Последняя ночь

Дождливая июльская ночь опустилась на город. Облака намертво затянули небо, накалившийся днём воздух остыл настолько, что на стёклах домов образовался иней. Вдоль чудом сохранившихся железных путей плотным ковром расцветал моховой ковёр, вслед за которым из под прогнивших деревянных шпал прорастала крапинка грибов. Идя вдоль железной дороги, я то и дело оглядывался по сторонам, ища опасности, таящиеся в танце теней между деревьями и домами. Обычно я так не делал. Во мраке городской ночи я всегда находил прибежище и успокоение, не находя в нём того ужаса, что видят другие люди. Многие боятся темноты и в частности темноты ночной по множеству причин. Одними движет первобытный страх блуждать во мраке, страшась таящихся в нём хищников — другие же придают всё тому же страху вид подстать современности, боясь нарваться на блуждающих по темноте хулиганов и бандитов. Им невдомёк, что хулиганы и бандиты бояться темноты не меньше их самих, и что через тропы теней зачастую лежит путь к спасению; что нас, странников теней, страшатся больше самой ночи, ибо для наблюдателя со стороны мы являем собой овеществлённый страх темноты, что мешает им наслаждаться тишиной ночного города и даже думать о такой возможности. Конечно, я не всегда был странником теней: когда-то я ни чем не отличался от великого множества других людей, страшащихся каждого тёмного угла в их же собственном дворе и квартире, стоило закату распластать по ним свои щупальца. Я был рождён при свете дня, но до поры до времени не понимал, что солнца свет не для меня. И я хорошо помню ту ночь, что помогла осознать мне это. Обычная августовская ночь. По крайней мере, я не помню, чтобы она решительно отличалась от многих прочих. Той ночью я убирался на кухне. Я так же очень хорошо помню и то время, в которое произошёл перелом моего мировосприятия: около двух часов ночи. Однако, сама первопричина может показаться стороннему человеку смехотворной, опиши я её во всех красках. Той ночью, в тот час мне резко захотелось поесть блинов с ореховой пастой, и будучи не в силах совладать с этим желанием, я без задней мысли шагнул за порог моей квартиры и стал спускаться вниз по лестничным маршам. В подъезде было абсолютно темно, но тогда я ещё не придал этому особого значения. Должно быть каждому знакомо это чувство, когда некомфортно ступать во мрак, и твой мозг всеми силами отговаривает тебя от этого шага, но стоит тебе его сделать, как стоп-кран останавливается: а ты просто идёшь, идёшь смирившись с этим и в то же время испытываешь лёгкое облегчение, ведь пока что тебя никто не съел и быть может даже не съест. Ведь откуда бы в твоём подъезде взяться льву из африканской саванны? О нет. Мы не тешим себя детскими надеждами: в тёмном подъезде всегда нечто страшнее льва. Хотя, казалось бы, и у того и у другого зубы и пасть, и встреть мы льва, испугались бы мы не меньше, но не он пугает нас в наших кошмарах... Во дворе тоже было темно. И на дороге. Тогда я прошёл несколько кварталов до магазина — и на всём моём пути лежал кромешный мрак. Я едва видел пальцы рук, даже не будучи уверенным, что они принадлежат мне. По всей видимости в окрестностях моего дома, — а то и во всём районе, — тогда был блэкаут, и потому кроме освещаемых тусклым светом луны крыш домов и балконов я толком ничего не видел. На моё удивление, идя по улицам в темноте, куда не доставал даже свет луны, я не тревожился, а напротив: испытывал трепет и волнительный интерес к столь знакомому, но в то же время такому иному облику знакомых мест. Магазин оказался закрытым, а по пути обратно меня угораздило споткнутся о бездомного, что, однако, не испортило общих впечатлений от прогулки. С тех пор я становился частым спутником луны и странником теней. Скитальцем ночи. И о моих похождениях в тёмное время суток впору написать объёмную повесть, во всех красках расписывающую прелесть этого времени суток: но я никогда не поступил бы так опрометчиво, ибо ночь — она не для всех людей, ибо не все люди способны по-настоящему понять её, а потому, даже потеряв страх темноты, они были бы отвергнуты ею. Будучи же отвергнутым, ты не можешь в полной мере наслаждаться ею, и в конечном итоге скитания во мраке заведут тебя в такую пучину ужаса и страха, из которой ты, быть может, никогда не выберешься, и страх, что ранее окутывал тебя лишь во вполне осязаемом омуте теней, возобладает над тобой и при свете дня. Так люди сходят с ума. И так Ночь собирает свою жатву. Отвергнутыми становятся те, кто по своей глупости попрал правила Ночи. У каждого скитальца они свои, а потому попирая их, он идёт против себя, против своего порядка, своих убеждений и мироощущения, — становится на трапу безумия, ведущую в бездну, что не знает имён. Однако, даже самых темнейших из нас порою одолевает страх предательства. Страх того, что в очередном порыве ступить во тьму мы не властны над собой: что нами управляет тот, кто стоит у самой её кромки, не смея переступить границу тёмной стороны света. Страх, что Ночь позволит ему забрать нас, её верных супруг. Чаще всего мы находим в себе силы противится и пускаемся на утёк. Иногда же Ночи становится жалко свою паству, и сквозь тропы теней она выводит ему на помощь такого же скитальца, как и он сам, дабы вместе они развеяли тот морок, что порою накатывает на всех нас, и в чём мы никогда не признаемся друг другу. Однако улица была пуста. Обычно, даже идя в одиночестве, я то и дело ловил краем уха чьи-то голоса, и всегда был уверен в том, что в случае чего, — скажем, внезапного нападения уличных дворняг, — я всегда мог пойти или побежать в их сторону, и быть уверенным в помощи, ибо ночь, как бы мы её не превозносили, уже давно чужда роду людском — и потому в её объятьях люди ощущают единение и склонны помогать друг другу. Те же, кто пользуются слабостью других, уже давно перестали быть людьми, и не далёк их час расплаты. Абсолютно тихо. В этой тишине в голову то и дело лезли мысли из разряда: «если вокруг абсолютно тихо, то значит лишь одно — тебя заметили, и за тобой следят». В такой тишине я не знал, куда мне податься, и мысль о том, чтобы пойти в направлении моего дома, была такой же безумной, как и мысль стоять на месте. Но я шёл. Хотя в любой момент мог сорваться на бег. Тишина была слишком подозрительной. Я уже ощущал нечто подобное ранее, и до сих пор не смог найти внятного объяснения тому, что увидел тогда. Моя величайшая догадка касалась лишь того, почему я вообще выжил. Но в тот раз всё было по-другому: я знал, куда и почему иду, и я знал, пускай и не осознавал, в какую сторону я побегу. Но тут не было ориентира. Взгляд в небо: вся округа накрыта куполом плотных туч, будто бы прибитых к земле невидимыми цепями, и потому недвижимых. Моросящий дождь был слишком слаб, и его было несложно было спутать с простым конденсатом. Миновав улицу, по обе стороны которой стояли трёхэтажные домишки с цепляющей взгляд лепниной, я остановился. Тишина стала действительно абсолютной: настолько, что, казалось, у неё появился свой собственный голос. И голос тот говорил что-то. Если бы я его слушал! Голос моего разума возобладал сиюминутно: я тут же бросился бежать. Я бежал, бежал не жалея ног и лёгких, пока в окнах подъезда одного из домов не углядел свет мерцающей лампы. Чужие подъезды я обходил стороной: то было одним из тех правил, которым я следовал. Но сейчас я пулей ринулся в сторону спасительного света, пускай смутно и понимал, что тот нёс какую-то свою угрозу; но она представлялась мне меньшим злом. Распахнув деревянную дверь подъезда, я несколькими рывками поднялся на второй этаж. Уже там я обнаружил, что свет исходил не от подъездной лампы, а из приоткрытой двери одной из квартир. Тишина подбиралась всё ближе. Это становилось всё более очевидным, поскольку с каждой секундой эхо шагов становилось всё короче, а само оно резко обрывалось, как если бы было порождено музыкальным инструментом, что был брошен всуе. Смысла бежать дальше не было — я сам загнал себя в клетку из четырёх стен, выходом откуда служил разве что люк на крышу. А если на самой крыше не окажется лестницы, по которой я смогу спуститься на землю? Да и куда я потом пойду, если она всё же окажется там? Приоткрытая дверь нервировала меня не меньше, чем подбирающаяся всё ближе всепоглощающая тишина. За ней был слышны звуки того, как что-то тяжёлое волокут по полу, укладывают в шкаф и закрывают дверцы. Не давал мне покоя и свет, что бил из щели между ней и рамой. Обычная хозяйственная лампочка не могла излучать такой яркий свет, да и в окнах квартиры света не было. И тут наступила тишина. И опять в ней прорезался голос. Такой же тихий, как и она сама, но от того не менее отчётливый, чем мой собственный. В какой-то момент я даже подумал, что это мои мысли, которым теперь не мешали ни какие посторонние шумы. Даже дыхания и стука сердца — и тех не было слышно. Но смутный, едва уловимый смысл тех слов, что рождались в ней, был слишком неуловим, чужероден и концептуально чужд, чтобы быть порождённым моими собственными мыслями. Нет. Я не присоединюсь к вам. Не в силах больше терпеть его, я без колебаний распахнул дверь и к своей огромной радости услышал характерный скрип, после чего прошёл вовнутрь и так же решительно закрыл её, услышав уже звук хлопка. Одновременно с этим яркий свет врезался мне в глаза и ослепил меня... и исчез. На его месте в коридоре висела обычная лампочка накаливания, освещавшая прихожую своим слегка оранжевым светом. Надо сказать, дверью я хлопнул от души, но никто из жильцов так и не объявился. В этот момент меня окатила волна некоторого стыда и страха. Должно быть я так их перепугал, что они забились где-нибудь в углу и уже звонят в соответствующие органы, и уже скоро сюда прибудет наряд милиции. И что мне им сказать? Что я убегал от тишины? Но возвращаться в неё не хотелось, да и перед людьми следовало бы извинится. Расскажу им, что так и сяк, нарвался на неприятности и пустился наутёк, забежал в подъезд, увидел распахнутую дверь, забежал внутрь и с перепугу захлопнул её со всей дури. В сущности так и было, только под неприятностями мой рассказ будет подразумевать других людей, а не... то, что было. Окончательно решив остаться и разъяснится с хозяевами квартиры, я уже собирался направится по коридору в сторону жилых помещений, как вдруг в моей голове всплыла дилемма касаемо того, стоило ли мне разуться перед этим, или же пройти так, не разуваясь. С одной стороны, поступок этот неприличный, но с другой, у хозяев квартиры возникнет ещё больше вопросов, застань они меня разутым. Думаю будет лучше, если они сами попросят меня разуться. А полы можно и помыть. Решив не разуваться, я спокойным шагом направился вперёд по коридору, как вдруг услышал чьё-то шарканье из-за угла. Я было подумал, что в этой квартире живёт пенсионер, который только сейчас проснулся и понял, что что-то происходит. Как бы я хотел, чтобы оно было так. Но нет. Из-за угла, неспешно перебирая ногами, вышло нечто... Нечто, от чего мои челюстные мышцы схватил спазм, дыхание замерло, ноги одеревенели, а шея непроизвольно вывихнулась, издав характерный хруст. Тишина уже не казалась такой пугающей. Существо походило на изуродованный, непропорциональный, изгнивший манекен страдающего второй степенью ожирения человека. Вся поверхность его тела шелушилась, словно слоёное тесто, из под заиндевелых слоёв которого то и дело проглядывали багровые каповые наросты, словно бы манекен был вырезан из дерева, которое по непонятной причине продолжало жить и пыталось расти, но раны были слишком тяжелы, чтобы делать это как следует. От этого создавалось впечатление, что существо словно разрывает изнутри, но при этом оно почему-то всё ещё держит свою противоестественную форму. Впрочем, форма та была далека от нормальности: левая его нога была короче и толще правой, а половина головы была вытянута, как если лицо было кем-то неопрятно надето на неё. Глаза существа представляли из себя мутные, пульсировавшие капли без какого то чёткого рисунка, волосы были подобны обгорелым металлическим нитям. Его рот был заполнен поражавшими своими размерами малярами, которые были в 3, а то и 4 раза больше нормальных человеческих зубов. Шарк-шарк, шарк-шарк. — Существо неспешно двигалось по коридору, такое чувство, не общая на меня ни малейшего внимания. От увиденного мне стало дурно. В животе скрутило, горло отказывалось пропускать что-либо, и даже воздух: от его нехватки в лёгких я упал на пол и потерял сознание. В чувство меня, а скорее моё тело, — ибо назвать это осознанным пробуждением язык не поворачивался, — привело то, что об моё тело бесцеремонно спотыкалось и спотыкалось это подобие на человека. В плане восприятия самой ситуации, это не особо отличалось от столкновения с любым неодушевлённым предметом: хоть с калиткой на пружине, хоть с упавшим велосипедом. Я даже не испытал страха: простое смятение. Присев и облокотившись о стену всё той же прихожей, я позволил себе поднять взгляд и обдумать то, что я вижу. Оно не излучало тепла, не источало запаха, если не считать запаха дерева, и не издавало звуков, за исключением раздражающего шарканья непропорциональными ногами. Меня это подобие на человека не видело. Оно вообще ничего не видело. Взгляд в его глаза ни чем не отличался от взгляда в глаза плюшевой игрушке, если вы их не боитесь. Вскоре я нашёл в себе смелость встать на ноги. Всё ещё относясь к подобию с опаской и боясь спровоцировать его на какие-то действия, какое-то время я просто не двигался с места. Но тут оно развернуло своё туловище на меня, сделало шаг своей короткой ногой и опрокинулось. Да, на меня. Чувство это было сравнимо с тем, как из переполненного шкафа на тебя обрушивается гора вещей. Меня это позабавило. Этот прилив положительных эмоций придал мне ещё большую смелость, и я, приложив немало усилий, отбросил создание в сторону. Отступив, оно механически вернуло равновесие и продолжило своё бесцельное движение по коридору. Это доставляло мне неудобство, и потому, вооружившись железной ложкой для обуви на всякий-пожарный, я прошёл в квартиру. Надо отметить, что разуваться я всё-таки не стал. Осмотр квартиры занял приблизительно два часа, главным образом потому, что большую часть моего внимания привлекли другие-такие же манекены. Всего, считая встреченного мною ранее, их было пятеро. Своим внешним видом, а вернее подобием на него, они напоминали семью из двух взрослых и троих детей-дошколят. Для удобства я буду называть их всех подобиями на людей, ибо то наиболее ёмко и точно описывает то, чем они мне представляются. Так вот, о чём я. Подобие, своим внешним видом уподоблявшееся матери, в деталях было идентичным встреченному мною ранее "отцу", только было худощавым и высоким: выше меня наголову. Подобия детей уподоблялись двум мальчишкам и одной девчушке, что вкупе с их внешним видом порождало воистину ужасное зрелище. От условно взрослых они отличались в размерах и поведении: они были меньше, за счёт чего двигались резвее. Рассмотрев их всех получше, я пришёл к выводу, что они действительно состоят из некоего промасленного дерева, на котором продолжали расти кора и капы. И в самом деле, уродливые манекены. Сама квартира представляла из себя помещение с одной спальней и залом, большой кухней и раздельным санузлом. Отличительной особенностью был балкон, а вернее эркер, находившийся в самом её углу. В нём было два окна: одно выходило на улицу, а другое, заколоченное, по-видимому выходило в подъезд. По ту сторону ведущего наружу окна царила всё та же беззвёздная ночь. Она была всё так же зловеща. Обойдя все помещения, я решил вернутся в прихожую. Подобие отца оставило после себя полнейший беспорядок, что было неудивительным, учитывая его габариты и беспорядочность действий. Тем страннее, что сама квартира выглядела достаточно опрятно. Создавалось такое впечатление, что подобия ещё не успели всё здесь разворошить. Конечно, никакие вещи они не трогали, ящики не открывали и за ручки не дёргали, но бесцельно бродя то взад, то вперёд они то и дело спотыкались о табуретку, задевали вешалку или торшер, от чего те с грохотом падали или же со скрипом передвигались по полу. Это можно было сравнить с тем, как от ударов волн на берегу перекатываются камни. Ранее я и не заметил, что забежав в квартиру, совершенно забыл запереть дверь. Оно и неудивительно: спасение от тишины я надеялся найти в других людях, а не в замке. Тишина ведь и так не умеет отпирать двери. Из любопытства распахнув её, я обнаружил, что она никуда не пропала: скрип петель охотно рвался в квартиру, но характерного подъездного эха не последовало. Оттуда вообще не доносилось звуков. Могло ли быть так, что они там были, но находясь в этой квартире я по какой-то непонятной причине их просто не слышал? Мне хотелось ступить за порог и проверить это, но я боялся, что тогда тишина ухватится за меня и тогда проникнет и сюда тоже. Для эксперимента я взял коробочек масла для обуви и аккуратно выбросил его за порог, боясь, как бы он не попал по одной из дверей. Ведь кто знает, может быть в соседних квартирах находятся такие же подобия? И кто знает, так ли они пассивны, как шаркающие у меня за спиной? За спиной и вправду кто-то шаркал. Обернувшись, я обнаружил знакомое подобие отца, шедшее по коридору между комнат. Я уже было думал вернутся к наблюдению за подъездом и соседними дверьми, как вдруг что-то остановило меня. Смутное ощущение грядущего не давало мне пошевелить шеей. Живот снова скрутило, веки глаз начали беспорядочно дёргаться, мешая мне нормально видеть, а сухожилия рук и ног в любой момент были готовы разорваться от сковавшего их напряжения. Оно посмотрело на меня. Это изуверское своим обликом подобие на человека остановилось посередине коридора и посмотрело на меня. Я почувствовал этот взгляд. Я почувствовал, что на меня посмотрели. Это чувство нельзя спутать ни с чем иным. Сразу после этого подобие развернулось и продолжило свой шаркающий марш по коридору. Какое-то время я просидел в ступоре. Однако, уже скоро мозг стали посещать мысли об ошибке восприятия, — о том, что этого не могло быть. Мой мозг отказывался сталкиваться с чудовищной реальностью лицом к лицу, и вскоре принудил и меня к этому. Развернувшись ко всё ещё распахнутой настежь двери, я на мгновение почувствовал рябь в восприятии того, что я вижу, как будто из моих глаз что-то вынырнуло и унеслось прочь. Я не спал уже незнамо сколько, да и не ел прилично долго, в следствии чего силы медленно начинали покидать моё тело. Ходил я всё меньше, сидел или лежал всё дольше. Поначалу я сопротивлялся этому, предвосхищая очередную выходку подобий и мою полную незащищённость в том случае, если таковая застанет меня лежачим. В моей памяти всё ещё было живо воспоминание о том неслучайном обороте, всё ещё сильно было само осознание ненормальности происходящего, чтобы я мог просто взять и полежать. Но по мере того, как силы покидали меня, я всё чаще был вынужден пренебрегать осторожностью. Я ложился всё чаще, и лежал всё дольше. Двери я не запирал, опасаясь спровоцировать ранее незамеченное у подобий поведение. По началу я старался лежать только в их отсутствии, а при появлении подымался и незнамо зачем изображал вид полной собранности и ясности сознания, но вскоре я стал пренебрегать и этим. Я продолжал лежать, даже если одно из них проходило в непосредственной близости от меня. В какой-то момент ко мне пришло осознание, что я вот-вот засну. Как это часто бывает в такие моменты — во мне началась борьба потребности тела и воли разума. Я пытался заставить себя встать с кровати, дабы залезть под неё и уснуть уже там, считая такой способ сна наиболее безопасным и не видя ему альтернативы. Мне удалось перебороть себя, и на последнем издыхании я грохнулся с кровати и закатился под неё — это было моим последним воспоминанием о том далёком дне и той давней ночи. Проснулся я таким же обессилившим, но бодрым, толком уже не помня, что было вчера. Урчащий живот не давал мне спокойно лежать дальше. Выглянув из под кровати и осмотревшись, я увидел подобие девочки, что смотрело в окно, за которым мрак казалось был уже почти что осязаем. Наверное, сон был коротким, раз за окном до сих пор было темно, — подумал я тогда. Вылезая из под кровати, я ощущал острую ломоту в конечностях, головокружение и боль в шее, что не стало для меня особым сюрпризом, учитывая сон на голом полу. Непонятное и неприятное произошло и с моим зрением: я не мог сосредоточить взгляд на чём-то конкретном, смотря как бы на всё в общем. Списав это на стресс вкупе со сном в ненадлежащем месте и положении, а также мою истощённость, — в действительности не желая вгонять себя в ещё большее уныние, — я постарался забыть об этом, и решил подойти к подобию девочки и рассмотреть её поближе. Она была всё такой же уродливой, но что-то в ней определённо изменилось, только вот что — непонятно. Решив не забивать этим голову, я направился на кухню. По пути туда мне встретились подобия мальчиков, которые так же как и девочка на что-то да смотрели. Одно пристально пялилось на собственную ладонь, другое же постоянно переключало своё внимание с одного предмета на другой. Наблюдение за ними доставляло радость. Обилие разбросанных по кухне предметов утвари воспринималось иначе, нежели вчера. Зайдя сюда впервые, мой глаз то и дело цеплялся за тот или иной столовый прибор, и в особенности за стоявшие на полках или лежащие на полу соленья, банки с консервированной фасолью и хлебом. Тогда моё внимание привлекла и щедрая резьба, что украшала обеденный стол и стулья: была видна работа талантливого резчика по дереву. Сегодня же всё это шло фоном, из-за чего помещение казалось пустующим. Нечто подобное ты испытываешь, когда в какой-нибудь компьютерной игре заходишь в комнату, которая вроде бы и изобилует всевозможные декором, но из-за отсутствия в нём надобности, она кажется пустующей. Ранее я не был расположен к еде, теперь же меня к ней располагала обострившаяся боль в желудке. Достав с верхней полки консервированный хлеб и фасоль и поставив их на стол, я принялся за поиск открывашки. Будучи неспособным сконцентрировать своё внимание на чём-либо конкретном, задача это оказалась не такой уж и простой. В своих поисках я рыскал по полу, как мог щепетильно осматривал ящики и кухонные шкафы. Проделав это по третьему кругу, я засомневался в том, что открывашка вообще имела здесь место. Можно было предположить, что она могла затеряться где-то ещё, но поиски по всей квартире в таком состоянии были бы слишком обременительны. Брать же в руки нож я не хотел, опасаясь быть неверно непонятым зашедшим сюда подобием отца, которое уже неприкрыто наблюдало за моими действиями. Бросив поиски и облокотившись о стену, я, если можно так выразится, перевёл внимание на подобие отца. Зрение по прежнему было рассеяно, и я видел его не лучше и не хуже, чем предметы на периферии, но он по крайней мере находился по середине. Как и встреченные мною ранее дети, он всё время смотрел на что-то конкретное. Проследив направление его взгляда, мною была обнаружена открывашка, что странным образом была прилеплена к кухонной вытяжке. За окном стояла всё та же темень. Съеденная ранее еда не придала мне сил, но зато утолила голод, так что боль в моём желудке утихла. А вот проблема со зрением никуда не делась, а даже напротив — усилилась. Теперь я не только не мог сосредоточиться, но и чётко различать видимое: в глазах начала появляться беспорядочная рябь. В конечностях по-прежнему чувствовалась ломота и скованность. Вдобавок к тому, у меня снова начала кружится голова, из-за чего я не мог нормально координировать свои движения, что, вероятно, было следствием расфокусировки зрения и неудачных попыток уснуть. Уже около получаса я сидел в гостинной, моим визави в которой было подобие матери. Оно сидело в кресле напротив меня и подёргивало своей длинной шеей, от чего содрогалось всё её тело. Наблюдая за этим действом, я наконец-то понял, что же изменилось в подобии девочки и во всех остальных. Плоть. Впервые увиденный мною, верхний слой их тел своей фактурой напоминал слегка подпорченную вискозную губку, но теперь это было нечто среднее между гнилым деревом и такой же гнилой, упругой плотью. Мне было любопытно наблюдать за содроганиями этой-иной плоти. Однако, долго так продолжаться не могло: в вскоре рвотные позывы взяли своё, и я отвёл голову в сторону. Будучи обессилившим и толком не способным к координации движений, я просто сидел и пялился в стену. Из-за ряби в глазах и расфокусировки взгляда, в драпировке обоев я вскоре начал различать смутные и мимолётные образы, значение которых я придумывал себе сам. От скуки начав грызть ногти, я заметил, что кожа моих рук затвердела, и даже укусы самых чувствительных мест не сопровождались болью, а даже напротив: приятным чувством, подобным скрабу ороговевшей кожи, — так я и сидел на диване и скусывал с рук кусочки затвердевшей кожи и наверное плоти, слушая из-за спины хруст шеи подобия, что служил мне своеобразной музыкой. Но вскоре, — пускай счёт времени и был давно потерян, — мне это наскучило. Я попытался встать, дабы подойти к окну в надежде разглядеть за ним предвещавшую утро синеву горизонта. Почему я так желал этого? Наверное я надеялся, что с наступлением дня тишина снаружи отступит, и я смогу покинуть это место. Но я не смог покинуть даже диван: ноги просто не удержали меня, и я с грохотом упал на пол, не в силах вовремя среагировать и упасть помягче. Не отчаиваясь, я решил попытаться рассмотреть желаемое с места: за окном всё та же непроглядная толща туч стлалась по небу, моросил тот же дождь. Стучавшие в окно капельки дождя отсюда казались почти чёрными. Внезапно резкий, прерывистый топот раздался позади меня: это подобие матери встало с кресла и... И начало скакать. Скакать, как радостная коза, сбежавшая с бойни. И прыгать. Оно прыгало и отбивало каблуками чечётку, махало предплечьями и кистями рук, будто пытаясь неумело подражать кривляниям курицы. Её конечности и голова беспорядочно тряслись, как если бы держались на соплях, и, казалось, были готовы вот-вот оторваться, но в её движениях определённо присутствовал ритм, а со стороны всё это выглядело как балет управляемой вагой марионетки. Тем не менее, её координации движений я мог только завидовать. ... Как оказалось во время моего обследования кухни и последующей трапезы — газ в квартире имелся. Как показало произошедшее позднее — я запамятовал и не выключил конфорку. Я лежал на полу и старался не мешать передвижению подобий. Ходить они стали расторопнее, но от того не менее бесцельно, от чего им под ноги нередко попадался я. Только подобие отца не игнорировало меня и старалось обступать, за что я был ему безмерно благодарен, ведь как бы не онемело твоё тело, а всё равно неприятно, когда на него наступают всем весом. Но мой отдых был прерван донёсшимся с кухни запахом палёных волос и горящей кости. Этот смрад был настолько отвратителен, что первой последовавшей за его вдохом реакцией было скорее изумление, чем отвращение. Но за тем почти сразу я начал кашлять. Кашель был настолько силён, что мне казалось, будто мои лёгкие отрыгивают скопившийся в них смог. Он пришёл с кухни и заполнил всю комнату. Он обжигал мои глаза, — я закрыл их: но это не помогло. Я давно ничего не пил, и глазам было просто нечем слезиться, дабы хоть как-то защититься и унять эту тянуще-колющую боль. Кашляя и задыхаясь, я заполз под спасительную кровать, свернулся калачиком, — что далось мне на удивление легко, — и тут же вырубился. Во сне я стоял в дверном проёме этой самой квартиры. Снаружи ко мне подбиралась тишина, имевшая в царстве сновидений материальный облик: скисшее подобно молоку пространство, неспешно и маняще бурлящее своими бугрящимися искривлениями, подобными рваным белым нитям плесени или сплетениями кишечных паразитов. В этом сне для меня открылась ужасная, но забытая по пробуждению истина: белые сплетения в скисшем пространстве, переливающиеся в его бугристых искажениях, питающиеся разносившимися в нём звуками. Пробуждение было подобно смерти. В комнате всё ещё стоял смрад, но, что хуже: им пропиталась и моя одежда. Источаемая ею вонь была настолько непередаваема и непереносима, что я пожалел о том, что вообще проснулся. Изнемогая выскользнув из под кровати, я сорвал с себя всю одежду и поплёлся прочь. Прочь из этой проклятой квартиры! Но в мыслях промелькнули полузабытые и не до конца осмысленные образы минувшего кошмара. Конечности похолодели. Я остановился почти у самой двери, оглянулся и посмотрел в зеркало. Только сейчас я понял, что моё зрение было окончательно испорчено. Я больше не видел цветов: вместо них были оттенки сепии. Всевозможная рябь в глазах стала абсолютной, и можно сказать стала для меня новой нормой. Режущая боль в глазах не давала мне покоя, сами они скукожились и поблёкли, а волосы слиплись и теперь напоминали перегнивший компост. Утешением мне было то, что ломота и онемелость тела немного ослабла, и передвигаться мне стало легче. Смрад был по-прежнему невыносим, и я направился на кухню, — откуда и распространялась вонь, — дабы открыть там окна. По прибытию туда меня ждала вполне ожидаемая картина: опалённое подобие с изъеденным огнём насквозь телом лежало в раковине. Это было подобие девочки. Обгорелая и потрескавшаяся кожа головы медленно тлела, из свернувшихся ушных раковин медленно текла бурая смолистая субстанция. Газовая конфорка была по-прежнему включена. От этого зрелища и этого запаха меня во всех смыслах рвало, но желудок не мог позволить себе распрощаться с той скудной пищей, что у него была, и я держался. Открыв окно и тут же прочувствовав на себе сырой сквозняк, я поспешил удалится с кухни и вознамерился отыскать себе новую одежду. Искать среди разбросанных вещей смысла не было: те провоняли точно так же, как и мои. Проходя по коридору мимо гостинной я видел, как подобие матери отбивало всё ту же чечётку. Дойдя до прихожей и открыв шкаф, я начал перебирать сваленную в нём груду в поисках подходящих мне вещей. Схватившись за штанину джинс и потянув их, я разом обвалил на себя целую гору одежды, выбравшись из под которой мне открылось нежданное зрелище того, что было под ней скрыто или же спрятано: это был манекен. Самый обычный деревянный манекен в полный рост без каких-либо деформаций и прочих странностей. Представьте, он даже не двигался. В тусклом свете лампочек накаливания рассмотреть деревянный манекен в деревянном шкафу с моим зрением было непосильной задачей, потому, проигнорировав странную находку, я принялся мерить сваленную в кучу одежду. Я как мог старался подбирать наиболее приличные вещи, всё ещё надеясь, что с восходом Солнца тишина отступит, и я смогу выбраться наружу. Конечно, я предполагал, что она ещё вернётся и быть может даже и не раз, но я по-крайней мере буду у себя дома. Хотя прежде мне не помешал бы визит к лечащему врачу: слишком многое не давало мне покоя в моём теле. Будучи раздетым до гола, мне открылись обширные участки ороговевшей по всему телу кожи, больше похожей на кору дерева. Одежда более не покрывала их, и при движении некоторые из них перетирались между собой, вызывая у меня непередаваемое отвращение вперемешку с щекочущим удовольствием. Наверное, в этой квартире я подхватил какую-то инфекцию или нечто вроде того Стоя перед зеркалом и примеряя вещи, я в какой-то момент осознал нечто странное, нечто пугающее в контуре моего тела. В голове всплыл образ манекена в шкафу. Не могу сказать, как долго я примерял вещи, но под конец у меня уже свело пальцы рук, и я не мог ими нормально шевелить. Остановив свой выбор на льняной скорте и простой бежевой рубашке, я окунулся в оставшуюся груду одежды и уснул. Во сне я наблюдал за самим собой со стороны. Я был резчиком по дереву, что обстругивал собственное тело от покрывшей его древесной коры. С ужасом я наблюдал, как лёгкими движениями струг ходил по моему телу, как оно теряло обтекаемость, становясь всё более угловатым, как в нём одновременно терялся человек и проявлялся образ человеческий. Очищенное от верхних слоёв тело без всяких сомнения было лишено всяких изъянов: никаких обвисаний, никаких морщин и родинок, никаких кожных болячек, никаких признаков заложенного с рождения несовершенства и наступающего с годами разложения. За ненадобностью срезав своё лицо, — настоящему мастеру зрение всё равно не нужно, — я спокойно побрёл в мастерскую, вход в которую был спрятан за холодильником, где наклеил скальп на вырезанный с такой любовью манекен. Срезать его было нелегко, и оно вышло криво. К сожалению, это уродство было необходимой стадией процесса. Долгие годы ушли у меня на то, чтобы понять, что из изначально дефектных заготовок не может получиться ничего дельного. Даже избавив себя от всего лишнего, я остаюсь лишь подобием на совершенство творения. Но если всё получится, Они будут по-настоящему красивы, совершенны... Но всякая красота и совершенство требует своих жертв... Так мне говорит голос тишины, что сопровождает меня уже долгие годы. Просыпаться было привычно неприятно: головокружение, ломота и онемелость в конечностях вернулись. Сгибание рук и ног давались мне тяжело, как тяжело давался мне и подъём с кучи вещей. Мир расплывался перед моими глазами, и мне осточертело смотреть на это, а потому ещё какое-то время после пробуждения я просто лежал закрыв глаза и вслушивался в шарканье этих подобий. Открыть глаза меня вынудили вбежавшие в комнату подобия мальчишек. Как и подобие матери, они всячески кривлялись, с той лишь разницей, что их кривляния были более плавными и неискушённому мне напоминали балетный танец лебедей. Их внешность потерпела разительные перемены, и теперь даже поддавалась сравнению с реставрированными трупами, а не с порождениями чьей-то больной фантазии. Слоистая поверхность их тел почти окончательно срослась в сплошной слой кожи, а сами тела утратили прежние деформации, приобретя более здоровый вид. Я не мог нарадоваться тому, что находясь на пороге слепоты, мне было удостоено созерцать столь поразительные изменения в их внешнем виде. Плавный, почти филигранный танец подобий хаотично сменялся судорожными подёргиваниями и вывихами конечностей. Их движения взывали к образам медленного увядания и стремительного возрождения, рождения молодого их старого, его господства над ним. В своём танце подобия мальчишек поначалу представали медленно сохнущей под зноем солнца травой, чтобы затем предстать её молодыми ростками, возвышающимися из пепла в объятьях ночи и ожидании дня, снова и снова повторяя этот цикл роста и увядания, танца и судорог, рождения и смерти. Странным образом это зрелище доставляло мне какую-то обречённую радость, как если бы я был причастен к этому, если бы был той увядающей травой, а они были ростками, что взойдут из моего тлена. Танец оборвался. Подобие мальчишки развернулось и мёртвой хваткой вцепилось в шею своего собрата и принялось с остервенением выворачивать и тянуть её. Они не издавали привычных звуков, — в том плане, что были совершенно немы, — а потому палачеству вторили лишь сухой хруст и тянущее скрипение деревянной плоти. Второе подобие по началу сопротивлялась, но потом, словно приняв свою участь, прекратило это. Голова была вырвана из туловища и тут же отброшена. Как оказалось, она крепилась на искривившийся прут, обросший поперечными отростками по бокам и потому напоминавший грубый слепок позвоночника. Из оторванной от туловища головы тёк бежевый гной, которым оставшееся подобие мальчика, присев на коленки, принялось обмазывать меня, пристально всматриваясь в мои почти уже ослепшие глаза. — Отстань... — осипло пробубнил я в пустоту. Это было странно, но даже несмотря на всё здесь увиденное, на всё происходящее со мной, я по прежнему не ощущал живого присутствия, что уже само по себе холодило душу. Мельтешащее передо мной подобие мальчишки воспринималось мной примерно так же, как колышущаяся от сквозняка занавеска. Что же до обезглавленного, то оно больше не шевелилось, и потому имело с предметом интерьера куда большее сходство, будучи более несклонным к движению. Так почему же я попросил подобие отстать? Наверное — и скорее всего — я был уже до такой степени изнеможён, что мне было без разницы, что раздражающий меня объект неодушевлён и просить или уговаривать его бессмысленно. Встав на ноги, подобие мальчишки-братоубийцы ускакало прочь, оставив меня наедине со своим воняющим тухлятиной и мылом подобием брата без головы. Какое-то время я старался игнорировать это гниющее подобие на труп, но вскоре вонь стала невыносимой, и, превозмогая усталость, я пополз прочь из помещения. По пути мой ум посетила действительно светлая мысль: "наверное я пробыл здесь уже несколько суток, раз на улице до сих пор ночь". В таком случае, засыпал я незадолго до рассвета. И как я не подумал об этом раньше?.. В коридоре я уткнулся в ноги подобия отца, разительные изменения в котором я смог разглядеть благодаря свету ламп: незнающий теперь мог бы легко спутать его с тяжело больным или заправски пьющим человеком, если бы эти создания были приняты за живых. Его жирные ноги выпрямились, так что теперь оно держало твёрдый шаг и перестало шаркать, как делало это прежде. Деформация головы сошла на нет, и та теперь выглядела вполне нормальной, разве что со слегка угловатыми очертаниями и плоским лицом. От прежде расслоенной кожи остались лишь тоненькие борозды, а саму её покрывали нити белой слизи, под которой нарастал внешний слой эпидермиса. Вывалившиеся из орбит каплевидные чёрные глаза втянулись, скукожившись до размера бусин, — они были последним, что я увидел, прежде чем окончательно утратить зрение. И они были прекрасны. 🌖 🌗 🌘 Какое-то время я просто лежал на полу и смутно пытался осознать произошедшее. Я ослеп. Вы когда-нибудь задумывались над тем, какого это — ослепнуть? Поиски ответа неизбежно приведут вас во всемирную сеть, где вы с головой погрузитесь в истории о том, как потерявшие зрение люди обретали себя и находили истинный смысл жизни. Всё это жалкая защитная реакция нашей психики, простая заглушка от потока горечи утраты и страданий. Люди не черви, нам нужно видеть окружающий нас мир: нам недостаточно одних лишь только звуков, запахов и тактильных ощущений. Так какого же это: ослепнуть? Для понимания приведу пару простых примеров. Вспомните, как в детстве вы с головой зарывались под одеяло и лежали так даже несмотря на то, что вам не хватало свежего воздуха, потому что вы боялись показаться на глаза монстру из темноты. А как в квартире закончилась вся еда, а магазины уже были закрыты? В первом случае вы могли просто приподнять одеяльце и дышать через открывшуюся щель, а во втором просто дождаться утра, — у вас были варианты. Теперь представьте, что их нет: вы не можете приподнять одеяльце и у вас нет денег на еду, вы вынуждены задыхаться и голодать до самой смерти. Лёжа в ногах подобия отца, я отдал себя во власть беспорядочного потока мыслей и отстранённо наблюдал за беспорядочной прокруткой порождаемых им образов. Если ближе к сути: мне хотелось тешить себя надеждами на то, что всему виной тот гной, которым моё лицо обмазало то подобие мальчишки. Хотелось верить, что всё вскоре пройдёт. Но разве моё зрение не начало портится задолго до этого? Да и как уже высохший гной, который вызывает разве что назойливую чесотку, мог так быстро и основательно лишить меня зрения? Во всяком случае, не им одним беда едина. А мы ведь никогда не задумываемся о таком, верно? Не задумываемся над тем, что некоторые изменения необратимы. Мастер стругает дерево, и оно уже никогда не будет таким, каким было. Да, в нашем понимании оно станет лучше — станет произведением искусства. Но вы только представьте, если бы кто-нибудь сотворил с человеком такое же? Какого бы ему было? А дереву? Какого ему — быть подобием на что-то? Какого потерять частичку себя? А много частичек? Долго в его ногах я не провалялся: вскоре оно покинуло меня, направившись на кухню. О том, что оно направилось именно туда, говорил скрип дверных петель и последовавший за ним промозглый сквозняк с примесью того тошнотворного запаха. Выкинув, судя по звукам, труп девочки из окна, оно зачем-то принялось передвигать холодильник с положенного ему места. За скрипом половиц последовал щелчок дверной ручки, а за ним ещё один, но на этот раз куда более мягкий скрип дверных петель. В коридоре разразился топот детских ножек, а мимо меня пронеслось подобие мальчишки. Оно тоже направлялось на кухню. Вслед за ним, в припрыжку, последовало и подобие матери. "Ужинать собрались?" — Подумав об этом, я и сам захотел есть. Вскоре после этого с кухни стал доносится приятный аромат скворчащего на сковороде хлеба. Ноздри жадно всасывали его, в ответ на что желудок из раза в раз отзывался спазмами, а между тем я почти чувствовал, как жадно стенки носа впитывали сочащиеся в них пары. Да, я понимал, что там — на кухне — сейчас находятся создания, которых я и существами то назвать брезговал, но меня это не волновало: я хотел есть. Может быть, если бы я собрался с силами, я бы дополз до кухни и ухватил бы там себе кусочек промасленного хлеба. Так почему же я не мог сделать этого? Почему продолжал лежать здесь? Продолжая задаваться этим вопросом, я отдирал ороговевшие участки кожи с моих рук и ел их. Не пропадать же добру? Тем более, что на вкус они напоминали мясные чипсы с горчичной приправой. В какой-то момент мне надоело просто обдирать их, и я оптимизировал процесс, поднеся руки непосредственно ко рту. Почему-то в процессе очищения в голове я держал примерную картину того, как и где надо избавляться от лишней плоти, дабы рука приняла наилучший вид. Однако, вскоре до меня дошло, что так ничего не получится. Зубами ровно ничего не вырежешь! Поэтому я решил воздержаться от дальнейшей самообработки, пускай и был неприлично голодным. Я постарался встать, но в суставах словно бы исчезла опора, и я не смог. Я попытался пошевелить туловищем, но безрезультатно: тело потеряло свою подвижность. В голове появилась неприятная ассоциация. Прислонив обглоданные кисти рук к лицу я сразу же отпрянул их. Эта жирная, шероховатая поверхность изобилующая неровностями. Это лицо. После прикосновения к нему хотелось стереть себе руки, а его само содрать с головы. Не без отвращения, я ущипнул себя за нос, и да — не почувствовал боли, а лишь приятный позыв продолжить дальше. Впившись обглоданной фалангой в одряблевшие мышцы и упёршись в твердь, я было начал стягивать это всё с себя, но тут с кухни стали доносится помешавшие этому глухие звуки ударов вперемешку с интенсивным стуком. Вскоре оттуда вышло подобие отца. Оно подняло меня на руки и понесло в направлении кухни, что было понятно по усилившемуся запаху гари. Войдя на кухню и положив меня на обеденный стол, подобие зачем-то вновь принялось передвигать холодильник с положенного ему места. За скрипом половиц последовал щелчок дверной ручки, а за ним мягкий скрип дверных петель, за которым уже не последовал топот детских ножек. Взяв меня со стола, подобие отца занесло меня в помещение, о существовании которого я ранее даже и не догадывался. Было трудно представить, что потайная комната в самом деле находилась за холодильником. А поскольку видеть её я так и не мог, от самого нахождения в ней спирало дыхание. Воображение рисовало пространство, заполненное частицами распылённой материи, готовой в любом момент схлопнутся обратно в нечто целое и замуровать меня насмерть. Но ведь тогда замурует и подобий. Почему тогда они не бегут отсюда? Почему не спасаются? Перерыв целый ящик гремящих инструментов, подобие отца подошло ко мне вплотную и чем-то напоминающем струг принялось соскребать с моей головы всю эту кожу и прочие излишки в виде хрящей носа и ушей. Скраб был приятен, и я наслаждался тем, что моя голова наконец приняла правильную форму. Вскоре оно взяло ниже, обтесав мою шею и торс, спилив все несовершенства и неровности. Так дошло и до таза, бёдер и голени, вплоть до ступней. Я не мог видеть и тем более не мог видеть себя со стороны, но новое ощущение пространства и моего собственного тела позволяли мне говорить о том, что моё тело теперь приняло поистине совершенную форму. Именно на таких телах художники и учатся подражать человеческой анатомии, и именно такие тела служат основой для искуснейших из работ скульпторов. 🌕 🌗 🌑 Стоял тёплый августовский день. Раскалившийся и затхлый воздух в шкафу просачивался в древесные поры, вызывая тем самым непередаваемые ощущения. Они помогали определять день или ночь на дворе, холодно или тепло, сухо или влажно вокруг. В шкафу на вешалке одиноко висел манекен. Ну как одиноко? Рядом с ним висел его протеже — такой же манекен, разве что вырезанный несравнимо искуснее. Но общаться между собой они не могли, да и знать о друг друге могли лишь косвенно. То состояние, в котором находилось его сознание, не позволяло ему мыслить категорией общения. Можно сказать, что и сама возможность мыслить со временем, по ненадобности, деревенела. Его повесили туда с первыми лучами рассвета, и он хорошо помнил те мгновения, когда наконец всё осознал. Но было поздно. Для него всё было кончено, и он принял это, ведь ничего другого ему не оставалось. В тот момент его беспокоила лишь участь других людей, ибо его бы уже ничего не спасло, а потому смысл переживать был только за других. А переживать было за что: повесив его в шкафу, подобия дёрнули дверную ручку и вышли из квартиры в подъезд, после чего спустились вниз по лестнице и... он не знал, куда они направились дальше. Он лишь знал, что теперь где-то среди людей бродят неотличимые от них создания. Он уже всё понял. Пока его тело деревенело, тела подобий обретали плоть. Происходил некий процесс преобразования, перехода свойств одного к образу другого. И если теперь его тело перестало быть человеческим, а душа осталась, то значит — манекены, став подобны людям, внутри остались тем же, чем они и были, чем бы они там не были. Определённо можно было сказать только то, что точно не людьми. А сколько таких среди нас? Сколько подобий выдают себя за людей? Много, отвечу я вам. Почему? Подобие очень легко отличить от человека, если сравнивать их в лоб. А если в группе из десяти подобиями будет половина? Тогда их поведение уже не будет казаться таким неестественным, таким чуждым и неприятным. Тогда просто будет казаться, что вам неприятны эти "люди". Иногда мы замечаем это. Замечаем, что с каждым годом люди вокруг становятся всё менее общительны, а их существование начинает сводится к мельтешению где-то на фоне. Они ходят по улицам, заходят в магазины или ещё куда и возвращаются куда-то к себе назад. Мы удивляемся, когда видим, как чьё-то поведение выделяется из серой массы, потому что нам привычнее наблюдать беспорядочную и бесцельную толпу, а не чьи-то осмысленные действия. Может то и есть — настоящие люди? Задайтесь вопросом: разве это нормально? Мы живём в огромных городах, населённых сотнями тысяч и миллионами людей, но с каждым годом пространство вокруг нас будто бы пустеет. Постепенно из него пропадают все звуки, а на смену им приходят беспорядочные шумы. Всё чаще попадаются места, где просто не слышно ничего. Всё чаще ты ищешь и находишь их. Когда-то найти такое место было невероятным везеньем, сейчас же ты скорее удивляешься, когда что-то слышишь или кого-то видишь. Конечно, временами улицы как бы полны народу: все куда-то спешат и о чём-то с кем-то разговаривают. Но вы только прислушайтесь: это не осмысленная речь, а простой набор беспорядочных шумов, лишь образно имитирующих чей-то разговор. Когда замечаешь такое, невольно появляются мысли о том, что что-то поглощает звуки из окружающего мира, после чего выдаёт на замену им лишь шумы, похожие на то, что должно было быть. Иногда замечаешь, что с людьми будто бы то же самое. Когда и как это началось? Не знаю. В этом шкафу давно уже тихо. Хотя подобия всё ещё возвращаются. Иногда они открывают двери и вешают рядом со мной свою одежду. Иногда они приглашают в дом кого-то ещё, но я никогда не увижу, кого. Я не знаю, сколько времени я тут провисел. Может быть в этом мире уже давно не осталось людей. Хотя, если кругом и так одни подобия, не означает ли это, что теперь они и есть люди? А вдруг так уже бывало раньше? Может и вы сами — чьи-то под...