Часть 1

      Складно написанные больше века назад и прочитанные не единожды стихи отвлекали, ловко уводили девичьи мысли далеко-далеко за пределы мирской суеты. Полина, кутаясь в дырявый полосатый плед, сидела на кресле в своей комнате, закинув ноги на подлокотник, чтоб они не мерзли. Проводив маму на ночную смену, она не знала, чем себя занять. И по случайности, когда девушка разбирала учебники и тетради на столе, ей попался пыльный библиотечный томик со стихами Пушкина, который она брала ещё в начале учебного года, но так и не вернула.       Строки «Узника» вызывали лишь грустную улыбку. Ведь человека и правда ничто и никто не может ограничить, но человек всё равно добровольно сковывает сам себя. Нерешительностью. Боязнью нового и неизвестного. Страхом причинить близким боль. Вот и девушка сидит связанная по рукам и ногам, потому что не хочет быть плохой в глазах родных. А душа-то рвёт и мечет! Ей тесно и душно, но Полина борется и обещает себе, что они все когда-нибудь будут свободны.       Не виделось ей её собственного будущего в Казани. Девушке хотелось ощущения моря и песка под ногами, свежего воздуха в лицо и крика чаек. Ей хотелось свободы. Чтобы ни о чём не думать и просто жить где-нибудь на берегу в рыбацком домике. Где будет тихо и спокойно, и только шторм будет напоминанием, что в жизни не всё так безмятежно. Она много раз смело предлагала матери уехать отсюда, продав квартиру, но та не хотела, оправдываясь тем, что у них всё хорошо и не надо ничего менять.       Всё было не хорошо.       Мамина работа медсестрой в больнице приносила деньги, на которые можно было жить, не позволяя себе чего-то лишнего – хлеб был и ладно. А Полина уже заканчивала педагогический, куда совсем не хотела поступать, но пришлось, потому что так требовало общество для всех правильных. Пыталась совмещать подработки с учебой, да особо не вышло, поэтому мать ей запретила работать. «Лучше учись, раз так хочешь уехать. Хороших специалистов везде возьмут», – причитала женщина, на что Лебедева лишь молча кивала, потому что доказывать что-то обратное она просто устала. И не могла девушка уехать, бросив её – мама такого отношения не заслуживала.       Вот и получалась палка о двух концах. Храни меня, мой талисман, Храни меня во дни гоненья, Во дни раскаянья, волненья: Ты в день печали был мне дан.       Читая начало следующего стихотворения, девушка резко нахмурилась и захлопнула книгу. Строки стали неожиданным напоминаем об ещё одном близком для Полины человеке, мысли о котором тревожили и заставляли надумывать всё плохое. Он цитировал ей эти строки когда-то давно. Кажется, это было в далеком теплом мае. Пытался впечатлить, показать, что и он может быть интеллигентным, но вызвал тогда только добрую и смущенную улыбку. Он обычно приходил к ней ночью, иногда побитый или вовсе пьяный, и долго сидел на её кровати, закрыв глаза. И неизменно каждый раз просил Полину спеть под аккомпанемент гитары.       Полина пела. Пела для мужчины, который был просто другом, братом и любовником. Просто был. Они никогда ничего друг другу не обещали и просто наслаждались короткими встречами. Они прошли бы мимо друг друга, ни один бы мускул на лице не дрогнул, если бы они пересеклись на многолюдной улице. Он не хотел, чтобы ей что-то угрожало из-за его образа жизни. Она не хотела мараться в его уличной грязи. Так и встречались они, создавая между собой новый мир, не пуская в него свои проблемы.       Девушка рассказывала ему о своей мечте – уехать далеко-далеко, куда-нибудь к морю. «Поедем, Полька, поедем», – говорил он ей и целовал в висок. Полина не верила. Полина просто знала, что он не сможет бросить здесь всё, заработанное потом и кровью, титаническим трудом, не променяет на какую-то девчонку и неизвестное будущее, где придется начать всё сначала. Она лишь глубоко вдыхала запах его тела и крепче прижималась, желая раствориться полностью и больше не существовать, чтобы не думать и ничего не чувствовать.       Лебедева отложила книгу, так и не дочитав про талисман – пусть содержание останется ей неизвестным. Натянув шерстяные носки почти до треска, она вместе с накинутым на плечи пледом пошла на кухню. Не включает свет, потому что его достаточно из прихожей, наливает горячий чай, крепко обхватывает кружку, чтобы погреться, и отходит к окну. Людей в такое время уже давно нет, только слышно завывания морозного ветра да стук ветки в окно на этаж ниже. Полине нравится это одинокое умиротворение. Она бы поставила этот момент на паузу и простояла бы так до тех пор, пока ноги не перестанет ощущать, но замечает одинокую черную фигуру во дворе и узнает сразу.       Он пришёл.       И не знает Полина, что хочет сделать в первую очередь: рассердиться или обнять, уткнувшись носом в мужскую крепкую шею. Стоит, глаз не отводит, провожая человека до собственного подъезда. Девушка ставит недопитый чай на стол и идёт в прихожую. Ей кажется, что она слышит, как хлопает тяжелая обшарпанная дверь, как скрепят перила в первом пролёте, его тяжелый шаг.       Стук в дверь, потому что звонок никогда не работал. Полина поудобнее перехватывает накинутый плед и открывает. – Ждала? – бросает он, не успевая даже о стену опереться, как дверь уже оказывается открыта перед ним. – В окно увидела, – она тушуется от его тона и уставшего вида и отходит, давая мужчине войти в квартиру.       Видит, как он некрепко стоит на ногах. Снимает шапку, бросая её на тумбу, плащ, такой неподходящий для их погоды, небрежно вешает на крючок и стягивает обувь, поддевая носком пятки. – Опять пил, – лишь вздыхает девушка, уткнувшись виском в стену. Даже не спрашивает, а просто утверждает. – Пил, – честно отвечает Кащей, проводя руками по лицу. – Есть хочешь? – Нет, – и он уходит в ванную, а Полина так и остается стоять в коридоре.       Вся радость от встречи спустя долгое время самоуничтожается ещё в зародыше. Все свои пьяные приходы Костя оправдывал проблемами на «работе». Или бывали случаи, когда эти проблемы решались, и они обязательно это дело тоже обмывали. Но сейчас в его настроении было что-то ещё. Что-то давящее. Обычно он был веселым, обходительным, нередко приносил цветы (и Лебедева удивлялась, где он брал их ночью), чтобы вину свою загладить, а сейчас он выглядел невероятно уставшим с черными кругами под глазами и лопнувшими капиллярами. Захочет – сам расскажет, лезть в его душу она не будет.       Кащей держит под струей теплой воды свои заледенелые красные руки. Не таким он должен был явиться спустя недели отсутствия. По красоте хотел – девчонку в ресторан уже сводить, чтобы она вся такая красивая сидела и улыбалась ему. Думал, переживёт, переварит свою утрату, возьмет себя в руки и дальше жизнь продолжится, а не вышло. Не выдержал мужчина тоски, которая стала его поглощать с неожиданной скоростью после смерти отца. Пил беспробудно, спасаясь в хмельном дурмане, когда мысли настолько путанные, что не разберешь. Никого видеть не хотел и дальше порога не пускал. Теперь только Полька у него и осталась. И к ней он пришёл, как к единственному утешению и спасению, зная, что она никогда не прогонит. Терпела его, как ему чудилось, и чем он бессовестно пользовался.       Он умывает лицо, поласкает рот и вытирается махровым, но колючим от частых стирок полотенцем. Выходит, скрепя натужно дверью, и идёт в маленькую комнатушку, по пути останавливаясь напротив кухни; спину девичью глазами прожигает и, вздыхая, идёт дальше. На кровать грузно опускается, как будто на плечах у него вся тяжесть вселенной, и закрывает глаза. Не нужен Польке такой, как он. Она – натура вольная, свободная, молодая, а застряла тут из-за упертой матери и него. Ей бы художника какого-нибудь или артиста, чтоб ветер в голове и никаких планов на завтра. Жить одним днём.       Нет.       Тут же головой сокрушенно мотает и сразу гонит эти мысли о чужаках, потому что не может быть никаких других вариантов. Противные допущения, что кто-то другой, не он, будет обнимать, целовать, утешать и делить радость и горе. Как в сказке о Бессмертном он держит её, пряча от посторонних голодных глаз, над златом чахнет, потому что привязался. Не сможет отпустить её, погубит, но всё равно не отпустит, потому что такой человек. Гнилой и злой. Если однажды к нему что-то пришло, то теперь только ему и принадлежит.       Мужчина не замечает, как девушка тихонько заходит, прикрывая дверь. Чувствует лишь теплые сухие руки в своих волосах. – Я скучала, – честно признается она, перебирая чужие кудрявые волосы, мокрые от воды. От него пахнет морозом, мокрым мехом, табаком и водкой. – Думал, уже позабыла меня, – за рукой женской тянется, пальцы перебирает и целует. Её слова в душе легкой трелью отзываются. – Не забуду, – грусть чужую пытается развеять. Сердце подсказывает, что что-то случилось. Кащей тянет её к себе, лбом в живот утыкается и руки на пояснице скрещивает. – Полька, – тянет последнюю гласную и голос чуть повышает. – Это какой же грех я ещё не совершил, раз ты всё ещё со мной, а?       Девушка сначала пугается, стискивая мужские плечи, а потом, когда в полумраке ловит чужой взгляд, успокаивается. Смотрит сверху вниз долго, пока шея не затекает и решает спросить: – Что случилось?.. – Отца я своего похоронил, сегодня 9 дней, – он позволит себе сейчас быть с ней уязвимым. Потому что невыносимо больше терпеть в одиночку. Ему не становится стыдно за свою слабость, уж точно не перед ней.       Косте папка в детстве мудрости взрослой жизни рассказывал, сидя на кухне и глотая водку в одиночку. Сбивчивыми проблесками сознания говорил, что если мужик решит перед женщиной слабину дать, то это значит, что он полностью доверяет ей и не боится душу вывернуть – не стыдится быть просто человеком. «Найдешь такую, Костик, и счастье тебе будет. Иногда так тошно, что в петлю охота, а она возьмет да обнимет тебя, и ты понимаешь, что не один...» – отцовские слова, которые он тогда воспринимал как пьяный бред, теперь в полной мере осознаёт.       «Нашёл я, батя, нашёл».       Полина видит перед собой не взрослого мужчину, не местного авторитета, а всего лишь мальчишку. Маленького, скорбящего, которого хочется обнять и спрятать от этого мира, потому что такова женская натура – жалеть всё слабое и хрупкое. Она немного знала об его отце, но тех крупиц информации, что он ей рассказывал, хватало, чтобы понять, что к отцу он относился с большим уважением. Хоть между ними и случались ссоры, ввиду опасной деятельности единственного сына, но Костя никогда не позволял себе лишнего в отношении отца. – Соболезную, – не нашла, что ещё сказать. Лишь присела на его колени и крепко-крепко обняла. Сердце разрывалось от чужой скорби и тоски. – Не хотел тебя беспокоить этим, – голос мужской хрипит, и мужчина утыкается в теплую шею, пахнущую дешевыми духами и домашним уютом. Носом по шее водит, руки поудобнее на талии умещает и жадно принимает женскую ласку. Буря в душе потихоньку начинает отступать. – Я с тобой.       Кащей не спешит отвечать. Он сам всё видит, понимает. И принимает.       Так они и сидели, думая каждый о своем. Кащей о том, что не успел познакомить двоих важных людей в его жизни и о том, как жить дальше. Что будет с ними? А Полина – о каком-то пока ещё смутном и не понятно откуда взявшемся чувстве тревоги. Неопределенности.       Неизвестности.       И мысли их были похожи. – Споешь мне? – мужчина целует её в уголок губ и слабо улыбается. – Я ведь пою только о грустном, – Полина комкает в руках воротник расстёгнутой черной рубашки и ближе жмется.       Сколько бы она ему не пела, он всегда говорил, что эти тексты грустные, но каждый раз просил снова. Ему нравился её звонкий и чистый голос. Когда Полина сидела напротив него в кресле, обязательно при этом подогнув ногу, настраивала гитару, а потом бренчала бессмысленные мелодии, чтобы настроиться, – Кащей смотрел на неё, не отрываясь. Девушка выглядела такой безмятежной в этот момент и главное – счастливой. – Потом не плачь, – бросает беззлобно и целует в лоб. Встает с мужских колен и, оставив плед на кровати, идёт к гитаре.       Старая отцовская гитара была её подругой. Когда на душе кошки скребли или сердцу было неспокойно, она всегда брала её в руки и высекала мелодии, порой совсем не звучные, но они отвлекали и давали время собраться.       Вот и сейчас она, взяв инструмент и устроившись поудобнее, закинула голову на спинку и просто отдалась моменту. Пальцы сами создают музыку, и слова лезут в голову. – Я просыпаюсь в холодном поту Я просыпаюсь в кошмарном бреду Как будто дом наш залило водой И что в живых остались только мы с тобой И что над нами километры воды И что над нами бьют хвостами киты И кислорода не хватит на двоих Я лежу в темноте...       Её тихий голос заполняет всё маленькое пространство и каждую клеточку чужого тела. Полина в Кащеевых мыслях постоянно. Её запах, смех, голос. Она везде. Затащила на дно морское, как русалка непутевого рыбака, а мужчина и не сопротивлялся. Поёт, а он расслабляется, и мысли все разом разбегаются. – Слушая наше дыхание Я слушаю наше дыхание Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание Дыхание.       Кащей смотрит пристально: ловит каждое движение, каждый вдох, каждое слово. Да, именно, дыхание. Он готов делить его с ней безоговорочно, отдавая всего себя, лишь бы она всегда так улыбалась, как сейчас. Обманула, плутовка, песня ведь не грустная. Песня говорит всё то, что они никогда друг другу не скажут, потому что им это не нужно – они чувствуют. Чувствуют любовь друг друга, местами болезненную, неправильную, которую другие не поймут и осудят, но ведь идеальной любви и не существует.       Идеальная любовь для каждого своя. – Я пытаюсь разучиться дышать Чтоб тебе хоть на минуту отдать Того газа, что не умели ценить Но ты спишь и не знаешь Что над нами километры воды И что над нами бьют хвостами киты И кислорода не хватит на двоих Я лежу в темноте...       Полина чувствует, как взгляд мутнеет от слёз. Темный мужской силуэт расплывается в такой же темной комнате, и ей на секунду кажется, что его здесь и не было. Игра воображения. Голос к концу куплета уходит в хриплый шепот, пальцы на мгновение путаются и выдают не то звучание, но она продолжает. Нет, он здесь. Сквозь пелену она ловит его взгляд, такой ясный и четкий, что пространство вокруг начинает искрить красками. И вдруг понимает, что вот её свобода. Вот её домик на берегу и шум волн. Всё в одном человеке оказывается заключено. Перед ним она может не прятать себя, позволяя быть такой, какой есть, – как диктуют все постулаты о свободе. А он примет – она не сомневается, не тогда, когда он так доверчиво и восхищенно смотрит. – Слушая наше дыхание Я слушаю наше дыхание Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыхание Дыхание...       Она не допевает повторный последний куплет, лишь перебирает струны и замолкает. И в этот же момент слышится стук в стену от соседей и недовольная ругань. Полина замирает от неожиданности и виновато поджимает губы.       А потом смеется звонко. – Себе постучите, – громко восклицает Костя, так, чтобы они его услышали. И после ловит женский смех, который так приятно слышать, и подходит к ней. – Иди сюда, пташка, – руки тянет, и Полина доверчиво льнёт, руки за спиной скрещивая. – Было грустно? – голову вверх задирает, подбородком в грудь утыкаясь. – Было хорошо.       И к чёрту все сомнения и гнетущие мысли. Не существовало в этот момент никаких горестей и разочарований. Никаких проблем. Есть только он и она. И каждый из них надеется, что так и будет. Храни меня, мой талисман.