Часть 2

Какое-то время Уэнсдей топчется у дверей мастерской. Прямо у входа ее вдруг схватила легкая паника. О чем говорить с Торпом? Как пройдёт их занятие? А вдруг Ксавье прибегнул к эвфемизму и имел в виду совершенно не рисование? Нет, он же не больной на голову, как Стюард или Томас. Хотя стремление к совокуплению, кажется, летает в воздухе, подобно вирусу. Но Торп не выглядит озабоченным этим вопросом. Зацикленной Уэнсдей могла бы назвать скорее себя. Она делает сосредоточенный тяжелый выдох и распахивает дверь. – О, ты пришла, – Ксавье оборачивается от мольберта. – Я уж подумал, что ты меня разыграла. – Зачем мне это? – недоумевает. – Ну, знаешь девчонки иногда делают так… – выразительно поднимает брови, шагая в ее сторону. – Забудь, это глупость. Он отмахивается, кажется, чувствуя долю смущения. Аддамс напрягается, но не подает виду. – Итак, снимай пальто и начнём занятие, – складывает на груди руки и ждёт. – Хорошо, – она осматривает его подозревающим взглядом. На всякий случай. Торп выглядит как и всегда в моменты творчества. На нем старые джинсы, измазанная футболка под мятой толстовкой. Часть волос небрежно собрана в районе макушки. Это точно не выглядит как свидание, делает вывод Аддамс. Значит можно расслабиться. – Итак, главное в рисовании — это чувство пропорций и тени, – горделиво сообщает Ксавье и ведет рукой в сторону высокой табуретки. Аддамс обращает внимание на инсталляцию из склеенных бумажных фигур — конуса и цилиндра. На соседней табуретке стоит настольная лампа и озаряет их ярким светом. – Мы будем рисовать… это? – удивленно ведет бровью Аддамс. – Да, для начала тебе стоит попробовать нечто простое, – кивает Торп. – А я таким образом смогу понять, в чем именно нужна моя помощь. Зарисуй так, как видишь, затем вместе дополним. – Серьезный подход, – соглашается Уэнс. – Наверное… – Так, приступай, – он указывает на мольберт. – Думаю, тебе подойдет твердый карандаш, чтобы сделать набросок. – Твердый? – непонимающе прищуривается. – Да, карандаши бывают разными, Уэнсдей, – усмехается Торп. – Не обращала внимание на буквы и цифры на кончике? – Никогда, – отрицательно вертит головой. – У каждого карандаша свой… ну, знаешь, характер, – прыскает смехом. – По–идиотски звучит, но это правда. – Ладно, допустим, – Аддамс кивает и снимает пальто. – Есть какая–то последовательность действий? – О, это же творчество! – вскидывает брови. – Художник сам выбирает, с чего начинает рисунок. Ты просто присмотрись. Он становится рядом с ней и вытягивает руку, раскинув углом указательный и большой пальцы. – Композиция оценивается примерно так, – сообщает Ксавье. Аддамс в это время испуганно сглатывает. Да уж, угол весьма впечатляющий. Дальше он что-то рассказывает о пропорциях на рисунке, но Уэнсдей пропускает всю информацию мимо ушей, откровенно засматриваясь на руки Ксавье, которыми он вертит туда-сюда, демонстрируя их во всей красе. – Приступай, – повторяет. – Я пока подготовлюсь к докладу. Аддамс усаживается на табурет перед мольбертом, а Ксавье плюхается в кресло-мешок почти напротив нее. Он вытягивает ноги, забрасывая одну на другую, и начинает читать книгу. Огромные белые подошвы кроссовок притягивают к себе внимание. Аддамс не хочет смотреть, но, серьезно, лапы йети ничем не уступают его! Уэнсдей моргает, стараясь вернуть себе концентрацию. Берет карандаш и пытается изобразить на бумаге фигуры. Какое-то время в мастерской слышатся только шорох грифеля и периодический шелест страниц. В какой-то момент Торпу, видимо, надоедает читать. Он запрокидывает назад голову и обреченно стонет: – Не удивлен, что этот вид орхидеи скоро вымрет! Аддамс рефлекторно переводит взгляд на него и заостряет внимание на длине шеи. Всего семь шейных позвонков, повторяет она себе. У всех до единого всего лишь семь. Но шея Ксавье выглядит длинной и привлекательной. Уэнсдей даже ловит короткую мысль вцепиться в нее зубами. Помутнение разума, только лишь. Она старательно отводит глаза обратно к рисунку, пока Ксавье посыпает проклятиями травологию в целом и мисс Буффэ в компании орхидеи — в частности. – Технически она уже вымерла, – сообщает Уэнсдей. – Современная черная орхидея — результат селекции. Она и вполовину не обладает теми ядовитыми свойствами, которые были у древнего вида. – Откуда ты это знаешь? – удивляется Торп. – Моя мать занимается травами. – Ах да, я что-то слышал, – кивает Ксавье. – Ладно, к черту травологию, давай посмотрим, что у тебя получилось. Он решительно поднимается на ноги и бросает книгу на кресло-мешок. У Аддамс получилось нарисовать контуры, соблюдая при этом пропорции. Но никакого объема у фигур нет и в помине. Они плоские, как грудь Дивины. – Ну, это… – Торп подбирает слово, сосредоточенно почесывая подбородок. – Приемлемо для первого опыта. Уэнсдей хмурится, смотря на него. У нее есть глаза, и она понимает, что рисунок — полная ерунда. – Мне непонятно, каким образом создается объем, – сообщает она. – Во всем нужно искать светлую сторону, Уэнсдей, – ухмыляется. – И рисование — не исключение. Определи, куда свет падает ярче всего. Он проходит за ее спину и опускает голову у плеча, чтобы их лица были на одном уровне – Посмотри внимательно, – чуть тише положенного говорит он. – Где на конусе самое светлое пятно? На таком расстоянии Уэнсдей чувствует, что от Ксавье пахнет карамельным ирисом. Она тоже любит эти конфеты и поглощает по три штуки за раз. Хоть они безумно вредны, но… Черт, прямо сейчас она думает, остался ли на губах Торпа сладкий вкус. Наверняка если к ним прикоснуться, то можно прилипнуть. И это… заманчиво? Нет, нет, ни в коем случае! Девчонке приходится встряхнуть головой, чтобы вернуть себе здравомыслие. Она собирается ответить на вопрос, но чувствует, как сердце в груди колотится быстрее положенного: – Не… Не знаю! Не вижу! – гневно выпаливает. – Внимательней, Уэнс, – наставническим тоном. – Прищурься. Да и вообще расслабься, ты слишком напряжена. Он отстраняется и легко пробегается кончиками пальцев по линии ее плеч: – Вот здесь не должно быть скованности движений. Это важно для рисования. Аддамс вздрагивает от внезапной гонки мурашек по позвоночнику. Через шерстяной свитер прикосновение едва ощутимо, но оно есть. И это на удивление не провоцирует раздражение и желание отстраниться. Наоборот, хотелось бы, чтобы Торп еще раз дотронулся. – И вот эта мышца, – он легонько стучит пальцем по изгибу шеи. – Ты ее хоть когда-нибудь расслабляешь? – А она напряжена? – Аддамс немного пьянеет от странных ощущений в солнечном сплетении и говорит первое, что приходит на ум. – Я могу прощупать ее? – несмело интересуется Торп. – Да, – «Пожалуйста, сделай это», хочет добавить она. Он осторожно кладет обе руки на нее и прищипывает ладонями кожу, массируя напряженные трапециевидные мышцы. Из Аддамс внезапно даже для нее самой вылетает то ли вздох, то ли стон. Ксавье растерянно выдыхает, но движения не прекращает. – Ты очень напряжена, Уэнсдей. – Да, – с наслаждением стонет она. Торп резко убирает с нее руки и начинает ходить по мастерской, напряженно дыша. Убирает книгу с кресла на стол, двигает мешок в сторону. Будто делает все, чтобы отвлечься от мыслей. – Я пока здесь приберусь, а ты найди светлое пятно на конусе, ладно? – бормочет, перебирая стопку рисунков. – Да, хорошо, – Уэнсдей тяжело моргает, выдавливая из себя слова, и пытается присмотреться к проклятому конусу. Но мысли рассеялись вместе с напряжением в шее. Она испытывает одновременно и удовольствие от проделанных Ксавье манипуляций, и незавершенность. Хочется чего-то еще и совершенно не ясно, чего конкретно. – Так, эм… – Ксавье прекращает бессмысленное перекладывание вещей с места на место и возвращается к мольберту. – Ты нашла? Аддамс смотрит на него, поджав губы, и медленно качает головой в стороны. Торп роняет шипящий смешок и улыбается ей широко и искренне. Девчонка на секунду теряется в его ясных глазах. – Хорошо, давай вместе, – кивает Ксавье. – Присмотрись, как падает свет от лампы. У него четкий угол. Он показывает прямой ладонью направление света, и Уэнсдей снова пялится на руки. Да, что за черт?! – Прямой луч бьет почти в верхушку конуса, видишь? – бросает на нее взгляд. – Это самое яркое пятно во всей композиции. От него идет уже рассеянный свет и остальное тело фигуры темнее, чем та точка. Рассмотрела? – Да, – кивает Уэнс. Хотя рассмотрела только идеально ровно подстриженные ногти Ксавье. – Попробуй передать на рисунок это пятно, – продолжает Торп. – Нарисуй круг на том месте, где ты его видишь. Аддамс берет в руки карандаш и пытается изобразить окружность. – Больше, Уэнс, смелее! – смеется парень и перехватывает ее ладошку в свою, помогая очертить больший диаметр. – Примерно вот так. Он на секунду задерживает их руки в статичном положении и проводит большим пальцем, поглаживая. Уэнсдей столбенеет. – Что ж, хм, – Ксавье смущенно кашляет. – Теперь… Теперь бери мягкий карандаш и ищи самое темное пятно. И на сегодня закончим. – Уже? – звучит как-то более разочарованно, чем ей хотелось бы. – Да, тебе нужно время, чтобы посмотреть на рисунок свежим взглядом, – кивает. – Тогда ты увидишь его по-новому и сможешь дополнить. – Поняла, – пытается вернуть голосу холодность. Найти темное пятно легче легкого. Оно у основания цилиндра, и его увидит даже слепой. Уэнсдей быстро набрасывает на рисунок очертание темного полукруга и немного штрихует. Мягкий карандаш действительно ведет себя совершенно иначе по сравнению с твердым. Удивительно, как она раньше не обращала внимание на подобные мелочи. – Я закончила, – сообщает она. – Уже? – повторяет Ксавье. Он ненадолго отвлекся на шнуровку кроссовка. – А, ну, здорово, да. Да, ты верно нашла. Уэнсдей кивает, не зная, как дальше продолжить их разговор. Напрашивается только одна фраза: – Тогда я пойду? – звучит как вопрос, но вообще-то она собиралась сказать это как утверждение. – Наверное, – кивает Ксавье и отступает, пропуская ее к пальто. – Или знаешь… Ты хочешь чай? У меня есть вкусный с бергамотом. Ты замёрзла, наверное. Или, может, я провожу тебя? Уже поздно, в лесу опасно. Ощущение, что он выпаливает все, что вертится в голове. Уэнсдей становится даже немного смешно. Она кладет пальто обратно на стул и разворачивается. – Чай, – останавливает его поток бреда. – Чай звучит здорово. – Да. Лицо Ксавье из растерянно-нахмуренного вмиг превращается в светлое, озаренное яркой улыбкой. – Чай, – повторяет он и идет к небольшой тумбе в углу. – С сахаром? Или у меня есть конфеты. О-о-очень много конфет, – смеется. – Ириски? – Да, с начинкой, – кивает. – Мне кажется, они что-то подмешивают в них. У меня однозначно появилась зависимость. Пока он возится с чаем, Уэнсдей двигает пару табуреток к импровизированному буфету. Ксавье расставляет кружки и достает из ящика жестяную коробку. – Я, правда, перемешал тут все возможные вкусы, – сообщает он, открывая крышку. – Ну знаешь, эффект неожиданности. Аддамс заглядывает в коробку и узнает свой любимый сорт. – Где ты их взял? – удивляется. – Они же есть только в одном магазине в Берлингтоне. Я иногда посылаю туда Вещь. – Я знаю, мы с ним там часто встречаемся, – смущенно улыбается. – Ты же не думала, что он способен приволочь на себе четыре фунта ириса? – Ты помогаешь ему? – она недоверчиво хмурится. – Иногда, – отмахивается. – Ладно, какая начинка тебе нравится больше всего? – Шоколад, разумеется. – Это проблема, – смешно морщит нос. – Я, скорее всего, съел большую часть шоколадных. Мне они тоже нравятся, – потрясывает коробку, перемешивая конфеты. – О, давай пари? Кому достанется шоколад, тот задаёт вопрос, на который получает честный ответ. Что-то вроде «правда или действие», только наоборот. – Ладно, – соглашается Аддамс, взбираясь на табурет. – Круто, – Ксавье улыбается и тоже усаживается. Они находятся довольно близко друг к другу: лицом к лицу и соприкасаясь коленями. – Давай, ты первая, – Торп подает ей коробку. Аддамс выбирает конфету и кладет в рот. – Что у тебя? – Чертов банан, – бормочет она с полным ртом. – Ладно, теперь я, – он улыбается и несколько секунд выбирает конфету. – Что у тебя? – дожевывая, интересуется Аддамс. – Шоколад, – довольно сообщает Торп, едва не давясь от смеха. – Честно, не знаю, как так вышло. Они с виду все одинаковые, это просто везение. Аддамс немного напрягается, думая о том, какой Ксавье может задать вопрос. Отпивает чай из кружки и старается сохранить максимально холодный вид. – Итак, – Ксавье шумно отхлебывает чай. – Мой вопрос: почему ты здесь? – Потому что ты пригласил меня, – непонимающе хмурится Аддамс. – Да, но почему ты согласилась? – он внимательно смотрит, поджимая губы в ухмылке, совсем как тогда, когда вручал ей телефон. – Нет какой-то конкретной причины, – сохраняет спокойствие. – Мне действительно нечем заняться, а твое общество не кажется отвратительным. – Хорошо, – Торп коротко кивает несколько раз и будто задумывается. – Выбирай следующую. Дальше они совершают несколько кругов совершенно бессмысленных честных вопросов. Но к удивлению, они помогают Уэнсдей узнать Ксавье лучше. Она спрашивает об одном, а он рассказывает о себе куда больше, чем подразумевает ответ. А еще смеется. Разливисто, бархатно, с трогательными ямочками на щеках. Достает конфеты своими длинными пальцами, облизывает сладкие губы. Уэнсдей то и дело пялится на его рот, удивляясь, как человек может обладать таким изобилием мимических действий. Они сидят больше часа, и Аддамс все это время испытывает совершенно незнакомые ей ощущения. Похоже на легкий озноб, но с чего вдруг? Она с успехом выдерживает низкие температуры морозильных камер для трупов. В мастерской гораздо теплее, даже несмотря на конец осени. Ксавье смотрит на нее тепло, но немного лукаво, и протягивает коробку. – Давай, – показывает две последние сладости. – Вероятность, что там есть шоколад, почти нулевая. Аддамс не глядя хватает конфету, собираясь рассказать бестолковому парню, как на самом деле работает теория вероятности. Но едва она надкусывает мягкий ирис, как ощущает шоколадный вкус начинки. Несколько последних кругов ей доставались фруктовые, и финишировать этот марафон хотелось чем-то приятным. – Судя по твоему лицу, там все же шоколад, – бурчит Торп и бросает в рот последнюю конфету. – Давай свой вопрос. Он машинально потирает подбородок раскрытой ладонью, накрывает крышкой коробку и двигает в сторону. Сам в это время разжевывает ирис, и Уэнсдей засматривается на плавное движение щек. – Ты умеешь целоваться? – спрашивает то, что вероятно интересовало ее весь этот вечер. Ксавье тут же переводит на нее испуганный взгляд, будто она уличила его в подготовке убийства нового мэра Джерико. – Естественно, да, – пытается улыбнуться он. – Это странный вопрос. – И как это… – Аддамс в сомнениях закусывает нижнюю губу. – Как это ощущается? Просто у меня мало опыта, я знаешь… Она пытается закончить предложение оправданием, что у нее были гораздо более важные дела, чем практика слюнообмена. Короткий опыт с Тайлером вряд ли вообще можно считать поцелуем. Не дослушав, Ксавье спрыгивает со своей табуретки. – Показать? – перебивает он, немного приблизившись к ней. – Покажи, – взволнованно отвечает. Торп не мешкает ни секунды. Тут же двигается ближе и захватывает ее рот в плен своих губ. Он не торопится, уделяя внимание то верхней, то нижней губе. Прикосновения нежные, сладкие, провоцирующие в животе тягучие ощущения. – Все нормально? – интересуется Торп прямо ей в губы. Аддамс хватает только на то, чтобы одобрительно промычать. – Мне продолжать? – на его губах Уэнсдей чувствует улыбку. Очень по-джентельменски, конечно, но не время болтать! Она хватает его за щеки и притягивает ближе. Ксавье воспринимает это, как зеленый свет, и легко проводит кончиком языка по ее губам. Шоколадный вкус смешивается с фруктовым, и краем сознания Аддамс думает, что это должно быть отвратительно. Но ее обдает жаром, она отвечает легким прикосновением своего языка к его… Дальше случается взрыв. Торп целует ее глубоко, жадно, не давая времени опомниться. Аддамс начинает трясти, она хватается за ворот толстовки парня, пытаясь хоть как-то удержаться в реальности. Это ни на что не похоже. Даже пытки Пагсли не приносят такого удовольствия. Слишком быстро, по ощущениям Уэнсдей, Ксавье усмиряет свой пыл. Еще несколько раз медленно причмокивает ее распухшие губы и отстраняется, улыбаясь: – Ну, и как это ощущается? – весело интересуется он. – Приемлемо для первого опыта, – возвращает его же слова, отчаянно пытаясь восстановить ровность дыхания.