Часть XXXIII

- Тихо... - Голос Иисуса на миг дрогнул, - пред ними будто разверзлась бездна. Люцифер и Лилит взялись за руки, а Сын Божий сделал шаг вперёд, дабы предстать перед отцом... Он открыл глаза и даже сумел улыбнуться, хотя и ярко полило солнце. Привычная боль в распятом теле, в запястьях, что пробиты и собственное отражение в мутной водице, рядом с лужицей подле одного из легионеров - охранников - он вновь здесь, на Кресте. Ничего нового и непривычного. Он уже давно знал, что те двое, висящие рядом раскаялись в содеянном, однако Господь верно решил... Он поперхнулся и закашлялся, сплевывая кровяной сгусток. Хотелось пить - как и всегда, и как всегда приговоренный лишь медленно шептал своим братьям слова поддержки и успокоения. Неспешные шаги, и вот, повинуясь лёгкому взмаху руки, стражи расступаются пред игемоном. Шаркающей кавалерийской походкой приближается к нему давний знакомый всё ещё пребывающий в Лимбе. - Здравствуй, прокуратор, - Иисус улыбается уголками иссохших губ, - Надеюсь головные боли более не мучат тебя? - в глазах искреннее сочувствие. - Стоило ли это того? - без утайки вопрошает слуга Кесаря, не опасаясь, что их разговор кто - то услышит, - Стоило ли упрямство людей, их близорукость того, чтобы принять на себя все грехи мира, - серые глаза проницательны, - Грехи тех, кто никогда этого не оценит? - Стоило ли человеческому роду вовсе рождаться, коли Создатель решил не надевать им вечный хомут? - он вновь улыбнулся, - Счастье, истинное счастье - облегчить мольбы страждущих для меня. - Ты не понимаешь, бродяга! - благородный старец выпрямился, - Им всё равно на тебя, они ничтожны и слабы, бояться того, что ты можешь привнести в мир. Их волнует лишь собственная власть и ничего более. - Люди слабы - всё верно, и цель моя показать им путь истинный, прокуратор, всадник... Понтий Пилат. Наместник императора на земле Иудейской вздрогнул, словно предчувствовал он приближение бури. - Твой конец будет страшен, презренный, - произнес удаляясь легат, и шепотом, - Как и мой... С грустью смотрел вослед ему безродный бродяга, сын безвестного сирийца, и правозвестник новой эры. Варраван вздрогнул, когда с него, по решению судей, сняли оковы. Громадный центурион пнул обессиленного убийцу, заставляя подняться и двинуться прочь от места казни. Никогда прежде преступника не била столь сильная дрожь - было в этом что - то неправильное, неестественное, будто он был не на своем месте. - Вот, - центурион подал ему длинное копьё на острие коего была нанизана тряпка смоченная каким-то раствором, - Если не подействует, то смерть под палящим солнцем станет для тебя избавлением. Убийца кивнул и медленно поднес тряпку к губам своего товарища по несчастью - не доводилось ему ещё видеть столь чистых людей. Тот захрипел и приоткрыв глаза, отрицательно махнул головой - терновый венец смотрелся на челе умирающего особенно издевательски. - Избавление... "Ступай с миром." - глаза Варравана расширились и он отшатнулся прочь. - Не ты приковал меня, не тебе и снимать, - чётко и складно выговорил он, - Ступай с миром, брат мой. Центурион с размаху огрел приговорённого по торсу, но тот не издал и звука, лишь ненадолго обмяк. - Поди прочь, суд ждёт тебя, пёс! Варраван уходил, и в глазах у него стояли слёзы, а сын божий продолжал улыбаться будущему великомученику вослед. - Очень скоро испытание должно завершится. Дождь, и острие копья пробивает сердце Христа.