Маруся

      Пожилая соседка фыркнула, стоило только Марусе пройти мимо. Перекинув край пуховой шали, она проводила взглядом девушку и в спину ей пробурчала:       — Бедная девочка! До сих пор ходит — и не верит, что родители-то ей чужие. Пользуются ей небось, с них станется…       Соседка по скамейке согласно кивнула, и движение её цветастого платка Маруся уловила краем глаза. Маруся повела плечом и, стараясь не обращать внимания на глупые слухи, открыла сумочку в поисках ключей. Слухи всегда преследуют тех, кто делает больше всех добра, — так мама говорит. Но даже если так, настойчивость, с которой все вокруг говорили об их непохожести и мнимой выгоде родителей, вгрызалась в сердце с каждым разом всё сильнее, точила изнутри, и это неприятное чувство Маруся уже не могла держать в себе. Подруга предложила простейшее решение: поискать в документах, но Маруся не могла себе позволить такого вторжения в родительские дела.       Захлопнув за собой дверь и оставив позади неприятные разговоры, она облегчённо вздохнула и бодро взбежала на ступеньки. Пожалуй, даже если она не позволяла себе копаться в чужих делах, приспроситься к матери стоило.       Что, впрочем, ничтоже сумняшеся , она и спросила, стоило ей только умыться и приземлиться за обеденный стол. Мать, услышав тревожный вопрос, замерла, стоя спиной к Марусе, и даже перестала звякать тарелками.       — Но ведь это всё неправда, так? — переспросила Маруся, пристально вглядываясь в напрягшуюся, сгорбившуюся и словно зажавшуюся фигуру матери. — Ведь я не помню никаких других родителей, кроме вас.       — То, что приносит человеку сильную боль, обычно быстро забывается, — глухо отозвалась мать, переставив фарфоровую тарелку и звякнув ею о плитку на кухонном фартуке. — Впрочем, не бывает дыма без огня.       Мать Маруси была ещё совсем не стара и полна сил; собой она словно представляла воплощение крепкой сильной женственности — пышная могучая фигура, кровь с молоком, румянец на щеках, длинные густые русые волосы, которые обычно прятались в пучок, золотые руки. На её фоне хрупкая и миниатюрная Маруся и студенткой уж не выглядела — так, пигалицей какой-то.       — Может, папа и не одобрит такой мой поступок — особенно то, что я не посоветовалась с ним, — продолжила мать, садясь напротив Маруси и складывая руки на столе в замок. Руки ещё были покрасневшими от воды и дышали жаром. — Но шила в мешке не утаишь.       Мать всегда казалась Марусе кладезем народной мудрости — оттого ли, что имела интеллигентную мать-учительницу, или оттого, что сама щедро приправляла речь народным, простым, ёмким и метким словцом.       — Мы действительно не родные тебе, — покачнула головой мать, с беспокойством заглядывая в глаза Марусе. — Мы взяли тебя из детского дома, когда тебе было пять лет. Тогда мы ещё не знали, сможем ли когда-нибудь иметь своих детей.       — Вы взяли меня как замену родному? — шмыгнула носом мгновенно расстроившаяся Маруся.       — Конечно, нет! Маруся, мы тебя любим. И Митька тоже очень-очень любит тебя — ведь он даже не подозревает, что по крови вы разные. — Вздохнула мать. Она заметила, как у Маруси задрожала нижняя челюсть, а на глаза тут же навернулись слёзы. — Мы никогда не препятствовали твоим родителям — и, если бы они захотели, всегда могли бы прийти. Только они не пришли. В документах есть их имена, и если ты захочешь с ними пообщаться сама — всегда можешь это сделать.       Маруся плотно поджала пухлые губы, стараясь не расплакаться прямо здесь и сейчас. Ей почему-то стало вдруг так обидно, что от неё смогли столько лет укрывать такую важную информацию, и так жалко себя. Где-то закралась мысль: а вдруг мама и сейчас лжёт, и она сделала всё, чтобы настоящие родители не смогли найти Марусю?       По щеке покатилась слезинка, оставляя мокрую дорожку, и Маруся быстро стёрла её большим пальцем.       — Хочешь, я принесу документы? — ласково спросила мать, накрывая её ладонь своей. Маруся дёрнулась, засовывая под стол ладошку, будто обожжённую чужой.       Мать молчаливо покачнула головой и медленно, тяжело встала. Через несколько минут она вернулась с папкой — ярко-красной — любимого марусиного цвета. Она хлопнула ею по столу перед размазывающей по лицу слёзы Марусей и присела рядом, вздохнула, не отрывая тоскливого взгляда от дочери, и подпёрла щёку кулаком.       — Знаешь, что самое неприятное во всей этой ситуации? — давясь слезами, спросила Маруся и подняла на мать глаза — опухшие, раскрасневшиеся. — Что вы не сказали об этом мне. Лжецы. Как я могу поверить, что вы не запрещали настоящим родителям видеться со мной, если вы даже ни разу мне не сказали, что они существуют? Ведь я верила вам. Но получается, что вся моя жизнь — ложь?       Она всхлипнула, и очередная крупная обидная слеза упала прямо на красную пластиковую папку. Маруся, помедлив, накрыла её большим пальцем и размазала по поверхности, оставляя кривое прозрачное пятно. ***       Вот уже два дня как Маруся поселилась у подруги, твёрдо решив разыскать биологических родителей и познакомиться с ними: узнать, как всё было на самом деле и почему её решили оставить в детском доме.       — Может, мы даже сможем подружиться? — весело сказала Маруся, подкрашивая ресницы.       Подружка Катя усмехнулась, через плечо взглядывая на неё.       — Ага, ходить друг к другу в гости, пить чай с тортом, узнавать обо всём, что произошло в жизни до вашей встречи, и радостно ждать внуков, — с нескрываемой иронией ответила Катя.       — Необязательно, — хмыкнула Маруся. — Хотя бы просто познакомиться, а там посмотрим. Я уже нашла младшую сестру в соцсетях!       — И, конечно, бежишь к ней на встречу? — прищурилась Катя, откладывая расчёску в сторону и оборачиваясь к подруге. — Ой, Машка, какая ты наивная!       — Может, и наивная, — фыркнула та и надула губы, — зато счастливая. У меня будет целых две семьи.       — Ты той, что тебя воспитала, уже два дня как не объявляла, где ты и что с тобой. Они за тебя наверняка волнуются, а ты вон, радуешься, что поедешь к тем, кто тебя бросил.       — Да ну тебя! — прикрикнула Маша, оставляя тюбик с тушью и гневно оборачиваясь к Кате. ***       Шестнадцатилетняя сестра честно ждала Машу в кафе на нейтральной территории — недалеко от кампуса университета, в котором и училась Маша. Зайдя внутрь, Маша не сразу нашла интересующую её персону — да и как тут было узнать, пока девушка сама не махнула ей рукой, подзывая к своему столику.       Усевшись напротив, Маша окинула взглядом сестру с ног до головы. Несмотря на юный возраст, та уже была сформировавшейся девушкой с несколько неформальным внешним видом — короткая тёмная стрижка, пирсинг в ухе, винные губы, косуха. Маша по сравнению с ней выглядела совсем малолеткой, в своих стандартных джинсах и белой рубашке, со средним тёмным каре и круглыми очками. Растерявшись, она запоздало поздоровалась и получила ленивое «привет» в ответ.       — Расскажи, как ты живёшь, — неловко начала Маша, принимаясь за десерт. Сестра заказала себе стейк и крепкий чёрный чай в чайнике — за чужой счёт можно себе позволить.       — А чего рассказывать? — пожала плечами та. — Учусь и фигнёй страдаю, как мать говорит.       — А какая она — наша мама?       — Моя мама. Обыкновенная. Звёзд с неба не хватает, но классной себя мнит, потому что удачно вышла замуж. Во второй раз, как я понимаю. Да она всё равно всегда с мелкими возится, у нас их двое.       — Ты проводишь меня к ней? Хочу познакомиться.       — Дашь денег — провожу, — усмехнулась новоиспечённая сестра. — Хотя вряд ли тебе это чем-то поможет. Столько лет не была нужна — так сейчас понадобишься что ли? ***       Стоило Маше переступить порог материнского дома, как она почувствовала себя неуютно, — будто бесцеремонно врывается в чужую семью. Странно почувствовала себя и тогда, когда, сбиваясь и стыдливо опуская глаза в пол, объясняла, кто она такая, пока позади довольно облокотилась на дверной косяк сестра.       Мать бесстрастно пожала плечами и отступила на шаг в сторону, приглашая выпить чаю. Впрочем, разговор у них всё равно не клеился — столь разные судьбы и уровни жизни словно отталкивали их друг от друга. Маша оглядывала кухню и понимала, что их семья жила попроще, чем та, в которую она попала сейчас.       На кухню влетел мальчишка — один из сыновей матери, очевидно. Повиснув у неё на краю длинной футболки, он с интересом оглядел Машу и наконец спросил:       — Мама, а кто эта тётя?       Маша замерла в ожидании ответа: вот сейчас её и познакомят с братишкой! У неё уже был брат — Митька, в котором она души не чаяла, но этот — кровный, и это томное ожидание приятно сосало под ложечкой.       Но мать криво улыбнулась и, с силой нажав на пальцы малыша, отцепила его от одежды.       — Это моя хорошая подружка. Она очень далеко живёт, обычно к нам не приезжает, но тут оказалась поблизости — что нужно ей сказать?       Потирая пальцы, оторванные от матери, мальчишка вздохнул и, улыбаясь ртом с щербинами вместо зубов, громко поздоровался. Маша натянуто улыбнулась и кивнула ему в ответ.       Лишь уходя, она рискнула повернуться к матери и напоследок спросить:       — Почему ты не представила меня как дочь?       Мать, облокотившись на стенку, отвела взгляд, блуждая им по всему коридору и старательно избегая самой Маши.       — Потому что тебя в их жизни не было. И не будет. У нас совсем другая семья.       У Маши сердце ухнуло куда-то в пятки, и она задержала дыхание, прислушиваясь, не вырвалось ли оно вовсе.       — Ты не хочешь меня больше видеть?       — Нет.       — Почему тогда… ты отказалась от меня? — севшим голосом спросила Маша, заглядывая в глаза матери, однако та отвернулась вбок, её лицо закрылось тёмными волосами — такими же, как у самой Маши.       — Твой отец ушёл, а мне одной ты незачем, я бы не справилась.       Сердце Маши сжалось. Она, поджав губы, вежливо попрощалась и вышла. Уже после, оказавшись за калиткой чужого дома, она позволила себе пустить слезу и тяжело выдохнуть: на какой-то миг ей стало жалко мать, оставшуюся одной с ребёнком, наверняка без средств к существованию. Но тут же её захлестнуло раздражение: неужели она не могла найти выход? Или не хотела? В приёмной семье тоже бывали тяжёлые периоды, но никто и никогда не опускал руки. ***       Следующим шагом Маши стал поиск отца. Его найти оказалось несложно — он жил по прежнему адресу. Только Катя сказала, что ехать туда не стоит: раз единожды её уже постигла неудача, стоит ли пробовать ещё раз? Но Маша не теряла надежды, поэтому новый день начала с новой встречи и поехала по адресу.       Старенькая хрущёвка встретила её недружелюбно, серея на осеннем горизонте и навевая тоску одним своим видом. Поднявшись на четвёртый этаж, Маша замерла перед дверью, не решаясь позвонить. Помня прошлую неудачу, она боялась. Но, переборов страх, робко занесла руку над дверным звонком, подождала несколько секунд, отсчитывая удары сердца, и наконец нажала. Стандартный птичий тилиньк раздался за дверью и смолк.       Далеко не сразу Маша услышала за дверью шорох и звяканье замков. Дверь неохотно приоткрылась, и словно из едва разжатой пасти тигра высунулась лохматая голова.       Маша робко поздоровалась.       — Ты ещё кто? — хрипло отозвался мужчина, с прищуром оглядывая её.       — Я Ваша дочь, — сходу ляпнула она и замерла.       Мужчина опешил и приоткрыл дверь шире. В проёме показалось туловище в серой майке-алкоголичке и шортах — совсем как в фильмах, где сиротки ищут биологических родителей, чтобы познакомиться с ними и узнать, почему их бросили…       Маша чувствовала себя как в тех фильмах, и чем дольше она стояла, потупив взгляд перед этим странным мужчиной, тем глупее себя ощущала, больше корила за то, что вообще припёрлась сюда без приглашения.       — Нет у меня никакой дочери, — наконец хмыкнул мужчина. — Вали отсюда.       — Но!..       — Я сказал: вали отсюда, — рыкнул мужчина и вновь сомкнул дверную пасть, оставив лишь голову наружу.       — Из-извините, кажется, я перепутала квартиры, — стукнула зубами Маша и даже едва заметно поклонилась, тут же разворачиваясь и спешно сбегая по ступенькам вниз. Она слышала, как захлопнулась дверь за спиной, но даже не решилась оглянуться.       Выйдя на улицу, она глубоко вдохнула свежий осенний воздух и направилась туда, откуда пришла, даже не оглядываясь. Ни одного вопроса у неё не возникло: с этим человеком Маша точно не хотела иметь ничего общего.       Что, впрочем, совершенно не отменяло её обиды. ***       — Я тебе говорила: нечего туда ходить, ничем хорошим это не обернётся, — нудила под ухом Катя, подпиливая Маше ноготь. — Какой чёрт тебя туда понёс?       — Я просто хотела знать, кто мои родители, — уныло отозвалась Маша.       — Ну, ты, Машка, дура, конечно. Какая разница, кто те, если за всю жизнь они ни разу не попытались найти тебя? — фыркнула Катя. — Неужели непонятно, что они и сейчас тебя не очень-то рады будут увидеть?       — Я хотела обрести настоящую семью…       — А эта тебе не семья что ли? — вспылила Катя. Её глаза всполыхнули недобрым огнём, и она даже бросила пилку, отодвинувшись на стуле от Маши. — Эгоистка ты, Машка! Родители для тебя всё сделали, любили, воспитывали, а ты с ними так… Ты хоть раз чувствовала, что к тебе относятся как-то не так, как к Митьке?       — Нет…       — Вот видишь! И если б не злые языки — никогда б не узнала. И никогда б не вбила себе в голову эту глупость, что они лгуны, а где-то тебя ждёт настоящая семья. Они и есть твоя настоящая семья. А ты неделю почти держишь их в неведении, где ты и что с тобой. Совесть у тебя есть — хоть козлиная?!       Катя рассердилась не на шутку, и Маша встала со стула, отойдя от неё на другой конец комнаты.       — Я могу им позвонить.       — Ты сейчас соберёшь свои манатки и поедешь к ним. И извинишься за своё поведение.       Маша понуро опустила голову.       — Наверное, так и стоит сделать.       Уже через полтора часа она действительно стояла перед дверями родительского дома, не решаясь открыть двери собственным ключом. Могла ли она вот так просто прийти сюда после того, как отвратительно поступила с людьми, которые её всегда любили и оберегали? Вздохнув, Маша спрятала ключи обратно в карман и нажала на дверной замок.       Дверь открыли удивительно быстро. Мать обтёрла запачканные в муке руки о фартук и молча отступила, давая пройти дочери внутрь. Маша нерешительно помялась и переступила через порог.       — А я как чувствовала, — улыбнулась мать. — Как раз приготовила пирог с земляникой и ревенем — твой любимый. Марусь, скорее умывайся и проходи на кухню.       Она как ни в чём ни бывало шустро ускользнула за поворот, на кухню, и Маруся вдруг почувствовала облегчение. Мама на неё не злилась.       Замерев на пороге кухни, Маруся неловко развела руки и спросила:       — Разве ты на меня не обижаешься?       — За что? — удивлённо вскинула брови мать. — Мы очень за тебя беспокоились, это правда. Но ты имеешь право на эмоции. Мы не вправе осуждать тебя за них, ведь никто из нас не сталкивался с тем, с чем столкнулась ты.       — Но как ты узнала, что я приду именно сейчас? — прикусила губу Маруся, глядя во все глаза на то, как мать ловко и проворно достаёт из печки горячий противень с пышущим жаром пирогом.       — Я не знала. Я верила, что придёшь. — Стоя спиной к ней, ответила мать. — Материнское сердце всё чует.