивало, он всегда говорил об этом. Прямолинейность, то, чем он мог гордиться. В аду правила те же, только тут всё-таки несколько… Иначе. Казалось бы, падать больше некуда, а разбитая морда или простреленная печёнка рано или поздно зарегенерируются; здесь мат — все равно что родной язык, которым грешники во всю пользуются по назначению и без, не стесняясь; здесь никто не скрывает собственные предпочтения. Ведь, казалось бы, самое страшное уже случилось, что может быть хуже (Ха-ха-ха)? Но Хаск не дурак, он в это дерьмо не верит. Жизнь приучила, хуже может быть, а Ад дополнительно и наглядно показывал, что так и есть — неосторожное слово, рискованный шаг, провокация — и всё. Ты пленник, ты питомец, ты кукла, марионетка. Ты бездушен. Ты себе не принадлежишь. Ад пропитан безнадёжностью, отчаянием, страхом и болью. Он без труда напитывает ими любого, кто оказался в его власти — топит в себе грешников, как котят, и если у тебя нет силы, ты либо всплываешь брюхом вверх, либо идёшь на дно. Иронично, что именно в Аду демоническая форма Хаска – антропоморфный птицеподобный кот. Но у него были крылья — сила, власть, удача — с помощью которых он с лёгкостью избегал жалкой участи быть потопленным, но… В итоге он сам свою жизнь (вторую) и похерил. Собственными руками срубил сук, на котором удобно сидел, просто из-за того, что поддался азарту. Теперь его хозяин – ебучий радио-демон, любящий транслировать крики умирающих в агонии владык по эфиру (что в общем-то было семь лет назад), а ещё втягивать Хаска в свои дерьмовые развлекательные проекты, дабы отвлечься от скуки. И те и другие вещи для кота были раздражающими, пугающими и утомляющими — но выбора не было, да и никто не давал. Ведь он кто? Правильно. Питомец, марионетка, безвольный. Впрочем идея принцесски со временем даже ему пришлась по душе (ха, какой каламбур). Хоть он и не верит особо в лабуду, что она несёт, но это всё ещё могло быть его шансом. Ещё Хаск помимо прямолинейности мог похвастаться ещё одним талантом: он прекрасно видел людей насквозь. Всю их фальшь, весь их блеф, всю их притворную оболочку. Потому что ничто так не раскрепощает демонов, как разговор с барменом, когда они налакаются в стельку (на Аластора такой метод не действует, но он всё равно знал его тайну, рыбак рыбака, как говорится). Но он предпочитал держать язык за зубами, только пока оно не требовалось, дабы свести тему с себя на других. Возможно, поэтому, когда радио-демон выбешивает его, он в запале, и не думая, выплёвывает тому в спину нелицеприятную правду: я вижу тебя. Ты тоже марионетка. Ты тоже бездушен. Ты тоже на цепи. Хаск умеет держать язык за зубами, но не всегда выходит. Он прямой, как шпала, хоть и не всегда может выразить словами, как много он чувствует. Прошлая жизнь его приучила — если не фильтруешь свой базар и пиздишь о чём не стоит, можешь запросто отхватить по роже. Ад (его настоящее и будущее) дополнительно и наглядно показывает, что за это с ним может случиться гораздо — гора-а-аздо — худший исход. *** Страшно. Реальный, настоящий животный страх, тот самый, который цепляет и стимулирует каждый долбанный нерв, о существовании которых бармен даже не подозревал, разрывая в клочья, лезет в самую глотку — паника не разрешает сесть хоть немного прямо и расслабиться даже с уходом демона. Вместе они превращают разум Хаска в нечто хрупкое. В мелкий лист, дрожащий даже при слабом дуновении ветра. Он весь трясётся, невольно прижимая уши к самой голове, а хвост предательски жмётся к ногам, обвиваясь вокруг бёдер, потому что кошмар — даже этот маленький концерт Аластора уже кажется худшим кошмаром — не отпускает. Тьма обволакивает, не позволяет расстаться с ужасом. Кажется, что Аластор до сих пор бродит по коридору. Или около него. Прямо у него за спиной. С губ срывается непроизвольный тихий стон сквозь плотно сомкнутые зубы. Хаск сжимается, до боли впиваясь когтями себе в руки — в безмерной духоте отеля дышать совершенно нечем. Короткие хриплые вдохи издёвкой наполняют полыхающие лёгкие кислородом на жалкие секунды, но их недостаточно. Сердце не бьётся, нет. Оно прыгает, скачет туда-сюда, как заяц, который отчаянно пытается удрать от своры собак. Хаск чувствует, но не уверен, что это именно его орган так рвётся из груди. Ведь его сердце умерло вместе с телом ещё очень-очень давно. Хьюго тоже нет очень-очень давно. Ни человечности, ни сердца, ни жизни. Ни души. Ничего. Хаск чувствует пустоту везде, во всём: вокруг и в самом себе. Через долгие минуты, которые тянутся мучительно-медленно, поза приобретает форму эмбриона, а крылья раскрываются, укрывая горячим, защитным куполом под собой. Но он не чувствует себя в безопасности. Перед глазами всё ещё мелькают устрашающие картины, в ушах гремят истошные крики, когда душу разрывают в клочья и вовсе не в переносном смысле (криворогий ублюдок слов на ветер не бросает и не было ни одной угрозы, о которой бы он позабыл). Кот с трудом, через боль, проталкивает воздух в лёгкие, считая: четыре секунды вдох — семь секунд выдох. И не думать, не думать, не думать. Нельзя это делать (как там говорил Ал? Не забивай свою пустую головушку?) иначе мозг всё сведёт к воспоминаниям, и всё начнется сначала. Но желание завыть, спрятаться куда подальше, забиться в угол, никуда не исчезает. И похуй, что не поможет — пока он бездушен он нигде не сможет укрыться, что прекрасно понимает. Боль отдаёт в колени (когда цепь натянулась, он неплохо приложился об пол) и куда-то выше, по венам, в красную дыру, что вместо сердца (а может души?). Хочет заполнить пустоту кровью, плотью — хочет поглотить Хаска всего заживо, но он не поддаётся. И чья-то рука, дотронувшаяся до крыла, в этом немного помогает. Только если это не… — Хаск? Голос определённо не Аластора — уже это знание позволяет облегчённо выпустить весь воздух из груди. Демон не кивает, скорее, дёргает несколько раз головой в знак согласия. Невроз заставляет его сесть и он осоловело уставляется на Энджела. — Ты в порядке? Что случилось? — Порноактер тревожно его оглядывает чуть ли не со всех сторон. Наверное, если бы демон-кот не был одним клубком меха, выглядел бы он неважно, а тут даже не вспотел, хоть и так всё понятно по слишком тревожно бегающим глазам, по слишком часто вздымающийся грудной клетке, по отсутствию на лице привычного хмурого выражения. — Аластор, — даже голос подводит. Нет привычного баритона, есть лишь шёпот. Дрожащий, тихий, слов почти не различишь, но Даст понимает. — Вот дерьмо. — паук нервно руками дёргает, оглядывая коридор. — тебе нужно выпить? Да, да, определённо, да — ведь именно так Хаск обычно и решал свои проблемы. Ну, то есть как решал, он просто заливал их бухлом. Но сейчас, когда ноги (да он весь всё ещё трясётся, как в припадке) слишком дрожат, это навряд ли возможно — он скорее тут же привалится к ближайшей стеночке. А выходить на всеобщее обозрение с Энджелом под ручку, будто он умирающий, совсем не хотелось. — Нет. Не сейчас. — Тогда… — Даст неуверенно осматривается, почёсывая макушку. Блять, он не был силён в утешениях, к тому же и сам понимает насколько они оба в дерьме. Ещё ближайшую вечность расхлёбывать и расхлёбывать, если не сдохнут. — Иди сюда. — демон неуверенно руки и крылья раскрывает, а сам глаза неловко опускает, предпочитая рассматривать пол. В другой ситуации Энджел бы обрадовался — влажная мечта сбылась как-никак, — но сейчас может лишь оседлать чужие колени осторожно, почти не дыша. Одна пара рук легла на плечи — не сжать, не притянуть, просто положить. Вторая пара беспомощно зависла в воздухе. Даст понятия не имел, как утешают не раздеваясь. Это было новое, неловкое, непривычное чувство — и оттого, наверное, самое честное за последние годы. Что-то в груди рвёт (возможно, вина) — не заметил, не уберёг, хоть и не обещал, и даже никакое предчувствие беды не посетило, пока Мимзи историю рассказывала. Они обнимались до тех пор, пока Хаск не успокоился окончательно. Снаружи грохотали выстрелы. Ад жил своей жизнью. Но здесь, под горячим куполом крыльев, было на удивление сухо, тепло и — впервые за долгие годы — тихо. Потом Энджел молча помог ему подняться. Они не говорили — просто дошли до номера, и паук остался. Не потому что хотелось чего-то, а потому что уходить было неправильно. Позже, когда Энджел уснёт, бармен встанет, машинально подойдёт к бару и посмотрит на стройный ряд бутылок. И впервые за долгое время ничего к ним не почувствует. Ни жажды. Ни злости. Только непривычную, сухую тишину в груди.